Камера-обскура

Лиза кривит свое кукольное личико и говорит: — Может, наглотаемся каких-нибудь таблеток? Все Лизины предложения мне не нравятся. Сначала она предлагала лечь вдвоем на рельсы, под электричку. Вроде не самый плохой вариант. Но, честно, меня просто трясет от мысли, что одну из нас переедет на какую-то долю секунды раньше, чем другую. Просто представьте: лежим мы такие, держимся за руки. В ушах гремит лязг тормозящего состава, а шеи нам обжигает ледяная рельса. И мы постоянно ёрзаем, стараясь устроиться так, чтоб было удобнее. Так, чтоб всё случилось наверняка. У меня не такая уж длинная шея. Меньше всего мне бы хотелось, чтоб многотонная махина случайно превратила мое лицо — хоть и прыщавое и с уродским этим носом — в подобие «селедки под шубой». Это вот раз. И два: кто из нас ляжет условным первым номером, ближе к приближающемуся поезду? Где гарантии, что после того, как меня перерубит пополам, как дождевого червяка, Лиза не дрогнет? Убрать голову, пускай инстинктивно, в приступе паники, — секундное дело. Моя обугленная душонка уже будет висеть в метре над платформой и смотреть на весь этот бардак, а Лиза вдруг все испортит. Хорошо, скажете вы, пусть она ляжет первой. М-да? А вы не думали, что вот эту одну сраную миллисекунду после того, как ее светловолосая голова упадет на шпалы, я буду вроде как лежать и держать за руку безголовый труп? М? Вот то-то и оно. Нет, я так не смогу. Я ведь люблю Лизу. Лизу, которую весь класс зовет Живодеркой. Весь наш десятый «В» устроил нам травлю. За то, что мы типа лесбы. Ну ладно, может, изначально поводом было кое-что другое, но потом булили нас именно за то, что мы друг с другом встречаемся. Дноклы такие дноклы. В девятом Лиза мутила с Лешей Гущиным из параллели, а все наши сучки из «вэшек» хотели выцарапать ей глаза. Потому что Гущин, говоря откровенно, мальчик очень красивый. Баскетболист и чемпион области. Физручка наша на него прямо молится. Сама я с парнями ни разу не экспериментировала, но на мою бишечку Лизу никогда не обижалась за это — по Леше сохнут даже училки некоторые, понять можно. Короче, Лизе все завидовали. У них там был конфетно-букетный период какой-то недолго, а потом Лешу стали стебать его же челы из окружения, мол: ну че вы как в детском саду? когда секс? и все такое. И я тогда на переменах регулярно натыкалась на них двоих где-нибудь под лестницей, они там сосались вовсю. Леша ее прям зажимал, трогал за задницу, за грудь, лез к ней с языком. А Лиза все-таки стеснялась, было видно. Я, например, иду в столовую, прохожу мимо «аппендикса» нашего, где кабинет ОБЖ (второй год вести некому), и слышу оттуда из темноты: — Слышь, ну че ты как целка? И спустя несколько секунд оттуда выбегает зареванная Лиза. Он на нее давил, ультиматумы всякие ставил, типа, пришли нюдсы, или я тебя дропну, приезжай, пососешь, всё в таком роде. И она ему присылала, конечно, сигны делала, сиськи фоткала, попу. Он ее даже уговорил записать, как она себя трогает, лежа на софе у себя в комнате. А в новогодние каникулы родаки у Гущина свалили на несколько дней в облцентр, и она пошла к нему — лишаться девственности. Как рассказала мне потом Лиза, у Леши банально не встал. Они минут двадцать валялись и просто целовались, но у него так и не встал, он психанул, назвал ее фригидной сукой и выставил на лестничную клетку голышом, выкинул из квартиры вдогонку ее вещи. Вечером того же дня зашел с фейка в родительскую группу нашего класса в вотсаппе и слил туда все Лизины нюдсы, накидал какой-то расчленёнки с котятами и написал, что это всё тоже ее рук дело, сказал, Лиза малолетняя шлюха с хламидиозом, которая мучит животных. И самое печальное, что в это дерьмо, подогреваемое слухами от мразей из нашего класса, все поверили. Родители, учителя, вся школа. С Лизой потом даже наша директриса и психолог беседовали. С тех пор Лиза всегда сидела одна на задней парте. В столовой на больших переменах тоже перестала появляться. Пряталась в подсобке рядом с актовым залом, в слезах жевала там свои сэндвичи с ветчиной, запивая шоколадным молоком в пакетике. Там я ее как-то раз и нашла. И так вот у нас с ней всё и началось. Я просто хотела ее поддержать, — уж я-то знаю, что такое, когда на тебя смотрят, скривив в отвращении губы. Ну и я влюбилась. Лиза морщит свой носик и говорит: — Вскроем вены. Это красиво и романтично. Мы сидим на теплотрассе за жилыми бараками на самом краю ПГТ. Вокруг привычная слякоть, мусор и редкие подтаявшие сугробики. Лиза беззаботно болтает ногами. У нас в руках белые пластиковые стаканчики с бурдой — а-ля кофе три в одном, — купленные в палатке с шавухой. Мы пьем бурду и курим, передавая единственную сигарету из пальцев в пальцы. По очереди, туда-сюда. Вдох-выдох. Лиза вставляет сигарету в мои приоткрытые губы, отпивает кофе из своего стаканчика. — Если тебе не нравится вариант Карениной, то давай вскроем вены. Наша русичка (она же ведет и «литру») гордилась бы нами, если бы знала, чем мы тут занимаемся последние пару часов. Занимаемся мы тем, что вспоминаем классическую литературу, которая просто кладезь идей того, как можно самоубиться, если тебе вдруг не повезло родиться на территории русреала. Нет, серьезно, вы когда-нибудь размышляли о том, как бы вы хотели преждевременно уйти из жизни? Попробуйте, ради эксперимента. Окажется, что это не такой уж банальный вопрос. В фильмах всегда всё слишком просто: ты садишься напротив однотонной стены, включаешь на виниловом проигрывателе какую-нибудь симфонию, потом вставляешь пистолет в рот, жмешь на курок и растекаешься картиной Джексона Поллока по обоям. Быстро, просто, эффектно. Проблема в том, что в России короткоствольное оружие вне закона. Это вам не Техас. И деда-охотника у меня тоже нет, как и у Лизы. А если б и был — вы хоть представляете, сколько стоит ружье? а патроны к нему? Нет-нет, для того, чтобы уйти из жизни стильно, нужно быть богатым. Забавно, что даже моя смерть так или иначе спотыкается о тот факт, что я растиражированная в пьяном угаре нищета. «Митина любовь» отпадает. Что остается нам? Лиза вот вспомнила Булгакова и предложила передозировку. Таблетки — вроде аспирина — сразу мимо: это, как правило, мучительно. Наркотики? Мы с ней понятия не имеем, как их достать, а из знакомых юзеров только двоюродный брат Леши Гущина. Смех. Наш с Лизой вариант передознуться — случайно выпить паленой «ириски» из канистры и молиться, чтобы это оказался метанол. Я затягиваюсь, поворачиваюсь к Лизе и говорю, выдыхая со словами дым: — С крыши прыгнем? Мы обе смеемся. Тяжеловато разбиться насмерть, когда вокруг одни бараки и хрущевки. На всё родное село только две панельные девятиэтажки, и у тех в палисадниках растут двадцатиметровые ясени. Вы бы рискнули? Я, наверное, всё же выберу жить фриком-лесбиянкой, чем колясочником-инвалидом. Местные вообще уверены, что термин «безбарьерная среда» как-то связан с презервативами. Лиза болтает ногами. Говорить о смерти, планировать ее — на удивление легко и приятно. Это вполне логично, если лучшее, что может случиться в твоей жизни — это ее окончание. По драной трубе теплотрассы бежит пятнистый кот. Увидев нас, он замирает на месте, нюхает воздух, чуть пригнув к растрепавшемуся войлоку голову, потом решает, что опасности нет, и подходит ближе. Лиза-Живодерка сминает пустой стаканчик, кидает его за плечо — он приземляется в гору мусора между двумя трубами, — освобождает вторую руку, помещая сигарету в уголок губ, и протягивает руки вперед. — Кис-кис-кис. Кот подходит ближе, ближе, запрыгивает Лизе на коленки. Она гладит его по спине и чешет пушистый подбородок пальцем. — Блин, Лиза! Он же блохастый, грязный весь! Фу! Она чуть жмурится от дыма. — Теперь-то уже какая разница. Я ухмыляюсь: действительно. Спрыгиваю с трубы. У меня уже затекли ноги, хочу размять. Встаю в боксерскую стойку. Я левша. Слегка пружиню ногами и пробиваю в воздух связки. Костяшки у меня всегда ободранные. Лиза смотрит на меня прищурившись и с легкой улыбкой. Я знаю, что ей нравится, когда я так делаю. Расстегиваю черный бомбер. Рядом покосившийся фонарный столб. Фонарь не работает. Мне шестнадцать — шестнадцать лет он не работает. Две шершавые бетонные версты стоят буквой «Л». Все облеплено листовками: «цветмет дорого», «рабочий дом: гарантированно 700 рублей\сутки на руки!», «соли для ванн tg», «кодирование, рабочий метод! гарантия десять лет» и все в этом духе. Выбираю место, где объявлений побольше и они налеплены одно на другое слоями. Бью туда, как по груше: левой, правой, левой. Волосы лезут в глаза, они у меня не такие длинные, чтобы можно было убрать за ухо — укладываю их пятерней, ото лба. Боковым зрением вижу, что Лиза закидывает ногу на ногу, чуть облокачивается на выставленную руку, склоняет голову набок. Кот уже убежал. Лиза с интересом смотрит за мной и курит. Пальцы у нее такие длинные и тонкие, она всегда так изящно держит в них сигарету — одними кончиками, — что мне вообще непонятно, как та не падает. Я всегда говорю ей, что узнала бы ее руки из миллионов. Она говорит — что узнала бы мои. Костяшки у меня всегда ободранные, угу. С самого детского сада меня всегда принимали за мальчика. Я на мальчика совсем не похожа. Они мне противны. Когда я стала встречаться с Лизой, в классе меня стали обзывать бучихой и ковырялкой. Дома я загуглила, что это значит. Рыдала, куда же без этого. Бред собачий. Может, мои волосы не до поясницы — как у Лизы. Может, я могу и по лицу съездить — когда пристают к тем, кого я люблю. Но внутри я такая же хрупкая и уязвимая, как и любая девушка. Когда мы с Лизой возвращаемся с перемены в класс, а все наши учебники и тетради исчирканы каракулями, или когда после занятий в пакете со сменкой мы находим засохшее собачье дерьмо, вы думаете мне не обидно до слёз? Лиза тушит окурок об оголившийся кусок трубы. — Ну хватит, иди сюда. Я одергиваю задравшиеся рукава, иду к нашему месту, сажусь. Лиза берет мою руку, подносит к своему лицу, смотрит на выступившую кровь. Обхватывает теплыми губами сначала одну ссадину, потом другую… — Не надо. Можно всякие болячки подхватить. Лиза берет мою другую руку и делает то же самое. — Теперь-то уже какая разница. Мы вспоминаем Островского. Грозу. Снова смеемся. В нашей местной речке-вонючке воды — по пояс. «Утопиться» — вычеркиваем. Лиза выпрастывает бледную руку из рукава, протягивает вперед, как будто подает ее медсестре для наложения жгута перед забором крови, ведет черным лакированным ногтем другой руки от сгиба локтя к запястью. Я вижу каждый сосудик под ее полупрозрачной кожей. — Давай вскроем вены. Я в сотый раз объясняю ей, что это невозможно. Как она себе это вообще представляет? Типа, мы вдвоем заваливаемся к ней домой, я с порога говорю что-нибудь вроде: «Здрасте, теть Лен! Здрасте, баб Зин! Мы сейчас в ванную вдвоем, будьте добры, не беспокоить нас хотя бы полчасика». Не-а. Как в голливудских фильмах не выйдет. Холодная бритва, алая вода — вот этого всего не будет. Не будет рассыпанного в раковине аспирина. Не будет черных волос на белом мраморе. Что будет: две мертвые школьницы в паленых шмотках с рынка. Одна — в ванне с ржавыми потеками и сколотой эмалью. Другая — прямо на грязном кафельном полу. Потому что метраж такой. На несуразной зеленой плитке останутся бурые отпечатки рук, потому что сперва ты начнешь в панике хвататься за все подряд. Склизкая пластиковая шторка будет вся в блевотине, потому что одну из нас обязательно стошнит при виде развёрстого предплечья. Я говорю: после того, как из меня выйдет толчками литра полтора–два крови, я потеряю сознание. И упаду головой в стиральную машинку «Zanussi», которая стоит под раковиной. С батареи на меня, скорее всего, упадут чьи-нибудь протёртые трусы размера XXL. В дверь, наверное, начнут колотить — потому что шум. Цирк, да и только. Лиза соглашается. — Можем где-нибудь на улице. Не хочу. Это долго и больно, и некрасиво. Я говорю, мы умрем, а все дноклы еще неделю будут кидать друг другу в личку фотки наших нелепых тел, которые найдут где-нибудь на обосранном собаками пустыре. Вешаться? Ну, аналогично. Дома не повесишься. Тем более сразу вдвоем. На улице вешаться — гарантированно попадаем в «Подслушано | Задрищенск». Лиза как-то обреченно вздыхает. Я успокаиваю ее: мы что-нибудь придумаем, обязательно. Она тянется ко мне. Ее рот мокрый. Парфюм у нее пахнет чем-то фруктовым. Яблоками? Духи от Донны Каран нашли свой путь в Южный федеральный округ, на теплотрассу. Под глазами и на переносице у Лизы розовый румянец. Вот как у «антоновки». Когда Лиза целуется, глаза она не закрывает. Я это знаю, потому что тоже не закрываю. Наверное, со стороны выглядим как две аутистки. А еще она так мило морщит свой миниатюрный нос. Не могу удержаться, всегда прикусываю этот носик за самый кончик, в шутку, конечно. Она так забавно втягивает голову в плечи, как будто ей щекотно. И жмурится. И тогда видно, какие длинные-длинные у нее ресницы. У меня таких нет, по сравнению с Лизой я уродина. У меня широкое лицо, большой нос, прыщи на лбу. Если я говорю об этом Лизе, то она злится. Она считает, что я нереально красивая. Она, конечно, врет, впрочем, меня это не сильно заботит. Главное — она меня любит. А я люблю ее. Лиза вдруг вскакивает с места и кружится, всколыхивая полами юбки мертвый сорняк вокруг. — Я придумала! Придумала! — Она кружится, разведя широко в стороны руки. — Угарный газ! Мы надышимся угарным газом!

*

Брата Лизы зовут Дима. Он старше ее на десять лет, у него уже жена и ребенок, а еще — у него есть машина. Но, что важнее всего, у него есть гараж на стоянке. В свой Последний День мы обе одеты так, как будто нас придут фотографировать для школьного альбома. Я даже погладила джинсы, а у Лизы очень красивый мейк: губы, глаза — вау. Но только в школу мы не идем. В час тридцать дня мы стоим на пороге у Диминой квартиры. Пальчик Лизы давит кнопку звонка. — Он вообще дома? — спрашиваю я. — Конечно, — улыбается Лиза. — Мы с ним договорились еще вчера. Через минуту дверь наконец открывается. На пороге Лизин брат. Небритый, в халате. На указательном пальце у него висит связка ключей с брелоком сигнализации. Дима звучно чешет через махру живот другой рукой и спрашивает, не хотим ли мы зайти. — Наверное, нет, — говорит Лиза и перехватывает у него ключи. Дима зевает. — Чур бензин не нюхать, — говорит он со смешком. — И не заляпайте мне там обивку. — Чем? — спрашиваю я. — Ну, — Дима краснеет, — чем, блин, чем… Я ж понимаю, чего вам там надо. Дома-то всегда народу полным полно, кхм… — Он подмигивает Лизе. Лиза опускает ключи в карман. Они дребезжат где-то в недрах куртки. — Спасибо, братик. В этот момент мы уже собираемся уйти, но тут Лиза будто что-то вспоминает. Она долго глядит на брата, прямо в глаза. «Я тебя люблю, Дим», — говорит она вдруг и спешит отвернуться. И мы все-таки уходим. Стоянка у нас одна-единственная на весь наш славный ПГТ. Огромная, надо сказать. Мы проходим КПП под лай здоровенной дворняги в будке, идем по главной дороге, потом сворачиваем на нужную нам линию. Я знаю, что где-то левее на крышах гаражей у пятиклашек «база», они там нюхают газ для зажигалок и взрывают петарды, а местные мужики, которые внизу ковыряются в своих ржавых вёдрах, периодически гоняют их оттуда, с переменным успехом. На нашей линии людей практически нет, только трое мужиков за сорок на самом повороте тусуются в одном из гаражей: ворота нараспашку, из серо-голубой «четырки» играет шансон, они сидят за небольшим столиком и режутся в домино, на полу лежит несколько пустых коньячных бутылок. Нам в самый конец, прямо к кирпичной стене-разделителю. Мы проходим мимо и киваем завсегдатаям. Я их не знаю, но лица примелькались. Останавливаемся возле нужного гаража, Лиза отпирает навесной замок. Внутри гаража темно, пахнет бензином и промасленными тряпками. Пока я разбираюсь с машиной, Лиза достает из рюкзака банные полотенца и затыкает ими все щели в помещении. Одно полотенце она вешает на зарешеченное вентиляционное отверстие в углу под потолком, два других — кладет под ворота. На маленькой двери, вырезанной в одной из воротин, — мы через нее зашли — есть перфорационное отверстие в том месте, где вешается замок. Через эту дырочку в полумрак гаража льется снаружи солнечный свет и проецирует на противоположенной стене перевернутое изображение стоянки. Прямо камера-обскура. Я сосредоточенно воюю со старым замком зажигания, пытаясь завести двигатель, а Лиза в это время осматривает помещение. — Нужно заткнуть чем-нибудь. — Она кивает на дверь. — Забей, — говорю и показываю ей рукой на стену. Тогда она тоже замечает эту игру света и тени. Улыбается. Наконец мы садимся на заднее сидение старенькой «Тойоты». Лиза — слева. Я — справа. Машина слегка вибрирует на холостых оборотах. Отсчет пошел. Лиза берет меня за руку и крепко сжимает. Я в ответ целую ее в губы. Ядовитый газ начинает заполнять помещение. Бензиновый выхлоп на 78% состоит из азота. Совсем как атмосферный воздух. В двухатомном азоте нет ничего страшного. Когда бензин окисляется и сгорает, то самым опасным для человека, помимо канцерогенов, является угарный газ. Его выделяется не так много — всего 1-5%, в зависимости от типа двигателя и марки бензина. Всё это я накануне прочитала в википедии. Так вот, угарный газ сам по себе не имеет запаха или цвета. Он — незаметный убийца. Если его концентрация в воздухе превышает всего 0,1%, то вдыхающий такой воздух человек умирает в течение часа. Но в нашем случае всё будет быстрее. Это будет приемлемая смерть. Без грязи и без мучений. Мы просто потеряем сознание и уснем. Лиза большая молодец. Она ведь все придумала. Пока сидим и ждем, я включаю на телефоне заранее заготовленный плейлист. Там двенадцать треков, но мы рассчитываем оказаться в аду ближе к концу четвертого. Мы долго с ней спорили накануне, выбирая песни. Вообще-то мы такое не слушаем, но сошлись во мнении, что умирать от удушья лучше всего под какой-нибудь шугейз. В шипящих перегруженных гитарах есть что-то, напоминающее сухие хрипы спазмирующей носоглотки. Лиза выкладывает на стене в вк большой прощальный пост, где мы проходимся катком по всем уебкам, которые отравляли нашу жизнь. Потом пишет более лаконичное сообщение в твиттер: «XOXO cya in hell, faggots, ня». Сперва мы планировали застримить всё в тикток, но потом подумали, что это будет уныло и совсем не похоже на эффектный дайверский бултых с балкона, спиной вперед и под трек ЛСП. Двери машины открыты, в помещении стоит едва заметное белесое марево. Честно, если бы не омерзительный запах бензина и синтетической обивки, это была бы смерть класса люкс. Ну, и мы, конечно, не в «Астон Мартине». Заканчивается третий трек, из динамика звучат первые аккорды «Be Quiet And Drive», Лизина ладонь лежит у меня на колене, и сейчас она впивается ногтями в мое бедро. Я обхватываю ее за плечи левой рукой, она кладет голову мне на грудь. Мы сидим и смотрим через лобовое стекло на светопредставление на стене, на перевернутый мир. Наша маленькая газовая камера. Наша камера-обскура. Глаза у меня слезятся, во рту кислый вкус подступающей желчи, словно последние полчаса я лизала пальчиковую батарейку. Меня тошнит. Я понимаю, что концентрация газа высокая. Скоро все закончится. Лиза поднимает голову, смотрит на меня и дрожащим голосом говорит: «Мне страшно. Я не хочу». Ее веки закрываются, и она без сознания падает на мои ноги. В голове у меня странно рябит и колет тысячами иголок, будто я отлежала сами мозги, перед глазами плывут цветные пятна. Последнее, что я вижу перед смертью, — яркий свет, будто кто-то резко распахнул железные ворота.

*

Удивительно, но похоже, я все-таки в Раю. Все вокруг такое слепящее, белое, даже шум в ушах — белый. Откуда-то издалека до меня доносятся голоса, будто я лежу на дне бассейна, и кто-то зовет меня с бортика. Я моргаю, и мир приобретает очертания, расфокус немного уходит, яркие боке стягиваются в резкие точки. Я лежу на облаке, и меня со всех сторон обступают ангелы, толкаются, галдят. Кто-то хлопает меня по щекам, задирает веки. В мои руки тычут иголками. Забавное чувство: я дышу — будто не сама, будто кто-то дышит за меня. Надо мной нависает кто-то большой и сверкающий. Архангел Михаил, догадываюсь я . — Очнулась? Очнулась? Сколько пальцев показываю? — Он говорит: — Знаешь, как тебя зовут? Дыши. Вдох, выдох. Давай, вдох, выдох. Старайся, ты больше не на ИВЛ.

*

Лизу похоронили неделю назад. Мама показывала мне фотографии на телефоне. Я тоже хотела присутствовать, но мой лечащий заявил, что это исключено. «Мы положили в гроб твою записку», — сказала тогда мать, толкая мою коляску по коридору отделения токсикологии. От вдыхания ядовитых паров у меня развилась нейродегенерация, и теперь я полностью парализована ниже пояса; к голени у меня привязан мешок-мочесборник. Несколько дней назад меня навещал наш класс вместе с классручкой. Не помню, что они говорили. Кажется, извинялись. Все мои мысли о другом: скорее бы меня выписали. Рано или поздно меня выпишут, и я отправлюсь домой. Скорее бы уже это случилось. Она ведь там одна, совсем одна. Моя бедная, бедная Лиза.