work of art.

***

      — Ты так и не объяснил, куда мы едем, Сонхун, — Джеюн не возмущается, но всё то же, что и час назад, неведение его напрягает и совсем немного раздражает. Он усаживается в автомобиль, заранее вызванный младшим, и осторожно закрывает за собой дверь. — Почему о важных мероприятиях я узнаю в последнюю очередь?       — Так вышло, извини.       Сонхун, уже усевшись рядом, кивает головой на вопросительный взгляд пожилого мужчины-водителя, отражающийся в зеркале, и поворачивается к Джеюну, всё ещё ждущему ответов на его многочисленные вопросы, поток которых начался ещё до приезда машины.       — Мы едем на открытие выставки господина Кима. Он покажет нам коллекцию, которая, как было сказано, грозилась остаться в черновиках. Многое не дописано, многое почти зачёркнуто, ну… в общем, как было написано в приглашении. Тем не менее, жизнь он им оставил.       — Надеюсь, я правильно понимаю, о каком Киме идёт речь, — бросает в ответ Джеюн, на что ответа не получает. Впрочем, ему это и не нужно.       Будет достаточно того, что он едет в круг наверняка знакомых лиц, среди которых есть близкий ему человек — Пак Сонхун. Статус всё ещё имеет значение, потому его подкрепление очередным мероприятием лишним не будет, — Юн придерживается своей позиции, поэтому будет делать заинтересованный взгляд, даже если картины окажутся запятнанными творениям пятилетки. И ведь он действительно так считает, стоит ему появиться на выставках далёких друзей, которые, кажется, кисть держали всего пару раз. В этом Юн совершенно не видит искусства.       Сонхун, отвлекаясь на вычищенное до блеска окно, разглядывает мелькающие высотки и огромные баннеры, некоторые из которых режут глаза ярким свечением. Он не думает ровным счётом ни о чём, что могло бы озадачить или смутить, но совсем немного волнуется, потому что из дома не вылезает уже неделю. Или около того — счёт времени никто и не ведёт. Ему почему-то неловко возвращаться в это общество, в котором неприятный запах крысиного помёта ощущается за пару-тройку метров. Славно, что девушки продолжают использовать приторную туалетную воду, забивающую слизистую носа, а юноши — терпкие одеколоны.       Машина подъезжает к зданию. Джеюн удивлённо крутит головой по сторонам, стараясь осмотреть как можно больше от площади громадины, стоящей на окраине города. Он, даже не будучи ребёнком, поражается таким вещам, потому что прежде подобного не видел; Сонхун же равнодушно осматривает открытые двери, приглашающие внутрь, и почему-то торопящихся людей, пересекающих широкие, лакированные ступени.       Выходя из машины, юноши кланяются встречающимся на пути людям и осторожно улыбаются, боясь показаться чересчур приветливыми. Такой наглости они избегают, поэтому спешно поднимаются по лестнице, держась рядом, и поправляют верхнюю одежду.       В первом и основном зале собирается огромное количество гостей — господин Ким явно не жалеет приглашений и собственных сил на то, чтобы все вечер и ночь терпеть этот гул. Сонхун, пусть и не испытывает как такового недовольства, всё равно скептично относится к каждому присутствующему, кто ему наверняка не знаком.       — Господин.       Позади появляется небольшого роста мужчина в чёрных перчатках, выбивающихся из его идеально белоснежного образа, и протягивает руки вперёд — хочет забрать верхнюю одежду в гардероб, расположенный не далеко от выхода. Сонхун скидывает с плеч тёмное пальто и ждёт, когда с подобной просьбой обратятся к Джеюну, осматривающему пустые белые и серебристые рамы на стенах.       Юн, отдав и своё пальто мужчине, юрко проскальзывающему через толпящихся гостей, продолжает оглядываться с интересом (правда ли ему интересно — неясно) и, как только замечает тощего официанта, уже разносящего на серебряном подносе шампанское, выхватывает два фужера.       — Ты ведь будешь?       — Не откажусь, — коротко улыбнувшись, Сонхун берёт протянутый фужер в руку и делает небольшой глоток. Сладковатый привкус абрикоса не говорит ему о виде игристого вина, потому что алкоголем он увлекается лишь в меру, которую сам себе и устанавливает. Впрочем, всегда как-то строго ограничивает себя определёнными сортами вин или чего покрепче, если сильно хочется.       — Просекко, — Джеюн делает заключение вслух, будто бы предвещая все вопросы друга, усмехнувшегося и нахмурившего брови от попытки угадать, что налито в посудине.       Отвлекаясь на пролетающий в чужих руках поднос с небольшими закусками из красной рыбы, Юн утягивается за девушкой-официантом и как-то зверски на них накидывается, грозясь попробовать всего понемногу. Сонхун же сдерживает глупый смешок, прикрывая рот фужером: вокруг слишком много важных людей, перед которыми нельзя падать в грязь. Белый костюм он ведь не для этого надел.       Взгляд снова падает на посеребрённые рамки, будто выкраденные из прошлых веков, и Сонхун склоняет голову к плечу, облизывая губы, — задумывается, но, стоит ему услышать резкий хлопок подключённого к системе микрофона, тут же вскидывает плечами.       Из мыслей приходится выскользнуть.       На небольшой возвышенности, явно имитирующей в этом зале сцену, стоит мужчина в белом костюме — на его пиджаке забавно отсвечивает чёрный карман-обманка, в котором прячется сердце. В руках у него — микрофон, который напугал точно всех дам и добрую часть господ, а на лице — очевидно натянутая улыбка, мало скрывающая тревожность в уставших глазах.       Его можно понять — Сонхун даже сочувствующе кивает головой и больше не подносит полупустой фужер к губам, желая выслушать приветственную речь. Однако ничего нового он там не слышит: всё то же имя, что и год назад, всё та же речь, которой почему-то многие восхищаются. Из нового разве что концепция, умело выдернутая из предыдущей выставки. Сонхун даже не запоминает название сегодняшнего мероприятия и надеется, что не вспомнит в ближайшее время. Это ему ни к чему.       Господин Ким даже объясняет выбранный на сегодня дресс-код: говорит о том, что белый цвет — это новый лист, который как правило многие бояться испачкать, а чёрные элементы образа — уже исписанная часть. Впрочем, говорит это водянисто: с элементами философских мыслей, которые почему-то посещают его голову, и прочей ерунды.       Сонхун всё же роняет взгляд себе под ноги и понимает, что исписан на добрую половину из-за чёрных брюк, немного расширяющихся к ступням, и таких же глянцевых туфель. На широких плечах красуется белый приталенный пиджак, надетый на голое тело. Серебряные браслет и колье приятно охлаждают бледные запястье и шею.       Просто, но по теме.       Когда эта нудная речь, по ощущениям продлившаяся целую половину от часа, заканчивается, а Джеюн с масляными из-за закусок губами как-то незаметно оказывается под боком, толпа подходит ближе к сцене — для особо заинтересованных там выдают чёрно-белые карты, в которых указана очерёдность посещения всех залов. Их здесь, как предполагает Сонхун, херова туча — по-другому не скажет.       — Без карты собираешься идти? — негромко спрашивает Юн, немного наклоняясь ближе к младшему и снова облизывая губы, на которых ещё минут сорок назад красовался блеск, а теперь красуется только тонкий слой масла. Поведение друга забавит.       — Конечно. Зачем мне она? Как-то не горю желанием толпой ходить. — Сонхун пожимает плечами и прячет руку в карманах, не зная, куда девать теперь пустой фужер и куда убежали все официанты. — А ты что думаешь?       — Я уже ухватил одну. Интересно поглядеть, какой в этом смысл, — усмехается Джеюн и надеется, что не многие вокруг его слышали, иначе косых взглядов, недобро направленных на него одного, не избежать. — Может быть, даже я уловлю эту тонкую нить.       Играет — конечно, а что ему ещё делать, ведь современное искусство находится где-то за пределами его личной галактики, созданной на подкорке сознания. К этому пониманию придётся идти пешком: долго, больно и муторно. Джеюн не горит таким желанием, поэтому продолжает льстить и лепить из себя, очевидно, шута.       — Увидимся на выходе, — салютует старший и спешит смешаться с толпой, больше похожей на кляксу разлитого молока, а после покрепче хватается за глянцевую карту.       Сонхун же успевает разве что поджать губы и приподнять фужер, чтобы попрощаться в ответ. Но его практически не замечают — не то чтобы ему это очень нужно, конечно. Он, оглядевшись по сторонам, находит кучку из небольших столиков, на которых уже красуются пустые бокалы и тарелки, поэтому незамедлительно оставляет посудину там. Вторую руку теперь тоже прячет в карман — так удобнее.       На небольшой сцене остаётся господин Ким, что-то увлечённо рассказывающий двум дамам, видимо, особенно заинтересованным его творчеством — хотя, конечно, другой вариант, который моментально всплывает в голове, более вероятен. Им хочется узнать хоть что-нибудь о мужчине с пустым безымянным пальцем — он давным-давно сошёл с обложки журнала, а теперь так легко разгуливает в собственной огромной галерее, купленной при помощи финансирования отца.       Конечно, этих дам творчество мало интересует.       Сонхун, как-то тяжело выдохнув, уходит от собственного одиночества и прячется в зале под номером два, планируя не толкаться локтями с особенно желающими глянуть всё повнимательнее, чтобы оставить хоть какие-то впечатления о сегодняшнем вечере. Сонхуна же пока мало впечатляют всё те же белые рамы, в которых этим незаконченным работам почему-то тесно — другой реакции тела, которому вдруг становится душно, на эти картины не следует.       Полупустые холсты весёлыми не выглядят. На некоторых Сонхун замечает всего пару штрихов и усмехается — и на это пришли поглазеть?       Бездарно.       Эта пара штрихов могла бы стать и его собственным успехом, будь он более заинтересованным в искусстве, однако таковым он не является, да и нет у него в планах пункта «создать себе образ горе-художника». Не за чем ему это всё — лучше продолжит перебегать с обложки одного журнала на обложку другого, пользоваться популярностью среди девушек, которые его вовсе не интересуют, и просто быть красивой оболочкой без тучи достижений за спиной.       Сонхун пока не собирается жаловаться на то, чем занимается, — периодически жалуется разве что его отец, но это не та тема, которую принято поднимать при знакомстве с Пак Сонхуном. Ему это совершенно не нравится.       Оглядевшись по сторонам вновь, он хмурит брови и довольно быстро покидает этот зал, желая ознакомиться с чем-то более стоящим или хотя бы с чем-то менее пустым, чем то, что он только что увидел. За стеклом в этом втором зале не прячутся ни лица, ни силуэты, ни живописные очертания природы — просто-напросто ни-че-го.       Однако следующий зал радует больше: в пределы серебристых рамок заключены какие-то черновые варианты и попытки этого господина Кима нарисовать сухоцветы — все они прикреплены тонкой полоской бумажного скотча к полотну для того, чтобы показать, что вообще пытались изобразить. Сонхун даже рад, что видит не детские каракули, а действительно красивые сухоцветы, а самое главное — реально похожие на оригинал.       Удовлетворённо хмыкнув, Сонхун боковым зрением замечает мелькнувшего в коридоре официанта, который неспешно несёт серебряный поднос с полными фужерами игристого. Кажется, теперь он понимает, зачем здесь столько алкоголя, ведь творчество господина Кима не оживает на трезвую голову.       Выйдя из комнаты, заполненной сухоцветами, он подхватывает пальцами хрупкую посудину и кивает официанту в качестве благодарности; парень (насколько позволяет забитый поднос) кланяется в ответ. Перед глазами показывается лестница, ведущая на второй этаж — там наверняка комнат не меньше, чем здесь. Сонхун решает упустить всё веселье, идущее за ним по пятам чужими разговорами, и просто уходит дальше. Остальные комнаты здесь его не интересуют.       Однако этажом выше открываются только два огромных зала, а между ними тонкой полосой ползёт коридор.       Сонхун, сделав глоток игристого и подойдя к дверным проёмам, заинтересованно заглядывает в один из залов — там красуются большие бледные рамы с незаконченными портретами.       Неплохо.       Хмыкнув, он проходит внутрь и вздрагивает, стоит ему заметить напротив одной рамы юношу — он, будто уткнувшись носом в практически пустой холст, даже не реагирует на чужое присутствие. На нём — белый пиджак с большим вырезом на спине и белые брюки, подчёркивающие стройные ноги. Единственная чёрная деталь на нём — шёлковая ленточка, повязанная вокруг шеи.       Сонхун неспешно осматривается, стараясь шагать негромко, и попивает шампанское — губы оставляют липковатый след на стекле. Взгляд то и дело цепляется за неподвижно стоящего парня — портреты, застрявшие в рамках, остаются без должного внимания. Сонхун даже толком не разбирает лиц, пусть и замечает знакомое — лицо господина Кима, оторванное от туловища. Но никаких мрачностей — просто незавершённая работа.       Бледная спина, открытая отсутствием ткани, манит больше маслянистых голов — Сонхун просто не может не подойти.       — Не знал, что на этой выставке шедевры сходят с холстов, — негромко. Юноша усмехается, но голову поворачивать не спешит. В ответ следует колкое:       — Не знал, что на этой выставке есть люди из чёрного списка.       Сонхун, прижимая к губам фужер, сдерживает тупую улыбку (потому что никакого чёрного списка не существует), а после поднимет голову к большой раме, в которую заточён порванный лист с кусочком чужого лица.       — Я эти губы узнаю из тысячи, Ким Сону, — указывает на холст, не боясь провести пальцем по стеклу; отпечатки слегка замыливают изображение. — И эту спину тоже. Хорошо выглядишь, кстати.       — Спасибо, Пак Сонхун, — делает акцент на имени, будто сейчас это имеет большое значение.       Однако это не имеет значения уже больше года.       — Недавно видел тебя на баннере. Новый контракт?       — Конечно, — кивает Сону, наконец поворачивая голову в сторону Сонхуна, а после складывает руки на пояснице. Движения у него ленивые, неохотные. — Зачем мне оставаться в той среде, где всё напоминает о прошлом? Новый бренд заботится обо мне, этого достаточно.       — От воспоминаний не убежишь.       — Знаю, но я и не собирался бежать от них. Санхёк-хён думал, что это поможет от них убежать, но… — и пожимает плечами, снова глядя на свои губы на картине.       Два года этому полотну, но Санхёк до сих пор не может к нему вернуться (да и уже вряд ли вернётся). Сейчас Сону бы тоже не рискнул возвращаться к тому, что было два года назад.       — Но я не жалуюсь. Мне нравятся новые люди, новая атмосфера и мой новый образ. Сейчас это похоже на настоящего меня.       Сонхун, присев на корточки, ставит фужер с недопитым игристым на мраморный пол и снова вытягивается в полный рост, отдёргивая приталенный пиджак вниз. Его взгляд бегает по чужому профилю — он выглядит так же, как выглядел всегда. Однако на бледном лице теперь нет улыбки — той ласковой улыбки, которую Сонхун получал с утра и перед сном, во время свиданий и случайных встреч.       — Хватит смотреть на меня, — тихо говорит Сону, стараясь не разносить свои слова за пределы пустого зала — эхо здесь сильное.       — Почему?       — Ты ведь… — вздыхает; Сону бледными пальцами касается шёлковой ленточки на шее, расслабляя её хватку, — не на меня пришёл смотреть, Сонхун. Я не картина и не красивая оболочка. Это выставка, и я не её часть. Я такой же гость.       — Может быть, именно ради тебя я вообще сунулся сюда, — эти слова заставляют Сону снова повернуть голову в сторону Сонхуна. Пустые глаза вдруг снова загораются. — Ты же знаешь, я не люблю то, что делает твой брат. Санхёк… в целом специфичный деятель искусства.       — Зачем приходить сюда ради меня? Соскучился?       Но Сону снова нападает, пытаясь защитить самого себя. Ещё чуть-чуть — и начнёт скалиться или выпустит когти, чтобы разорвать чужой белый пиджак в клочья.       — Может быть. А ты по хёну совсем не скучал?       Чёткого ответа Сону даже не даёт — крепко держит его при себе, где-то там, в голове, куда Сонхун залезть не сможет (он никогда там даже не был).       Осторожно подойдя ближе, чтобы не спугнуть окончательно, Сонхун обнимает ладонью бледное лицо, проводя большим пальцем по тёплой щеке — поддатый алкоголем, он впервые за год пятнает кожу Сону прикосновениями.       А Сону почему-то даже не толкает его в грудь, не просит убрать руку и не рычит — совсем ласковый котёнок.       — Сюда могут прийти, — почему-то говорит он и почему-то даже делает шаг навстречу, поднимая голову.       Но Сонхуна уже мало волнует чужое присутствие, которое сможет вписаться в их с Сону рамки. Он, сокращая едва ли существующее расстояние между ними, целует теперь не нападающего Сону в губы — целует так, чтобы напомнить себе об этих губах, о которых, на самом деле, даже не может забыть.       Они оба, будто замершие наброском на холсте, целуются неспешно, осторожно: Сонхун боится отогнать, а Сону — растаять и расстегнуть пуговицы на своей душе; боится обнажить прошлые ощущения.       Наверное, поэтому он и отстраняется первым, облизывая губы, которые покалывает от привкуса игристого. А после, когда Сонхун перестаёт касаться тёплой щеки, виновато смотрит на хёна — так, будто извиняется не за поцелуй (хотя не он начал), а за всё то, что между ними вообще было.       — Я пойду, хё… Сонхун, — пристыжённый моментом Сону спешно удаляется из зала портретов.       Сонхун, оставшись в глухом одиночестве и обернувшись на дверной проём, неохотно провожает бледную спину взглядом и снова хватается за фужер с шампанским. Давно разбитое сердце им не склеишь — знает, пытался, — однако ощутимую боль в груди приглушить помогает.       Оборачиваясь на картину, он понимает: их совместный черновик тоже не станет полноценным шедевром — тоже будет висеть на подобной выставке, но никто так и не возьмётся за его завершение.