and only felt good while moving

я хотел быть желанным, и он был так красив;

целовал, не открывая глаз, и доставлял истинное удовольствие лишь тогда, когда двигался.

I. ВИСКИ И ПОЦЕЛУИ ДЛЯ ВСЕХ.

       На полу в комнате Питера, в самом начале июля, Джеймс вкладывает в руку Сириуса лето, накрывая его пальцами. На левом запястье у него огромные часы с черным кожаным ремешком; раньше они принадлежали его отцу, а до этого — отцу его отца. Золотая оправа поблескивает в пыльном послеобеденном солнце.        Джеймс поправляет очки костяшками и отодвигается от Сириуса. Вертит в руках бутылку пива, делая полный круг запястьем, а потом говорит:        — Погнали. С днем рождения. С Рождеством.        Сириус разгибает пальцы, исследуя содержимое ладони, и обнаруживает, что лето похоже на плохо скрученный косяк. Боже. Надо запретить Джеймсу крутить косяки. Электрический вентилятор на столе Питера бряцает, и Сириус чувствует, как поток воздуха колышет его волосы и слегка задирает рукав футболки.        — Замечательно, — говорит он. — Твой косяк похож на садового слизня. Как ты умудрился проебаться и здесь?        В отместку Джеймс пихает его в ногу, но он босой, так что Сириусу даже не больно. — О, я понял. Вижу, тут одни критики собрались, да? — Смотря на это? Да, — влезает Питер, разглядывая косяк в руках Сириуса. — Давай в следующий раз этим займется кто-то из нас. На проигрывателе возле шкафа крутится одна из пластинок Пинк Флойд, которые есть у Питера; каждая песня длится где-то полчаса, и все они ужасны; когда Сириус закрывает глаза, то под веками пляшут пятна Роршаха. Он понятия не имеет, на что они похожи: может, на мотылька, а может, на что-то с рогами. Он вновь открывает глаза. Старомодные белые кружевные занавески, обрамляющие окно, колышутся на ветру, искусственно созданном вентилятором. — Будешь жаловаться, когда начнешь платить, — говорит Джеймс. Он запрокидывает голову, встречая потолок ленивой улыбкой. Это редкие улыбки. На его шее блестят капельки пота. — Или вот, еще лучше. Крути их, как хочешь, если платишь за них. Можешь хоть километр скрутить. Или заворачивай в туалетную бумагу. Бля, хоть в порнушные журналы, которые валяются у Питера под кроватью, мне плевать. Питер заливается краской, покрываясь красными пятнами. — Перестань шариться по моим вещам. Я отменю тусовку в субботу, не буду никого звать. — Как будто ты откажешься от возможности попытаться залезть в трусы к МакДональд. Сириусу кажется, что последняя песня еще не закончилась — или, может, она перетекла в новую, а он и не заметил. Такое происходит чаще, чем ему бы хотелось. Следующую реплику Джеймс обращает к Сириусу. — Давай, подкуривай. Даже не знаю, где мы будем брать траву, когда уедем. — В Оксфорде. Травку можно достать везде. Просто не надевай часы — похож на мажорчика. Если они не дураки, то точно накрутят цену. — Сириус зажимает слизне-косяк между зубами, ищет зажигалку в кармане. Щелчок-шипение, и лето горит, грязно. Питер вытягивает ноги, запинывая что-то под кровать. — Лили придет в субботу с другом, — заявляет Джеймс. Он опускает голову, будто это что-то очень важное, и многозначительно смотрит на Сириуса. Сириус притворяется, что не замечает. — Кто-то… вроде какая-то девчонка из старой школы. Иногда Сириус задается вопросом, а не от травки ли у него жмет в груди, не от нее ли ему кажется, будто грудь разрывают на части, вот как сейчас. Иногда этого достаточно, чтобы ему захотелось бросить. Иногда этого достаточно, чтобы ему захотелось что-то сказать. Он медленно выдыхает, утыкаясь взглядом в подергивающиеся занавески, за ними разливается ослепительно голубой. Солнце — лишь маленькая белая точка. Выглядит съедобно. — Ладно, — говорит Сириус. — Если она хочет.

x

Он стоит у входа в дом Петтигрю, ночная жара хватает его широкой ладонью за шею: привет-привет. Сириус прижимается к стене, чтобы обойти незнакомого ему скинхеда и пройти к входной двери. Скинхед пьет что-то из соусницы матери Питера. Последние четыре часа Джеймс безостановочно всовывал пластиковые стаканчики — в каждом был ликер, по вкусу напоминающий неоновые вывески в безакцизных магазинах — в руки Сириуса, и Сириус еще не знает этого, но, возможно, именно по этой причине он не может вспомнить имя первого парня, в которого он попытается влюбиться. Лили однозначно упоминала его имя в коридоре, когда пришла с ним — если Сириус правильно помнит, то примерно так выглядит процесс знакомства. Он не думал, что друзья Лили Эванс выглядят так. Вообще, взглянув на него краем глаза, Сириус подумал, что это вешалка. И только посмотрев на парня как следует, Сириус думает о его ресницах, о кривом белом шраме, рассекающем его верхнюю губу, и это напоминает Сириусу колючую проволоку; напомнило тогда, и продолжает напоминать даже сейчас. После этого Сириус вообще перестает смотреть на него. Он не выглядит как кто-то, кого они представляли на месте друзей Лили Эванс. Сириус не уверен, кто он такой. — Я должен был быть девчонкой? Когда парень подает голос за спиной Сириуса, он впервые познает ощущение, которое испытывают люди, когда говорят «я из кожи чуть вон не выпрыгнул»: он и пуля, и пистолет. Сириус подается вперед, уперев руки в колени, волосы лезут ему в рот, и на секунду Сириусу кажется, что его сейчас вырвет. Все идет кругом, вертится как мельница из блестящей фольги. Фонари выглядят зловещими и желтыми. Как кошачьи глаза. Сириуса, однако, не тошнит. Вместо этого он ругается себе под нос, а потом выпрямляется и разворачивается. Друг Лили с его мягким колюче-проволочным ртом прислоняется к двери гаража Петтигрю и смотрит на Сириуса. На гаражной крыше торчит уличный жужжащий фонарь, облепленный мертвыми жучками, и в его свете ресницы парня выглядят еще длиннее, они парят над его щеками как паучьи лапки. Что-то в нем кажется невероятно хрупким. Ранее в коридоре Лили объясняет ему: это мой парень Джеймс. К тому времени Сириус уже довольно пьян, и ему кажется, что глаза Лили мерцают как мигалки скорой. Нет… да, ему точно кажется: глаза Лили не голубые. Лили окидывает его взглядом и делает долгий, протяжный вдох сквозь зубы, будто готовится сообщить какую-то неприятную новость: это был сердечный приступ. Я сбила твою кошку. Это друг Джеймса, Сириус. Который из частной школы… помнишь? — Эм… извини? — говорит Сириус, делая шаг к нему. Парень вертит в руках что-то бело-голубое и пластиковое; при ближайшем рассмотрении Сириус понимает, что это ингалятор от астмы. Такой же, как его брат носит в кармане. — Твой друг, — поясняет парень, кивая головой в сторону дома. Сириус хмурит брови, как будто, если он выпялится чуть сильнее, то поймет чуть больше. Все происходит ровно наоборот: ладони Сириуса становятся липкими и влажными, а самого его как будто вовсе нет здесь. Как будто сквозь него можно бросить камень. Сириусу интересно, что было в тех напитках, что дал ему Джеймс. — Он… я слышал, как он сказал Лили, что думал, что друг Лили — это девочка. Для тебя… — один уголок его губ ползет вверх, но второй остается на месте. — Ну, эм, чтобы поболтать, наверное? — Оу. Прости. — Сириус осторожно качает головой. — Нет, все… все было не так. Ну, или было, Джеймс правда думал, что другом Лили окажется… девчонка, да. Но это пустяки. И я… я не планировал ни с кем болтать. — Понял. — Он снова позволяет себе стеснительную полуулыбку. Сириус ловит себя на мысли о том, чего стоит целая его улыбка. — Что ж, в любом случае… — он обмахивает себя рукой. Это ленивое, самокритичное движение, но Сириус следит за ним взглядом: за его узкими плечами, костлявыми локтями и тем, как на нем висит футболка. — Прошу прощения за… эх, если подвел. Вы устроили классную вечеринку, и… здорово, что я смог сюда попасть. — Я тут и половины людей не знаю, — признается Сириус, и он понятия не имеет, почему скажет то, что вот-вот скажет. Алкоголь кусает его изнутри. Гаражный фонарь жужжит. Сириус смотрит на него, и ему кажется, как что-то срывается вниз. — Ты не подвел. Кстати. Я не… Я не расстроен. Хах. Что ж, блять. Вот, чего стоит целая улыбка. И когда этот парень улыбается полностью, его улыбка слегка удивленная, слегка искренняя, слегка морщащая его нос. Он наклоняет голову, с прищуром глядя на Сириуса, словно это он яркий, обжигающий и сбивающий с толку. Сириусу думается, что когда он выглядит вот так, он даже красивый. — Правда? — Он чешет голову прямо над ухом, и его волосы спадают на лоб, каштановые, спутанные и, может, кудрявые, если бы он пользовался какими-нибудь средствами для этого. — Правда. — Сириус знает, что должен спросить его имя, но не знает, как это сделать, чтобы не показаться грубым, раз он не смог вообще запомнить его. Он мог бы объяснить: Я очень пьяный. Ты очень красивый. Он не слышит собственного голоса; здесь он чувствует себя еще меньше, чем на протяжении всего вечера. — Правда не расстроен. Ты… все в порядке? Я думаю, ты… ты понимаешь, о чем я? — Да. — Парень все еще улыбается. Хорошо, хорошо. — Я понимаю, о чем ты. Сначала Сириус ничего не отвечает. Лишь сглатывает и кивает. Оно комом скатывается по горлу, проходит вниз, как хрящи. Сириусу кажется, что он слышит сверчков. Это ему, наверное, только кажется. Но это признание, это едва озвученное понимание — нет: Сириус видит его прямо перед собой. — Почему… почему ты здесь? — наконец спрашивает он. Парень моргает, поднимая голубой ингалятор повыше. — О, там много дыма. А еще у твоего друга кошка? Может, дело в этом. Мне, эм, надо было подышать. Буквально. — Ты… это был полноценный приступ? Ты в порядке? — Да, да, сейчас все хорошо. А ты? Почему ты здесь? — Тоже надо было подышать, — повторяет Сириус. — Об…образно. Мне кажется, меня сейчас стошнит, так что тебе… тебе лучше отойти. — А. Тогда ладно, — говорит парень, отталкиваясь от гаражной двери. Он смотрит в сторону дома. Сириус смотрит в землю. Не может отличить ее от неба. Это как если ты думаешь, что падаешь, но на самом деле стоишь на месте. — Надеюсь, тебе полегчает. Было приятно познакомиться, Сириус.

x

День спустя, когда Сириуса выворачивает над унитазом, Джеймс говорит, что парня зовут Ремус. Три дня спустя Джеймс говорит, что он пойдет с ними в паб в пятницу (ты же не против, да?). Неделю спустя Сириус целует его. Что-то в воспоминании Сириуса о Ремусе не дает ему представить, что он правда существует вне грязного света над гаражом Петтигрю, вне момента, когда Сириус в хлам. Тот факт, что он действительно здесь, сидит возле Лили и держит в руках пинту, которую ему купил Джеймс, является подтверждением, неудобно скребущим по затылку Сириуса или где-то в таком же труднодоступном месте. Кожаная обивка диванов вокруг их стола потрескавшаяся и липкая в июльском поте. Она липнет к рукам Сириуса. Когда они приходят, Ремус бросает ему полуулыбку, и он невероятно настоящий, живой и дышащий. Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы дополнить историю о городской средней школе, которую рассказывает Лили, чтобы кивнуть, когда Джеймс говорит о том, как в сентябре начнется учеба в университете, и Сириус мельком видит его ключицы, выглядывающие из-за растянутого воротника футболки. И три веснушки. Ремус спрашивает его, что он планирует изучать в Оксфорде. — Историю искусств, — отвечает Сириус. Ему нравится рассказывать людям — нравится вспоминать ужас на лицах своих родителей, когда он сказал им об этом. Но Ремус лишь наклоняет голову, будто пытается решить, как это укладывается в картину парня, сидящего напротив него, и теперь Сириус нервничает. Он тревожно тянет за сережку. Думает, что, наверное, не надо было вообще ее надевать. Питер хмурится, глядя на него. Сириус хмурится в ответ: он разве не нервирует тебя? — Звучит невероятно интересно, — наконец говорит Ремус. Он улыбается и добавляет: — Мне нравится Караваджо. Ну, тот… с Медузой. Женщина, протирающая барную стойку, останавливается, чтобы обмахнуться газетой. Сириус теряется в изгибе этого белого маленького шрама. Он похож на знак вопроса. Нет, не похож. Сириус ведет пальцем по мокрому кольцу, оставшемуся от стакана. Разум беспомощно подкидывает: «Юноша с корзиной фруктов». — Точно, — говорит он на самом деле. С ним, наверное, что-то не так. Определенно. Он чувствует это: здесь, за зубами, в основании позвоночника, в нежной коже под коленями — части, которым он больше не доверяет, которые вряд ли смогут его удержать. Они нежные и мягкие, словно слегка подгнили, или что-то такое; Сириусу хочется спросить кто ты такой? Кто ты, блять, такой? Но все, что он делает на протяжении следующего часа, — сидит и пялится на свое пиво. Он смотрит куда угодно, но только не перед собой: смотрит на лысого мужчину в голубой футбольной майке, которому не везет в игровых автоматах. Смотрит на Джеймса и Лили, которые никак не могут выяснить, когда же они впервые встретились (Джеймс говорит, что это было на совместном мероприятии их школ в шестом классе; Лили говорит, что это было на вечеринке Марлен МакКиннон годом позже). Сириус пьет пиво. И замечает, что Ремус свое не пьет. Он узнает, что Ремус и Лили учились вместе, пока она не получила стипендию и не перевелась после окончания средней школы. Он узнает, какой смех Ремуса на звук: осторожный, рваный, зеленый. Сириус находит повод выйти. И плевать, что повод достаточно сомнительный, все равно никто за столом даже не замечает. Сириус выходит в переулок позади паба, там пахнет алкоголем и стухшим мусором: к задней двери паба привалены два пузатых черных мешка, растрепанные, как чьи-то вывернутые внутренности. Вскоре появляется Ремус, он кивает в ту сторону, где стоит Сириус, и предупреждает его: — Туда, наверное, кто-то ссал. Теперь Сириус понимает, что тут еще и пахнет мочой. — Наверное, — соглашается он. Солнце позади Ремуса уже почти село; небо синее и остывшее, остатки розового, размазанного по полотну, напоминают мертвое животное, размазанное по дороге. Похоже на то, как ощущается место где-то между ребер Сириуса: нежное, хрупкое, новое. Он бы хотел соврать: ты не должен был идти за мной. Ремус прислоняется к стене возле Сириуса; его дыхание перехватывает, когда их плечи соприкасаются, и Ремус смотрит на Сириуса этим хитрым взглядом. Как будто он не знает, как смотреть на людей, как смотреть на Сириуса — словно он видит то, чего Сириус не хочет показывать. Убирайся из моего дома, — злобно думает он. — Я знаю, что половицы неплотно прилегают к стене, я знаю, что обои облазят. Этого он, разумеется, не говорит. Ремус произносит: — Это уже второй раз, когда мы встречаемся в таком месте. Сириус пожимает плечами, вертя зажигалку в кармане один, два, три раза. — Да. Ну, внутри пиздецки жарко. — Так сейчас пик жары. В Лондоне везде жарко. Тут тоже. — Боже, тогда даже не знаю. Пусть будет солидарность, — предлагает он. — Может, это то, что нас связывает. Как дурацкие имена. Ремус поднимает брови. Он выглядит очаровательно; Сириус, наверно, выглядел бы опасно. — Хочешь сказать, что у меня дурацкое имя? — Да, — без сомнений отвечает Сириус. — Да, хочу. Ремус. Ты прикалываешься? Оно же… нелепое. И я знаю, что это гребаная… — Латынь. — Латынь, но все же. На дворе тысяча девятьсот семьдесят восьмой. А тебя зовут Ремус. Ужасно. А я буквально ебаный покровитель дурацких имен, так что… Мне виднее. — Хм. — Ремус чешет костяшкой у виска. — У меня есть друг, его зовут Гидеон. Достаточно ужасно, да? — Нет, это библейское имя. Ремус хуже. — Наступает тишина, между кирпичами пробивается одуванчик. Сириус пинает его, наблюдая, как он размазывается по земле. А потом, все еще не сводя взгляда с мертвого маленького солнца, он добавляет: — На этот раз мы не встретились, знаешь? Я ушел из паба, а ты пошел за мной. Верно? Ремус вновь улыбается — восхитительной маленькой улыбкой, от которой в уголках его глаз собираются морщинки. Его поймали на том, на чем не должны были: он отходит чуть в сторону, чтобы по-настоящему посмотреть на Сириуса. — Ладно, — признается он. — Ладно, да, пошел. Сириус не уверен, что делать с этим признанием после того, как он его получил. Он не уверен, что делать с руками. Он просто пялится на Ремуса. Сириус никогда в своей жизни не чувствовал себя таким глупым — обычно он кусает в ответ. Ремус заставляет его забыть о том, что у него есть зубы. Ремус заставляет его забыть о многом. Прервав статическое изображение в глазах Сириуса, Ремус буднично говорит: — Это я с велика, кстати, свалился. — Он касается подбородка большим пальцем. — Пару лет назад. Наскочил на камень, эм… перелетел через руль. Секунда у Сириуса уходит на то, чтобы понять, что Ремус говорит о своем шраме. — Я не… я не пялился на него, — бормочет он, и, честно говоря, осознает ошибку ровно в тот момент, как слова срываются с губ. Улыбка Ремуса становится жестче, шире. — Нет? — Ремус наклоняет голову в притворном замешательстве. Теперь поймали Сириуса, загнали в угол забавы ради, подстрелили, как кролика, прямо в спину. Глаза у Ремуса такие… как у стервятника, как ловушка. — Тогда на что ты пялился? — Я, эм… — начинает Сириус. Его слова застревают где-то там, на корне языка, в горле. Он видит их у себя в ногах, в битых и мерцающих осколках бутылок, или в развалившейся оторванной голове одуванчика. Ремус моргает, и Сириус чувствует, как по спине скатывается капля пота. А слова все не идут. Их нет. Так что вместо этого он обхватывает Ремуса рукой за шею, притягивает его поближе и накрывает его губы своими. Он зажмуривается: это падающий вниз самолет, это автокатастрофа, это все, объятое пламенем, это единственный выход. Ремус издает тихий удивленный звук, который Сириус почти проглатывает, а потом они отстраняются и смотрят друг на друга — с открытыми ртами, красные, как вскрытая окровавленная рана. Теперь в карие глаза Ремуса смотреть легче, чем до этого. Теперь все легче, когда оно на крошащемся краю мира. — Слушай, — бездыханно говорит Сириус, пальцы соскальзывают с мягких влажных волос на затылке Ремуса. — О, Боже, послушай… Ремус, я не… Но Ремус лишь говорит: — Ты замечательный. — А потом снова его целует. По-настоящему, головокружительно, опять, в этом грязном переулке, который пахнет мочой, летом и грязью, безумно, как будто они изголодались, и были голодны уже долгое время. Как будто они даже знают друг друга. Сириус рассыпается на части в каждом новом месте, куда ложится рука Ремуса. — Я хотел… всю неделю, — признается Сириус, отстраняясь от него. — Я думал об этом всю неделю, с самой вечеринки. Разве это не ужасно? Ремус неловко улыбается, на секунду прислоняясь к плечу Сириуса своим лбом. И тихо усмехается. Его дыхание на шее Сириуса такое горячее и так рядом. — Черт. Ох, блять. Оу, оу. Где-то далеко лает собака. — Моя фамилия Люпин, кстати, — говорит Ремус. — Довольно дурацкая, если подумать. И вот так вся абсурдность ситуации обрушивается на Сириуса: как кренящийся поезд, который вот-вот сойдет с рельс. Он поднимает взгляд на кровавое небо, волосы Ремуса щекочут его шею, и Сириус не знает этого парня, не совсем, но все, о чем он может думать, — пожалуйста, не делай этого со мной, чем бы оно ни было, пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо, — потому что именно в этот момент его впервые посещает мысль, что будет больно.

x

На следующей неделе они впятером идут в Гринвич-парк: день пахнет потом, солнцезащитным кремом, новыми друзьями, синим, синим, зеленым. Этот день — это жаркое почерневшее горло лондонской подземки; это наблюдать за тем, как Ремус вгрызается в мягкую плоть персика из пластикового контейнера, который Лили достала из холщовой сумки. Это наблюдать за тем, как он ловит языком каплю сока, а потом сцеловывать ее с его губ, когда все неторопливо уходят вперед, к обсерватории, а Сириус толкает Ремуса к дереву. — О, здорово, — говорит Ремус. — Я переживал, что это разовая акция. — Заткнись. — Сириус нажимает пальцем на ямочку на краю его улыбки, проводит пальцем вдоль шрама. — Я пытаюсь тебя разгадать. — Ну, давай. Не думаю, что я такой сложный. Солнце, как ему и должно, садится. Косточка от персика и красная крышечка от бутылки кока-колы, которую ему купил Ремус. Сириус оставляет ее себе. По пути домой Джеймс все спрашивает, почему он улыбается. Сириус не знает, что такого сказать, чтобы не сболтнуть лишнего, поэтому не говорит вообще ничего.

x

— Убери локти со стола, Сириус, — говорит его мать. Он тянет за накрахмаленный воротник своей рубашки. Она вгрызается ему в шею, липнет к спине: Сириус надел ее только для того, чтобы спрятать вишневый засос, который Ремус оставил ему вчера дома у Джеймса — украденный момент в пустой кухне, прежде чем они вернулись ко всем остальным на террасу во двор. Никто, кажется, и не заметил. На другом конце стола его отец не отрывает взгляда от Телеграфа. Это… пугает. То, как этот дом умеет накалять вещи до предела: голоса, лица, даже гребаный завтрак. Это кислая, ядовитая история; как операция на сердце, которую проводят за этим столом каждое утро, и нож для масла блестит как скальпель. Или Сириус — Прометей, а этот дом — его орел, с когтями и яростным клювом. Хрупкий солнечный свет проникает сквозь неприкрытые занавески, пронзая Сириуса своими лучами. Справа сидит Регулус, сминает в руках салфетку и пялится на свой апельсиновый сок. Сириус пялится на некролог своего дяди. — Почему я узнаю об этом из газеты? — спрашивает он. — Вы… вы не собирались сказать нам? По правде говоря, он не видел дядю Альфарда с тех пор, как ему было девять. Никто в семье не видел дядю Альфарда с тех пор, как Сириусу было четырнадцать — он даже не знал, что у того был рак. Сириус слабо помнит этого человека, но воспоминания где-то там — похороненные заживо в закутках его разума, забившиеся под ногти. Сириус помнит очки в роговой оправе, ириски в золотых фантиках и редкие разбросанные поездки в дом в Дербишире. Еще он помнит — и, на самом деле, достаточно хорошо — друга Альфарда, Томаса. Его ботинки возле ботинок дяди на пороге дома. Его руку на запястье Альфарда за ужином. О Томасе в некрологе ни слова. Лишь скупое в браке он не состоял. Сириусу интересно, где сейчас этот Томас. Жив ли он. Был ли он там. Губы его матери сжимаются в подобие лезвия. — Альфард уже долгое время не является частью нашей семьи… ты думал, мы были в курсе его смерти? Он не имеет к нам никакого отношения. — А потом добавляет: — Сириус, локти. Сириус оглядывается на Регулуса. Регулус смотрит на апельсиновый сок. Сзади них об окно бьется муха. — Он… о чем вы говорите? Он был нашим дядей. — Руки Сириуса горят. Он подается вперед, стул скрипит по половицам. — Он… мертв, и я узнаю об этом из газеты, потому что вы все выжили его… — Альфард общался с гомосексуалами и дегенератами, — спокойно вмешивается его отец. Сириус ненавидит себя за то, что он, блять, вздрагивает; его отец говорит так же, как другие люди играют в карты или стреляют из пистолета. За столом воцаряется тишина. — Он выбрал позорить наше имя, и он выбрал уйти. Ему здесь не место. И убери локти со стола. Я больше не буду повторять. Так что Сириус убирает локти со стола и стискивает зубы, пока ему не кажется, как что-то рвется. Место, куда его поцеловал Ремус, пульсирует на его плоти, выворачивает его наизнанку; последний теплый участок на трупе. Что ж, раз уж тема располагает, отец… Он проводит пальцем по пластиковым ребрышкам крышки, лежащей в его кармане, и думает о карих глазах, о своем дяде, о том, что пусть этот дом хоть сгорит, когда он уедет в сентябре. Его мать выпивает на сухую две таблетки. Отец переворачивает страницу газеты. Брат пытается не быть здесь. И мимолетно: мазок белого солнцезащитного крема, распластавшийся на нескладной, угловатой челюсти Ремуса. На похороны они не идут.

x

Сириус знакомится с Гидеоном Пруэттом в самый жаркий день лета. Бордюры плавятся, обжигающий бетон лезет вверх, норовя прикоснуться к подошвам его ботинок. А потом Сириус делает вдох, видя шариковую ручку, торчащую из-за уха Ремуса. Он читает журнал и чешет прыщ на подбородке, к его рубашке прикреплен именной бейджик; на вывеске над магазином написано Аптека Смита выцветшими от солнца голубыми буквами. Это уставший сгорбившийся магазинчик из кирпича, втиснувшийся между какой-то забегаловкой и газетным киоском. К фонарному столбу прицеплен велосипед — предположительно, Ремуса. Краска облезает. Когда Сириус заходит внутрь, звенит колокольчик. Ремус отрывает взгляд от журнала и выглядывает из-за кассы; на его лице улыбка, где-то между удивленной, смущенной и довольной. Одуванчик. Сириусу кажется, что его наскоро сшили; что-то аккуратно налипает на швы, разрывая его кожу. — Ты… ты здесь? — Ремус отнимает руку от подбородка и поспешно прячет ее в карман джинсов. И только тогда Сириус замечает еще одного человека — парня позади Ремуса, привалившегося к стенду с разными таблетками. — Привет… привет. Что, эм… что ты здесь делаешь? — Ремус качает головой и начинает заново. — Извини, оу, я немного самоуверен, да? Тебе помочь что-нибудь найти? Ты здесь за лекарством? Лили как-то вскользь упомянула, что Ремус работает по субботам. Сириусу становится немного стыдно от того, что он не думал, что у Ремуса может быть работа. Что ему может быть нужна работа. Что он не задумался о том, как округлились его глаза, когда Сириус впервые заговорил об особняке на площади Гриммо. Ему немного стыдно, что он вообще пришел. Так что он разглядывает полку с разноцветными баночками с таблетками. Разглядывает сухую копну каштановых кудрей, упавших Ремусу на глаза. Разглядывает, и внимательно, парня, стоящего позади него: высокий, широкоплечий, с веснушками, но не как у Ремуса. Этот парень рыжий, и улыбка у него зубастая, почти собачья, а в носу металлическое колечко. Сириус задерживает на нем свой взгляд, а потом отворачивается. — Привет. — И это для Ремуса. Он подходит к прилавку, и Ремус кладет на него руку, ладонью вверх, приглашая. Его ногти обгрызены; Сириус стучит кончиками пальцев по его линии сердца — морзянка, говорящая «привет-привет». Пытается не думать о втором парне, смотрящем на них, или о том, как близко к Ремусу он стоит. — Нет, мне не нужно… Я просто хотел, эм… Увидеть тебя. Тебя, очевидно, тебя. — Я был неподалеку, так что… я подумал, что просто… — Он поднимает взгляд, улыбается, и это что-то нелепое. Все дело в этом; в том, как они ворвались в эту близость. Бешено. — Привет. — Привет, — мягко говорит Ремус. Парень издает резкий звук, который продирает прям насквозь. Ремус оглядывается на него через плечо. — О, боже… прости, это Гид. Гидеон, это мой друг. Сириус. Ну, из компашки Лили. — Здарова, — Гидеон кивает ему. Сириус кивает в ответ и убирает руку с ладони Ремуса. Радио из подсобки откашливается старой песней группы Kinks (это спутанный, грязный, потрясенный мир). Он называет его Гид. Он называет Сириуса другом. — Как вы двое, эм… — Сириус поворачивается к Гидеону. — Тоже тут работаешь? — Нет. — Сириусу не нравится эта кривая и резкая ухмылка, застывшая в уголке губ Гидеона, а когда он довольно вытаскивает ручку из-за уха Ремуса и на секунду задерживает там пальцы, Сириус решает, что ему в общем-то не нравится сам Гидеон. — Думаю, мне просто нравится заглядывать к нему. Все это какое-то тихое и немного опустошительное. Сириус не может подобрать другого слова: его живот скручивает, выворачивает, как мокрый ковер. Ремус качает головой. — Гидеон — школьный товарищ. Ему нравится донимать меня, пока я работаю, потому что его веселит мысль о том, что меня могут уволить, а еще потому что он придурок, у которого нет дел получше. — Да ладно тебе, Ремус. Тут никогда нет работы. Ты бы уже давно на стену полез, если бы я тебя не развлекал. — Ты переоцениваешь собственную значимость. Гидеон наклоняется ближе — гораздо ближе, чем нужно — и что-то шепчет на ухо Ремусу. Ремус тихо смеется и говорит: — Гид, иди нахуй. И внезапно, все начинает иметь значение, это все перспектива — его рука, Гид, и какой-то маленький орган, разорвавшийся позади легких Сириуса. Застывшая на горячем бетоне жвачка. Брошенная на сиденье поезда газета, блять… блять, мысль о том, что он сел на ебаный поезд, чтобы доехать сюда, мысль о том, что он сохранил крышку от ебаной колы, которую ему купил Ремус, потому что они как-то поцеловались… и ради чего? Кем он себя возомнил? Что он здесь делает? Сириус, блять, сошел с ума. Ремус, блять, свел его с ума. Он такой идиот. — Ладно, что ж. Мне… мне надо зайти кое-куда, мне надо… да. — Сириус оглядывается по сторонам; все не так, словно на сломанных шарнирах или кривых стержнях. Он хватает зубную щетку с полки, стоящей у двери, и кладет ее на прилавок, не смотря никому в глаза, пока ждет сдачу. — Увидимся? — говорит Ремус. Это звучит как вопрос, но не тот, который ему хочется задать на самом деле. Между бровей пролегает линия. Теперь он выглядит голодным. Сириус, уже на полпути к двери, пожимает плечами. Колокольчик вновь неуклюже брынчит. Может, Гидеон что-то говорит — Сириус все равно его игнорирует. — Может быть. Да, не знаю. Спасибо. Пока. Он оставляет зубную щетку в поезде на сиденье. Крышку от бутылки он все же забирает с собой.

II. КАК МАШИНЫ ВО ВРЕМЯ КРАШ-ТЕСТА.

— Алло? Алло… это Сириус? Это, эм… это Ремус. Ремус Люпин? Повезло, что на телефон ответил Регулус, а не Кикимер. Повезло, что их родители сейчас не дома, а изменяют друг другу на каком-то благотворительном мероприятии. Пять часов вечера — мутное, несчастное сознание, в которое погружается Сириус. В доме пусто и тихо. Ловушка. Распахнутая пасть животного. Дом, одержимый не призраками, но живыми. Сириус зажимает трубку плечом, смахивая волосы с лица. Регулус хмурится: это… тебя?, — сказал он, но имел в виду совсем другое, — никто никогда не звонит тебе. Прошло две недели с той встречи в аптеке, две недели с того момента, как Сириус видел Ремуса. Теперь он тусуется дома у Джеймса и накуривается там, или тусуется дома у Питера и накуривается там, или тусуется в своей комнате и спит до пяти, позволяя ветерку с окна высушивать пот на спине. Он думает о Ремусе каждый день, и это плохая идея. Этот парень как лихорадка. Как зубная боль. И все равно ничего из этого не имело значения — явно не для Ремуса. Так, чисто пососались по дружбе, пока никто не видел; ничего серьезного, говорит себе Сириус, мысленно разглядывая крышку от бутылки. В его голове это значит больше, чем в действительности. Он не понимает, почему в его голове все всегда больше. Лучше держаться подальше. Он выскоблит эти мысли из своей головы чайной ложкой. — Ремус? Что… откуда у тебя этот номер? — голос Сириус не громче шипящего шепота; как закипающий чайник. Джеймс точно не дал бы ему номер. Он не дурак. Хоть ничего и не знает. — Оу, эм… — на том конце провода Ремус запинается о слова. Сириус не позволяет себе думать об этом, потому что если он начнет съедать себя изнутри, то до добра его это не доведет. Вместо этого он решает подумать о том, виделся ли Ремус с Гидеоном за последние две недели. Наверное. Так даже легче. Думаю, мне просто нравится заглядывать к нему. — Лили… Я попросил ее достать номер? Просто позвонил спросить… извини, если сейчас не лучшее время, просто хотел спросить, придешь ли ты завтра? Если ты, эм… ну, хочешь… Сириус перебивает нерешительный вопрос Ремуса. — Слушай, тебе нельзя сюда звонить. Лили не должна была давать тебе этот номер, просто… мои родители, я… не могу говорить по телефону дома, понимаешь? Долго объяснять. — Он врет: — Я завтра… занят, но ты… просто не звони сюда. Регулус все еще смотрит на него. На том конце провода тихо. А потом Ремус говорит: — Оу. Извини, я не… я не знал. Ладно, эм. Прости… тогда увидимся. Не хотел, чтобы у тебя были из-за меня проблемы… все в порядке? — Все хорошо, Ремус. Мне… мне нужно идти. Увидимся, эм… да. Пока. Пока. — Х-хорошо. Пока, Сириус.

x

Сириус приходит в паб, но только потому, что Джеймс пристал бы к нему с вопросами, если бы он отказался (почему? Что не так? Что случилось?). В углу играют в дартс пару мужчин, которые красили стену продуктового магазина напротив. Лили и Питер большую часть вечера пытались попасть сухим арахисом в открытый рот Джеймса: нет, смотри на меня… все дело в движении запястья, вот… Ремус прислоняется к вымощенной плиткой стене туалета. Он ковыряет кожу вокруг ногтей; он уже останавливался пару раз, но все равно продолжал. Не отводит взгляд от своих рук. Сириус не помнит, чтобы у него было столько веснушек. Ужасно-ужасно красивый этот Ремус. Он спрашивает Сириуса: — Я что-то сделал? — очень быстро и всегда осторожно, словно пытается убежать от своих же слов. Этот вопрос, догадывается Сириус, заготовленный и обдуманный. — Прости, я просто… рад снова видеть тебя. Я… даже немного скучал. Извини за звонок, если… если ты злишься… Зеркало над раковиной покрыто тонким слоем мыльных разводов и водяных пятен, портящих отражение. Сириус наблюдает за Ремусом через зеркало, он как мальчик-призрак, и думает о том, чтобы поцеловать его. Вздыхает и поворачивается к нему. — Я не злюсь из-за звонка, Ремус. Просто… мои родители — полное дерьмо, и я не могу разговаривать по телефону дома. — Хорошо, — медленно говорит Ремус. — Ты просто… ты кажешься… Зачем ты пришел ко мне на работу, Сириус? — Он даже почти улыбается. — Тебе правда была нужна зубная щетка? — Я же сказал. Был… неподалеку. Глупости и пустяки. Ремус хмурится. По указательному пальцу ползет капелька крови, и он пытается вытереть ее о свои отвратительные зеленые вельветовые брюки до того, как Сириус заметит, как будто уже не слишком поздно, как будто Ремус — не звонкий пенни, бьющийся о жестяные стенки черепа Сириуса, как будто он не корка на ране. Сириус, конечно же, видит его. — Нет, это… был рад увидеть тебя. Это было здорово. Мне нравится видеться с тобой, ты можешь… можешь зайти еще, если будешь неподалеку. Гид прав, там обычно почти не бывает работы. Ах, вот и оно. Знаете, в имени Гидеон три слога. Сказать его так же просто, как сказать Сириус. Он чувствует себя намотанным, гудящим, туго натянутым, как проволока; скрученным, как внутренняя часть лампы накаливания. Сейчас взорвется. Он проводит языком по зубам. — Да, точно. А в чем… ну, в чем прикол с ним, кстати? С Гидом? Просто, чтобы я знал. — Прошу прощения? — Он… он гей? В чем прикол? — спрашивает Сириус. — У вас с ним так же, как у нас с тобой? Потому что я бы не… ты не говорил об этом. Ты не говорил, что есть кто-то еще. — Сириус, — спокойно отвечает Ремус, — как думаешь, какой прикол у нас с тобой? Сириус прислоняется спиной к писсуару, холодному и твердому даже сквозь жилетку. Он пожимает плечами. — Я не знаю. Я не знаю, Ремус, мы не… вот в чем дело. Я не уверен, что это такое. Вы двое, кажется… близки, и ты представил меня как своего друга, а я… обычно не целуюсь с друзьями, так что… ты мне скажи. У вас с ним такая же ситуация? Ремус удивленно моргает. Чешет за ухом. — Почему… это правда волнует тебя, да? Почему это волнует тебя так сильно? Кем… кем мне надо было тебя представить? Разве мы не друзья? — А мы друзья? Я уже, блять, не знаю, Ремус. Я не… мне кажется, что я схожу нахуй с ума, ты меня рушишь. Я думал, это было… Я не знал, что это по дружбе. И ты так и не ответил на мой вопрос. — Рушу тебя? Это… ты шутишь? Я не ответил на твой вопрос, потому что тебя это не касается, Сириус, — говорит Ремус, выгнув рот. — У меня были друзья до того, как я познакомился с тобой; кем… кем ты, блять, себя возомнил? Делаешь тут из меня какую-то… шлюху? Ты даже не знаешь меня, ты нихуя не знаешь… Ремуса перебивает один из мужчин, игравших в дартс, — он заходит внутрь. Его взгляд бегает с одного парня на другого; Сириус отходит от писсуара. Ремус все еще напряжен, его плечи и губы сведены в прямую линию. Густая, статическая тишина. Мужчина моет руки и уходит, и тогда Сириус говорит: — Нет. Ты прав, я не знаю тебя. Вот, что, черт возьми…. вот, что волнует меня, Ремус. Вот, что. Понимаешь? Но Ремус лишь просто смотрит на него. — Не совсем, — отвечает он, прежде чем направиться к двери.

x

— Просто для справки: я не могу просить у Лили твой номер телефона, но ты можешь просить у нее мой адрес? — Слушай, можно я… войду? Я правда не хочу вести этот разговор, стоя в дверях, Ремус. Ремус живет в квартире на втором этаже жилого дома на юге Лондона, и у Сириуса уходит где-то час на дорогу. В трещинах асфальта пробиваются пучки травы; по пути со станции солнце светит Сириусу в спину. Кучка детей во дворе пинают потрепанный футбольный мяч. Сириус заходит внутрь, закрывая за собой входную дверь. Это тесная квартира; кухня, гостиная и ванная перетекают друг в друга, их границы, смазанные, внахлест ложатся друг на друга: куча книг служит столом для засохшего цветка возле телевизора, половина провисшего зеленого дивана погребена под стопками одежды. Еще здесь три вентилятора, стоят на книжной полке, подоконнике и деревянном стуле — их белые пластиковые провода расползаются по грязно-оранжевому ковру как паутина, жужжа где-то у Сириуса под кожей. Шторы задернуты. Ремус стоит возле кухонного стола, заваленного грязными кружками и открытыми пачками с хлопьями. Квартира пахнет кофе и началом августа. Ремус, наверное, только вышел из душа, когда Сириус позвонил в дверь, потому что его волосы темные от влаги, складываются в кудри, нависнув над бровями, и Ремус, честно говоря, выглядит сногсшибательно. Сириус обтирает ботинки о коврик на входе. Он не ждал, что его пустят внутрь. Ремус предлагает ему выпить чего-нибудь. Сириус отказывается, а потом пытается прочистить горло. — Эм… твои… твои родители…? — Мой отец ведет дополнительные занятия в школе. Он преподает математику, — быстро говорит Ремус, наклонив голову. — Моя мама умерла, когда мне было одиннадцать. — Я… не знал. — Нет, не знал. — На секунду Ремус прижимает руку к подбородку. Вентиляторы жужжат. — Когда-то я встречался с Гидеоном, пару месяцев всего. Мы… просто развлекались, но сейчас мы просто друзья. Между нами ничего нет. А если бы и было, то тебя это не касается. Сириус не чувствует облегчения, которого так ждал. — Прости меня. Слушай, я… для меня это важно. Я ни на что не намекал, или… может, намекал, я правда не знаю. Прости, ты прав, я не знаю тебя. Но суть в том, что я бы хотел, если ты не против. Я бы хотел узнать тебя. По-настоящему. — Да? — Брови Ремуса ползут вверх. Сириус его не понимает. Разве это не очевидно, даже когда ты просто смотришь на него? Это же высечено на его коже, на его руках, в его взгляде… разве это не понятно по тому, как он час трясся в поезде, чтобы приехать сюда? — Да. Да, я… может, я перебарщиваю, и… ну, просто скажи мне, если это так. Но мне кажется, что я немного схожу с ума при виде тебя. И я знаю, что это звучит нелепо, потому что мы просто… целовались, пока другие не видели, но мне как-то не очень понравилась идея того, что у тебя есть кто-то еще. Я… у меня не получаются такие вещи, но… Боже. Я здесь, разве нет? Как ты думаешь, почему я здесь? Уголок губ Ремуса ползет вверх. — Чтобы извиниться за поспешные выводы? За то, что ты придурок? — Ну, да. И это тоже. Отрицать не буду, — отвечает Сириус. — Но… вот, что я имею в виду. У меня не получаются такие вещи, и я знаю, что все это может значить для меня больше, чем для тебя, но я просто хочу… Я хочу… И хвала всем Богам, что Ремус подходит к нему, потому что Сириус все еще стоит на этом чертовом коврике, вся кровь прилила ко дну его ботинок. Ремус коротко целует его; все заканчивается еще до того, как Сириус понимает, что оно началось, спокойно и уверенно. Ремус на вкус как зубная паста. — Что? Чего ты хочешь, Сириус? — Тебя. Я просто… я хочу тебя. Если ты не против. Можно ты будешь моим? Ремус ухмыляется, беря Сириуса за руку. Переплетая их пальцы. — Да, если хочешь. Ты мог просто… спросить. Мог просто позвать меня на свидание. Так было бы легче. Я бы согласился. Ты… ты тоже мне очень нравишься. — Это я так пытался позвать тебя на свидание. Просто… не очень хорошо, — говорит Сириус. Он целует его, потом целует снова, и катастрофическим образом он живой: это или сера в фейерверках, или выстрел, или вечно крутящиеся лопасти вентилятора, — как будто кто-то выскреб все, что осталось в грудной клетке восемнадцатилетнего парня. — Не знаю. Это глупо, я знаю, это глупо, что я волновался так сильно. — Да, глупо. Ты сказал, что я рушу тебя. — Я все еще думаю, что это так. — Сириус смахивает влажный локон с глаз Ремуса. И замечает кривую вмятину шрама у самой линии роста волос, который не видел раньше. — Когда возвращается твой отец? — Не раньше шести. А что случилось с тем, что ты хотел узнать меня? Я думал, теперь это не просто поцелуи, а? Сириус прижимается губами к кончику носа Ремуса, и Ремус фыркает. — Нет-нет, поцелуи остаются… думаю, с ними мы можем продолжить, — говорит он. — Но у нас еще… эм, сколько? Пять часов до возвращения твоего отца? Мы успеем и то, и то. У нас есть время, да?

x

Сириус приходит к Ремусу на работу чаще. Гидеон, который, похоже, не слишком сильно этим увлекается, приходит к Ремусу на работу реже. Можешь помочь мне разобрать лекарства от простуды, предлагает Ремус особенно ленивым днем. Или я мог бы целоваться с тобой в кладовке, возражает Сириус и выигрывает. И теперь всё принадлежит только им — они смотрят, как дни сменяют друг друга, словно это локальная шутка. Никто не понимает, как делать правильно, и Сириусу жаль всех, кто не на его месте. Он смотрит на Ремуса и думает, вы жалкие ублюдки. Боже… вы вообще знаете, каково это? А потом он целует костяшки Ремуса и думает, нет, не знаете. Нет, вы не знаете. Они возвращаются в квартиру Ремуса, и Сириус покупает ему в газетном киоске апельсиновый сок. В тени переулков Ремус обхватывает мизинец Сириуса своим мизинцем, и Сириус начинает раскачивать их руки взад-вперед, пока Ремус, улыбаясь, не закатывает глаза. Это безмолвное и замечательное животное, которое получается из них двоих; чудо из крови, и плоти, и движущихся конечностей. Пульс Сириуса стучит в такт шуршанию спиц на велосипеде Ремуса. Их тень тянется за ними, гротескная и темно-синяя. — Какой твой любимый цвет? — спрашивает его Сириус. До этого — какая твоя любимая песня?, и тебе нравится апельсиновый сок?, и поцелуй меня, поцелуй меня. Какое у тебя второе имя? Я не скажу тебе свое. Он пытается ухватиться за секунды и разобрать их на части, увидеть их — они такие сладкие и коричнево-золотые, как расплавленные ириски. Они будут жить здесь. Он пытается создать историю наоборот; украсть для них местечко, только для них двоих, и устроить его во времени, которого хватит лишь на один вдох. Вторая неделя августа. — Не знаю, — отвечает Ремус, с прищуром глядя на вечернее небо. Он пытается научить Сириуса кататься на велосипеде на пустой парковке за супермаркетом (совсем не как на лошади, мажорчик?). К тому времени, как они бросают эту затею, вместо этого развалившись на земле, колени Сириуса ободраны и расцарапаны от бесконечных падений на асфальт. Ремус смеется громче, чем Сириус когда-либо видел, согнувшись пополам и хватая ртом воздух. Сириусу почти хочется проверить, взял ли он с собой ингалятор. — Синий. Или… зеленый? Оранжевый? Блять, — Ремус фыркает. — Я не знаю. Он меняется. Меня нечасто спрашивают. — Его голова лежит на груди Сириуса; и когда Ремус говорит, то этот звук раздается в животе Сириуса, как приближающийся поезд. Асфальт теплый и неудобный. Маленькие камушки впиваются в голые руки Сириуса. — А если я скажу черный, то это слишком банально, да? — Ремус поворачивает голову, чтобы посмотреть на Сириуса. — А твой? Сириус закрывает глаза. — Думаю, зеленый неплох. Как трава… не темно-зеленый. Ты… твой смех тоже зеленый в моей голове. Ты понимаешь, о чем я? — Нет, — отвечает Ремус. — Думаю, ты несешь чушь. Но все равно нравишься мне. Они лежат там, как расплавленные ириски, время тянется так долго, что Сириус почти видит сквозь него. Когда на том конце парковки появляется машина, Ремус тянется к лицу Сириуса и говорит: — Нам, наверное, пора идти, пока нас не переехали. Ты слишком хорошенький, чтобы тебя размазали по дороге, Блэк. Но Ремус вообще-то не двигается, и это не ускользает от Сириуса. — Нет-нет, все в порядке. Они паркуются… они на другом конце, да? Им хватит места. Мы можем остаться. — Дело не только в этом. Пойдем, пока нас не увидели. Не хочу проблем. Ты слишком хорошенький, чтобы тебе еще и нос сломали. На краю сознания Сириуса всплывает мысль, что впервые в своей жизни, пока лежал тут на земле с Ремусом, он забыл о том, что есть люди, которые не считают, что парни могут встречаться с парнями. Сириусу кажется, что он знает Ремуса уже долгое время, и это напоминает ему о том, что это, вообще-то, не так. Он шипит. — Да бля-я-я, ладно, ладно. Ну, это ты лежишь на мне, так что давай, вставай. И Ремус встает. С груди Сириуса пропадает тяжесть, и это так странно, почти похоже на скорбь, и вот Ремус стоит над ним. Проводит рукой по волосам, а вторую протягивает Сириусу, чтобы помочь ему подняться, и Сириус даже осмеливается быстро чмокнуть его в щеку. Где-то там открывается дверь машины. — Отвезу тебя на станцию, — предлагает Ремус, поднимая велосипед. Хлопает по сидушке. — Просто встань на заднюю ось. В царапины на коленях Сириуса забились камни и грязь. Тупое и приглушенное жжение, но ему не больно. Вообще нет. Он даже почти привык к поезду. — Хорошо, — говорит он.

x

Однажды они стоят в очереди у фургончика с мороженым возле дома Ремуса. Ремус ест фруктовый лед в форме ракеты. Если вокруг происходит что-то еще, то Сириусу это не интересно. Ремус поднимает брови, улыбаясь. — Боже, — говорит он. — Ты думаешь слишком громко. Такой озабоченный, мажорчик. Находиться в спальне Ремуса — как быть в одном из его органов — в легком, или в желудке, или где-то еще; как открыть крышку наручных часов и смотреть, как они тикают. Или как, решает Сириус, сидеть в соборе — ну, оно могло бы быть таковым, если бы Сириус был католиком, или если в соборах была бы хоть капля того хрупкого, благоговейного спокойствия, которое есть в спальне Ремуса. Это спичечный коробок — тут едва ли есть место для незаправленной двуспальной кровати, на которой они сейчас лежат, и шкафа — увешанный постерами с Джими Хендриксом и обложками пластинок Small Faces, вбитыми в стенки синими канцелярскими кнопками. Это целый мир, спрятавшийся в грязных футболках на полу Ремуса и между заумными французскими романами на подоконнике. Сириус хотел бы разложиться здесь. Он бы хотел никогда не уходить отсюда. Он закидывает ноги на колени Ремусу. Не может вспомнить, когда это стало чем-то, что ему позволено делать. На дверной ручке висит пакет, в нем лежит сингл Stranglers; все утро они провели в магазине пластинок, Сириус положил подбородок на плечо Ремуса, а потом мужчина за кассой смотрел на них слишком жестко и слишком долго, так что они расплатились и ушли. — Расскажи мне что-нибудь о себе, — просит Сириус, здесь, сейчас. — Что-то, что будет только моим. Ремус улыбается, эта улыбка в его глазах, на губах, в морщинке на носу. Это самая настоящая резня — вот лежит выпотрошенный Сириус, на грязно-сером покрывале Ремуса — а потом Ремус взмахивает в его сторону фруктовым льдом. Это обвинение. — Ты хотел сказать «что-то, чего не знает Гидеон». — Ну. Думаю, и это тоже. — Он походу реально очень волнует тебя. — Нет, меня очень волнуешь ты. Ремус отрывает последний кусочек льда зубами, как какой-то безумец, а потом перегибается через Сириуса, чтобы выкинуть деревянную палочку в окно, которое открывается лишь наполовину. Небо синее-синее. Второй рукой Ремус отбивает какой-то ритм на лодыжке Сириуса. — Кажется, мы это уже проходили. Я твой, обещаю… Я только твой. Я сказал, что могу быть твоим. Сириус как попало собирает свои внутренности, укладывая их обратно на место. — Говоришь так, будто в один день планируешь перестать. Будто добавляешь тихое пока что. Он выплевывает слова, как жидкость для розжига. И имеет он в виду это: скажи, что ты чувствуешь то же самое, скажи, что ты здесь, пожалуйста, скажи, что я не сам по себе, боже, пусть я не буду один, когда это начнет причинять боль. Ремус наклоняет голову; нестройный ритм продолжается. — Не думаю, что это так. Мне кажется, ты пытаешься знать меня дольше, чем есть в действительности, — отвечает он. Его брови хмурятся, потом распрямляются. — Хм. Ладно… ладно, у меня есть вопрос. Скажи мне вот что: я твой первый парень? — Смотря, что ты подразумеваешь под этим. Ты не первый с кем я целовался, нет; было пару раз в школе, пустые классы и стадионы, все такое. Бля… ну, частные школы, понимаешь? Ха. Может, они говорят правду, а? — Сириус пихает Ремуса ногой в бедро. — Но ты первый, кто мне понравился. — Надеюсь, я первый, кому ты купил апельсиновый сок, — говорит Ремус, и его улыбка личная, игривая и для Сириуса. — Я знаю, что я первый, у кого нет трастового фонда. Эта квартира, наверное, стоит меньше часов Поттера. Со временем ритм прекращается. Сириус не знал, что это что-то, что он мог слышать, пока не перестал. Когда Ремус вновь заговаривает, его голос чуть тише. Будто он знает, что шутка, которую он скажет, окажется не смешной. — Кстати о нем, — говорит он. — Он… Джеймс… собирался свести тебя с другом Лили, когда все еще думал, что она приведет с собой девчонку. Он не знает, да? Лили знает, что я гей, но… он не знает? Он не знает о тебе. Чем, он с Питером думает, ты занимаешься, пока проводишь день со мной? Сириус пялится в потолок. Там тоже торчат бусинки кнопок — действительно печальное созвездие. Сириус поворачивается к Ремусу, который смотрит на свои руки. — Наверное, думают, что я дома, — говорит он. Разве это такая большая ложь? думает он. — А. — Ремус обрывисто кивает. Его голос звучит обманчиво. — Точно. Так это… Когда он сглатывает, его кадык резко подается вперед. От этого Ремус выглядит особенно хрупким. Сириус смотрит на него еще секунду, а потом со стоном поднимается; они — нелепый комок конечностей, пота и подростков, пока Сириус не усаживается на колени Ремуса, запуская пальцы в короткие кудри на его затылке. — Послушай… нет, я знаю, как это звучит, — говорит он. — Обещаю, все совсем не так. Это не то, что ты думаешь, ты не… они о многом не знают. Но я расскажу. Нужно подходящее время, клянусь. Клянусь. — Не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя заставляю… — Я знаю. Но я расскажу. Я расскажу. Я хочу. До Ремуса Сириусу казалось, что быть мягким — не про него. Как будто слова сами рвались наружу: он был ходячим лезвием; нож, а не мальчик. А теперь, целуя шрам на верхней губе Ремуса, он не чувствует крови. — Ты… ты ведь знаешь, что ты — всё? Не важно, знают Джеймс и Пит, или нет. Ты гребаный… не знаю, я схожу с ума. Я не знаю, что сказать, ты — всё. Блядская… песня, застрявшая у меня в голове. Не знаю. Ремус удивленно моргает, сжимая губы в тонкую линию, чтобы не улыбнуться. — Надеюсь, нет. Я видел пластинки, на которые ты заглядывался утром. Не хочу ютиться с твоим ужасным музыкальным вкусом. И в этот раз он смеется над своей неудачной шуткой, зеленым смехом, и Сириусу вновь приходится его поцеловать. Больше они об этом не говорят.

x

— Нам надо научиться готовить, — предлагает Джеймс. Начало конца, наверное, знаменуется походом в супермаркет. Они все лежат на траве на заднем дворе Питера; по ноге Сириуса ползет фантомное насекомое, солнце светит сквозь Ремуса, будто он витраж, а Питер говорит, что хочет чипсов, Джеймс говорит, что хочет пива, а Лили говорит, что ей надо размять ноги, так что они идут. Сириус любит своих друзей, правда. Но когда они здесь, все по-другому, потому что так надо. И, да… это как-то глупо — скучать по человеку, который идет рядом, но Сириус все равно скучает, когда смотрит на две тени — полностью отдельные, ампутированные пятна на асфальте. Вот, на что это похоже. Да, да… это, как если бы ему отрезали руку, хотя, наверное, Сириус скучал бы в основном по тому, как она бы смотрелась в руке Ремуса. Но Джеймс продолжает оборачиваться, и руки Сириуса остаются на месте. Ремус ему улыбается. Лили напевает какую-то песню Джони Митчелл, и ее висячие ярко-синие сережки бряцают, пока она идет; небо выглядит бескрайним и ненастоящим. Сириус не доверяет ему. Питер облегченно вздыхает, когда они попадают под кондиционер в супермаркете. — Заберите меня из холодильников, как закончите, хорошо? Все остальные идут за сидром и чипсами. Джеймс кладет подбородок на макушку Лили, пока они решают, какой хлеб лучше подойдет для сэндвичей. Кажется, он влюбляется в нее раз двенадцать в день. Раньше Сириус думал, что это смешно. Он смотрит на Ремуса, который смотрит на него. Весь магазин может сгореть к чертям собачьим. Но этого не происходит — ничего не происходит. Они ждут, пока Джеймс выберет хлеб, а потом возвращаются на кухню Питера, пьют грушевый сидр и делают сэндвичи из всего, что находят в холодильнике, и Джеймс говорит: — Нам надо научиться готовить, не думаешь? — Не-а. — Сириус слушает его вполуха: он сидит на столешнице, и Ремус сидит возле него. Сириус занят тем, что пытается сказать Ремусу, вжавшись в него бедром, следующее: привет-привет, я думаю о тебе, конечно, я думаю о тебе. В его сэндвиче слишком много маргарина. Сириус откладывает его в сторону. Джеймс фыркает. — Еще бы ты думал… ты тот еще бездельник, сразу видно голубую кровь. Но серьезно, — он поднимает свой сэндвич повыше, — ну, универ же… мы уезжаем через пару недель, и даже не знаем, как прокормить себя. Да… ты знаешь, сколько раз я сидел и смотрел, как мама готовит бирьяни? Мы должны уметь готовить хоть что-нибудь, это уже даже стыдно. — М-м-м, точно, — с зевком соглашается Питер. — Ну… теперь ты ответственный. — Мне кажется, вы можете ходить в столовые, — добавляет Ремус. — Да. Но все равно. Просто подумайте. — Джеймс смахивает крошки из уголка губ. — А что насчет тебя, Ремус? Собираешься в универ? Ремус делает глоток сидра, пожимая одним плечом. — О, эм… да, но где-нибудь в Лондоне. Может, в святой Марии. Я подавал документы… поблизости. Как-то так. — На философию, да? — спрашивает Лили. — Надеюсь, да. Когда Сириус возвращается к своему напитку, тот уже теплый. В его кармане лежит крышечка от бутылки. Его друзья продолжают задавать Ремусу вопросы, которых Сириус избегал все лето, и ему интересно, знает ли об этом Ремус. Трус. Его запястье чешется. Он поворачивает голову, и Питер смотрит своими маленькими голубыми глазками на то место, где бедро Сириуса касается бедра Ремуса; чуть морщит бровь. Сириус задерживает дыхание и слегка отодвигается от Ремуса, который болтает с Лили о Руссо и Милле. В его животе поселяется что-то тяжелое, или это сам желудок — твердая плита, упирающаяся в мягкую плоть. Разрезает его надвое: кость там, где ее не должно быть. Когда Сириус вновь поднимает взгляд, Питер смотрит в другую сторону. Он не знает, да? — сказал Ремус. Взгляд Сириуса падает на локон волос, торчащих из-за уха. Потом, когда остальные возвращаются в сад, сонные или накуренные — Сириусу на самом деле плевать — он тащит Ремуса в маленький туалет под лестницей и запирает дверь. Даже не целует его: они просто стоят там, руки Ремуса обвивают его шею как удавка, Сириус упирается головой куда-то ему в ключицу, вдох-выдох, вдох-выдох, я скучал я скучал я скучал. Ремус нужен Сириусу для того, чтобы просто дышать. Это пугающая мысль. — Привет, — говорит он. — Привет, — отвечает Ремус. Его кожа теплая, соленая, медная и пахнет дешевым дезодорантом. Сириусу хочется плакать. Он не знает, почему. — Ты в порядке? — Да. Прости. Прости, я просто… хотел, — начинает признаваться он. Похоже на грех. Пальцы зарываются в его волосы (они наверняка влажные от пота и отвратительные, но Сириусу не нравится собирать их). Оранжевый закат пробивается сквозь оранжевые шторы: уродливый розовый свет, как будто ты внутри мандарина, но только в маленькой ванной. — Все хорошо, Сириус, — говорит ему Ремус. — У нас все хорошо, у нас все в порядке. — Мы не говорили об университете, — тихо бормочет Сириус. — О сентябре. Я не хотел поднимать эту тему. — И я. Хотя, наверное, стоило, если у нас все… серьезно. Но ведь… Оксфорд даже не так далеко отсюда, да? Не знаю. Ты можешь… — Ремус смеется. — А вдруг ты не поступишь, мажорчик. Сириус морщится ему в шею. — Поступлю. Даже если я херово сдам экзамены, со мной это никак не связано — мой отец влил тридцать тысяч фунтов в Бодлианскую библиотеку в том году. Дважды в год он ужинает с ректором. Либо я поступлю туда добровольно, либо он меня силком затащит. — А. — Да. А. На секунду он представляет, что было бы, познакомься он с Ремусом несколько лет назад или несколько лет спустя. Он представляет, что им пятнадцать, и у них так много времени, что они спотыкаются об него, их карманы набиты этим временем. Или им уже за двадцать, они остепенились, у них есть деньги, свобода, или что там есть у Настоящих Взрослых, и оно вываливается из их ртов, они до тошноты наедаются этим. Все сужается до чего-то детского. Я бы остался, если бы знал, что ты здесь — почему ты не сказал мне, что ты здесь? — Может, все получится, — говорит Ремус. Сириус поднимает голову, Ремус встречает его маленькой, крошечной стеснительной улыбкой. — Может, нас все устроит. Я бы хотел попытаться. — Ты прав. Такое ощущение, что через всю жизнь Сириуса пролегла тонкая трещина, и Ремус заполз внутрь нее. Он и заполнил ее и сделал намного больше. — Все будет хорошо, — говорит Ремус. — Да. — Сириус понимает, что не знает, сколько прошло времени. — Надо возвращаться, пока остальные не заметили, что нас нет. Ремус коротко и осторожно кивает, вытаскивая руки из волос Сириуса и делая шаг назад. — Ты прав.

x

Когда Сириусу было двенадцать, родители Джеймса дали ему ключ от своего дома. Примерно в то же время Сириус украл у родителей ключ от своего. Близится полночь, когда Сириус открывает им входную дверь и осторожно заходит внутрь. Темнота коридора склабится при виде него. Сириус прислоняется лбом к двери, всего на секунду позволяя себе поникнуть, вздохнуть. Он разувается, оставляя обувь на коврике, и думает об этом здании, о его частях, которые кажутся Сириусу хрупкими и ненадежными: как вена, низ живота, трахея. Он впивается своими пальцами, просто чтобы услышать, как что-то ломается. Сириус ненавидит этот дом. Боже, боже, как же он ненавидит его. — Где ты был? — раздается откуда-то сзади голос Регулуса, и Сириус чуть ли не разбивает голову об косяк. — Черт, — шипит он сквозь стиснутые зубы, и оборачивается так резко, что его брат вздрагивает. Он похож на призрака, весь серый в тени дома. — Не делай так, блять. Регулус, пиздец… не подкрадывайся так к людям. Боже. Тебе какое дело? Я гулял. — С кем? — Извини? Нет, нет, зачем тебе знать? Скажи, зачем. Я же не спрашиваю, как проходят твои тусовки с этими гребаными террористами национального фронта. — Я же сказал, они не… — Регулус вздыхает, будто Сириус — потерянный случай. Он бледная копия своего отца, набросок человека. — Ладно. Забей, Сириус. Просто… кто звонил нам пару недель назад? Это не Поттер, и не этот второй, который светлый. Он… он не из школы, да? Сириус обхватывает ключ рукой, так крепко, пока не чувствует, как металл впивается в нежную кожу. Воспоминания о Ремусе застряли в его голове, как спутанные волосы, осели в его желудке, как проглоченная жвачка; он слишком устал для этого. — Во-первых, он звонил не нам. А мне. Во-вторых… повторяю, тебя это не касается. Я… да мне даже плевать, какое тебе дело. К тебе это не имеет никакого отношения. Так что не лезь. — Они знают, что этим летом ты сбегаешь чаще, — спокойно предупреждает его Регулус. Его голос как холодная вода. — Они не такие слепые, как ты думаешь… ты не такой умный, каким хочешь казаться. Что ты делаешь? — Что ты сказал им? Регулус наклоняет голову. Это заскучавший жест. — Я? Я ничего им не говорил. Я туда не лезу. Ради всего святого, Сириус. Они знают, когда ты пытаешься прятать засосы за завтраком. В одну секунду Сириус стоит у входной двери, в другую — он достаточно близко к Регулусу, чтобы ударить его. Но он не бьет, потому что он не их отец, и он не хочет им быть. Вместо этого он говорит: — Послушай меня. Никого, блять, в этом доме не касается, чем я занимаюсь в свое свободное время, понятно? Я совершеннолетний, могу делать, что мне нахуй захочется. Богом клянусь, богом клянусь, первое, что я сделаю в сентябре, когда съебу отсюда, больше не вернусь сюда, ясно? Ясно? Регулус просто смотрит на него. Медленно качает головой. — Тебе не надоело быть таким мерзким? — Тебе не надоело быть трусом? — отплевывается Сириус. Он смотрит на лестницу. Она тянет к нему свой острый язык: когда им было десять и восемь, Сириус научил Регулуса съезжать по перилам. Он вырос здесь, под мечом, вечно раскачивающимся над его головой, в туше рептилии. Боже, разве он мог стать кем-то другим? — Я иду спать. Просто, блять, ни во что не вляпайся, Регулус.

III. МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В КОРИЧНЕВОМ КОСТЮМЕ.

В четверг кто-то просунет в прорезь для писем белый чистый конверт с результатами его экзаменов, и он упадет на коврик с мягким проигнорированным стуком. В среду Сириус ночует у Джеймса. Волосы Сириуса липнут к его лицу; это лето оказалось грязным и трудносмываемым. В три тридцать два ночи Сириус просыпается, и на прикроватных часах Джеймса, как ни странно, красными яркими цифрами выбито три тридцать два. Сириус откидывает одеяло. Простыни вырезали рельсоподобные линии на его спине. Джеймс храпит, тихо, как грузовик. Он думает о Ремусе — лишь маленькие обрывки воспоминаний, по размеру не больше почтовых марок. О его губах, руках, и тупом блядском шраме от велосипеда на лбу, о голой коже над ремнем, когда его футболка задирается. Очень плохое спасение от жары. Ладно, продолжаем: Сириус занимает себя мыслями об уголках глаз Ремуса, но его разум не слушается, вместо этого привлекая внимание к тому факту, что Ремус останется в Лондоне. Сириус пытается думать о его голосе, но разум напоминает: ты не остаешься. О его ресницах: все будет по-другому. О, Боже. Боже. Сириус накрывает голову руками и в этот раз пытается думать ни о чем, о пустой стене, об отливе. Джеймс храпит. Утром, когда никого нет рядом, Сириус решает воспользоваться телефоном Поттеров, чтобы позвонить Ремусу — они договаривались заранее. Ремус отвечает после второго гудка, и Сириус не говорит этого, но ему кажется, что Ремус ждал у телефона — ждал его, его, Сириуса — и Сириус улыбается так широко, что слова звучат какими-то неправильными, слабыми, мягкими. — Джеймс в душе, — шепчет он в трубку. — Всегда моется в одно и то же время, он и в школе так делал. Так что я подумал, что мы могли бы… поговорить, сейчас, пока я не вернулся домой. — А, — отвечает Ремус. Что-то между лопаток Сириуса расправляется. — Умно. Я соскучился. Уебок. Сириус думает, что будет, если он попытается прогрызть трубку и пластик раскрошится у него на зубах. Или если он сядет на поезд. Он обматывает телефонный шнур вокруг пальца, решает потянуть за него. Сверху раздается тупой, приглушенный звук льющейся воды. Сириус говорит: — Прошло два дня. — А потом добавляет: — Я тоже соскучился. — Боже, мы просто ужасны, да? Две размазни. Какой кошмар. Но я все равно скучаю, — говорит Ремус. — Очень сильно. Это даже страшно. Ладно… ладно, мы же увидимся завтра, да? Вы же придете? — Да. Да, это недалеко от твоего дома? — Да. Встречу вас на станции, но Лили знает, где это. Это буквально поле за домом… мне кажется, это общественное место, но Гид сказал, что на них как-то вызвали полицию. Будет пару ребят из моей школы… они хорошие, тебе понравится. Будет весело. Гид неплохой. Сириус смотрит на себя в зеркало, висящее в коридоре. Смахивает остатки сна с глаз. — Как скажешь. — Обещаю. Эй… расскажи, как придут результаты, хорошо? Если я написал лучше, то с тебя что-нибудь из газетного киоска. Хорошо? Удачи, мажорчик. Увидимся завтра. Пока. Пока. После того, как они вешают трубку, Сириус стоит там еще какое-то время. Душ наверху выключается. Сириус прижимает костяшки к губам, пытается представить, как будет звонить Ремусу из университетских коридоров, буквально через неделю. Он может приезжать по выходным, и Сириус будет писать ему письма, десятистраничные. Это в их духе. Наверху, в ящике Джеймса, лежат слизне-косяки. Сириус видел их. Красными яркими цифрами на часах выбито: о, как же Сириус скучает по нему. И, о, это уже начинает причинять боль.

x

Позже Сириус потратит много времени, пытаясь представить, как все бы сложилось, не ударь он Гидеона Пруэтта по лицу. Это больше праздное любопытство, а не сожаление: следующие дни он разделит на путешествие и пункт назначения. Как будто это то, где они сейчас — в конце катушки с фильмом, последняя плитка домино, погребенная под остальными — а это то, где они могли бы быть, если бы он пропустил одну сцену или убрал одну плитку из ряда. Он будет представлять конец как совершенно другого зверя. Он будет представлять, что конца и вовсе не было. Но время никогда не работало подобным образом. И он ударяет Гидеона Пруэтта по лицу. И все заканчивается. Небо покрыто фиолетовыми синяками: Сириус стоит на богом забытом участке травы позади дома, где живет Ремус, и смотрит на него. Сегодня, на этой вечеринке они с Ремусом были друзьями раз двадцать — стоят локоть к локтю, пока разговаривают со школьными товарищами Ремуса, и Сириус напоминает себе, что он выбрал это, выбрал это. Напоминает себе, что всего полчаса назад его руки были под футболкой Ремуса. В уголке губ подсыхает его слюна. Когда он пьян, то вещи не становятся легче, но они становятся проще, гибче. Когда Джеймс подходит к нему, поправляя очки и таща за собой Питера, и спрашивает Сириуса ты пьян, чувак?, Сириус даже может ответить да; пыль и водка смешиваются, царапая его горло. Сириусу удается впиться пальцами в податливое серое вещество своего разума и вытащить оттуда те части, которые ему не нравятся — уезжаю, забудет, заменит. Ремус все еще пьет свое первое пиво. Они стоят с краю от толпы, собравшейся возле небольшого костра; пламя вздымается вверх, вверх. И Сириус смотрит на Ремуса, всегда смотрит на Ремуса, но сегодня Ремус не остается на месте — его изображение мелькает перед глазами Сириуса, разлетается, как пепел, тонет в траве. Сириусу хочется, чтобы он выпил меньше. Сейчас ему кажется важным запомнить лицо Ремуса. Замри! хочется закричать ему. Заткнись и замри! У нас мало времени! Он хмурится, пытаясь уцепиться за него взглядом. Ремус наклоняет голову. На щеке появляется дразнящая ямочка, на что ты смотришь? На тебя… очевидно, на тебя, всегда на тебя. Даже если Ремус здесь только наполовину, он все равно самое прекрасное создание, которое видел Сириус. Так что Сириус так ему и говорит, очень тихо и довольно сбивчиво. — Отвали, — бормочет Ремус, улыбаясь в землю. Она потрескавшаяся, как старая кожа. Его щеки розовые, от солнца и чего-то еще. — Боже, ты слишком пьян. Твой разум… затуманен. — Это важно? Это же правда. — Уверен, что нет. Мне кажется, в твоей частной школе было кучу красивых парней. — Ремус чешет подбородок. Он замирает, открывает рот, будто хочет сказать что-то — что-то настоящее и стоящее — но вместо этого говорит: — На нас опять вызовут полицию, если огонь разрастется. Стой… да, ну, конечно. Кто-то кинул в него упаковку из-под молока. Замечательно. — Да, это, наверное, Дэйви, — раздается откуда-то сбоку. Сириус поворачивается в то же время, что и Ремус: движение словно происходит в замедленной съемке, его разум едва ли сотрудничает с телом. На кончиках его пальцев размазаны кусочки мозга, и Гидеон Пруэтт не спеша подходит к ним, криво улыбаясь. Костер отблескивает на его дурацком кольце в носу, хрипит оранжевым на его зубах и волосах. Он выглядит как человек, который уже убил и съел кого-то. — Этот Дэйви странный засранец, — продолжает Гидеон. — Ему просто нравятся поджоги. Бля… он на той неделе поджег чью-то мусорку. Он останавливается возле Ремуса, лениво скользит взглядом по Сириусу, потом возвращает взгляд на Ремуса. Сириус распрямляет плечи, выпячивает подбородок, старается не шататься. Силуэт Гидеона слегка плывет; оставляет размытое послевкусие того, что его здесь два. Ремус говорит: — Гид. Помнишь Сириуса… вы виделись в аптеке? — Да, помню. — Гидеон коротко смеется, словно лает. Ничего из того, что сказал Ремус, не было смешным. Где-то над левым ухом Сириуса низко гудит белый шум. — Сириус. Ага. Как ты? Хоть он и спросил, но ответа от Сириуса не ждет — ну, и ладно, Сириус все равно не собирался отвечать. Улыбка Гидеона принимает другую форму, когда он поворачивается к Ремусу. Она становится мягче. Меньше походит на оскал. Он приятный, как приятен старый автомобиль, как приятен запах бензина, и это выводит Сириуса из себя. Надо выяснить, что Ремус думает насчет старых автомобилей. — Давно не виделись, Ремус, — говорит Гидеон. — Не был уверен, что ты придешь. — С чего бы я не пришел? — отвечает Ремус. Гидеон коротко смотрит на него, как будто подразумевает, что Ремус уже знает ответ. Сириус напрягает челюсть. — Не знаю. Ты вроде как был… эм. — Он оглядывается на Сириуса. — Занят. Что-то скребется в позвоночнике, Сириус понимает, что это голод, желание. Он хочет увести Ремуса отсюда, от… него. Он хочет, чтобы Ремус пошел с ним. Он хочет докоснуться до его лица, до талии, до всех мест, куда ему разрешат, но это сложно; ему кажется, что все вертится, и у них нет времени на это, у Ремуса и Сириуса. У них нет времени на Гидеона. Сириусу интересно, будет ли у Ремуса время на Гидеона, когда он уедет, и сколько. Он начинает думать, что гудение, наверное, раздается в нем самом. Ремус поднимает одно плечо и снова его опускает. Пиво в бутылке покачивается, пенясь, пока Ремус вертит горлышко бутылки между пальцев. — Думаю, да. Был занят. Мной. Мной. Сириус пинает грязь под ногами. Она пеплом оседает на носках ботинок. Ремус смотрит за тем, как он это делает; его улыбка меркнет, неуверенно возвращаясь на место. — Так и думал, — говорит Гидеон. Возле костра раздается чей-то смех, как пульс, как скачок электричества. Сириус оборачивается и видит, как Джеймс и Лили болтают с девчонкой, которую он не знает. Когда он вновь смотрит на Ремуса, то рука Гидеона лежит на его пояснице, а он сам наклоняется поближе и говорит: — Ладно, слушай, ты знал… — Гид, нет, хватит. — Да ебаный в рот. Ты можешь… можешь просто съебаться? Тишина подобна снаряду, и ее цель — пистолет и плоть, метеор и земля, косточка от сливы и мусорка — близко. Но в этом случае, это не совсем тишина: вокруг них все еще смеются и говорят люди, звеня бутылками. Они оба — Ремус и Гидеон — смотрят на него. Сириус не сразу понимает, что это от того, что он только что сказал. Ремус зовет его по имени. Оно не звучит как его имя. Гидеон говорит: — Что? — Я сказал… я сказал, а… не съебаться ли тебе, — повторяет Сириус. — Просто отъебись уже от него. — Гудение становится громче, оно уже где-то в глазных нервах. Он сам себя создал, и это гудение — все, что осталось. Задыхающийся сигнал телефона, впихнутый в пьяное тело мальчика. Трава щекочет его лодыжки. Гидеон поднимает брови, надувая щеку языком. — Ты… у тебя какие-то проблемы, чувак? Сириус протирает глаза рукой, но гудение лишь усиливается. Он делает шаг вперед и просто отвечает: — Да. Да, я, ты, блять, все еще трогаешь его, ты моя ебаная проблема. Думаешь, ты такой незаметный? Почему ты постоянно лапаешь его? Вот самая странная вещь: Ремус кладет руку ему на плечо, Сириус видит, как он это делает, видит его ладонь на сгибе локтя, но не чувствует ничего. Ремус предупреждает его: — Сириус, хватит, просто… замолчи на секунду, дай мне объяснить. — Объяснить что? — влезает Гидеон, бегая взгядом с одного на другого. — Кем ты, блять, себя возомнил? Ремус, он шутит? — Нет, Гидеон… черт, мы вместе. Все лето. Сириус мой… — Нет, я не шучу. Ты тупой? Я, блять, не шучу, ты ебаный… До того, как Сириус успевает сказать Гидеону все, что он о нем думает, ладонь Гидеона толкает его в плечо; Сириус спотыкается, делая пару шагов назад, и звук полностью исчезает, а мир сужается до нескольких клочков увядшей травы за многоквартирным домом, и Сириус хлопает глазами. А потом его кулак врезается со всей силы в нос Гидеона. С широко раскрытыми глазами и вздымающейся грудью он смотрит, как голова Гидеона запрокидывается назад. Как будто кто-то воспользовался его телом, чтобы сделать это, будто он смотрит со стороны. Вскоре, когда костяшки Гидеона проезжают по его щеке, становится понятно, что это не тот случай. — Гидеон… Сириус! Он… Гидеон, он, блять, пьяный, нет: отстань от него, не смей… если ты блять сделаешь ему больно… И это как… ну, блять. Это как получить по гребаному лицу: как будто Сириусу четырнадцать, и он в отцовском кабинете, или ему пятнадцать, и это ужин с семьей, или ему шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Сириус отшатывается назад. Левая сторона его лица пульсирует и нагревается, ему кажется, что это горящий кончик сигареты. Оу… люди начинают оборачиваться. Сириус разминает челюсть; Ремус стоит между ними и что-то говорит, его лицо сморщилось, голова вертится из стороны в сторону, не останавливаясь — разве Ремус не знает, что у них осталось так мало времени? — Сириус обходит его и бьет вслепую, попадая Гидеону по уху. — Уебок, ты ебаный… Гидеон матерится. На тыльной стороне ладони Сириуса размазана кровь, может, его, а может, нет, похожа на сок. Сириус смахивает волосы, лезущие в глаза и рот, и рычит, когда Гидеон пихает его в грудь; это собачий рык, зубастый рык, Сириус, блять, взбешен — это чужак и он трогал Ремуса. Так что он ударяет его своей же головой. И это пиздецки больно. Ремус кричит — кричит, кричит — и пытается оттащить Гидеона назад, но Гидеон чуть быстрее и успевает ударить Сириуса в ответ. Удар тупой и сильный, и единственная часть тела, которую чувствует Сириус, заваливаясь назад, — лицо и кулак, вцепившийся в его футболку. Следующее, что он понимает, — это Джеймс, тащащий его вверх, вверх. Сириус думает: Джеймс тут, и на этом все. — Что происходит? — спрашивает Джеймс. — Сириус, какого хуя? Что это? — Отвали, Джеймс, пусти меня… — Зачем? Чтобы этот парень убил тебя? Скажи мне, какого хера происходит, скажи, что ты, блять, натворил. — Сириус? Сириус неловко оборачивается, вырывая футболку из хватки Джеймс. И Ремус — милый, ужасный Ремус — смотрит на него таким взглядом, который Сириус не узнает, который он никогда не видел, это что-то между печалью, яростью и страхом. Сириуса ударяет наотмашь мысль о том, как мало времени они провели вместе. Из его глаз льется свет. Сириусу это, наверное, мерещится. — Сириус, — повторяет Ремус, и его голос дрожит в попытке сдержаться. Гидеона оттаскивает парень, который выглядит так же, как он. Он плюет на землю. — Какого хуя это было, Сириус? Что… что ты устроил? Не надо было. Не нужно… ты не должен был… — Должен, да… что мне надо было сделать, Ремус? Это же так, блять, очевидно. Как только я уеду — а я еще даже не уехал! — как только я уеду, все будет… он будет здесь, и что? Мне просто… — Он, блять, не знал! — кричит Ремус, отчаянно цепляясь за волосы, будто не знает, что еще сделать. Что еще делать с Сириусом. Как будто теперь он видит его так же, как все остальные: Сириус Блэк, безнадежный случай. — Он не знал о нас, откуда ему было знать? Если бы ты просто… дал мне ему рассказать, я собирался рассказать ему, он бы не стал… Сириус, это недопонимание. — Ремус смеется, но веселого ничего нет. — Я… я с тобой, я уже с тобой. Я даже не знаю, как еще мне сказать тебе об этом. Я не знаю. Что мне сделать? Почему… почему ты такой злой? — Потому! Просто, блять, потому, Ремус. Я… я злюсь, что твой бывший подкатывает к тебе, я злюсь, потому что уезжаю, а ты… ты остаешься, и времени нет, и мы ничего не можем сделать, и будут другие люди, и, — он вытирает лицо, размазывая по нему кровь, — и мы… я не знаю, что мне д-делать без тебя, если ты меня забудешь. И все это, блять, нечестно. Это нечестно. Сириус слышит, как Лили где-то сзади зовет Джеймса. В какой-то момент Ремус уронил свое пиво, и сейчас оно разливается по траве. Люди говорят о них, даже если они стоят прямо тут. Ремус, наверное, ненавидит все это, ненавидит его. Небо такого же цвета, что и до этого. Но оно выглядит другим, что говорит о том, что проблема, должно быть, в самом Сириусе. Ему кажется, что его голова рушится. Что он съел все, что было, слишком быстро и слишком гротескно, и он был так голоден. — Иди домой, Сириус, — тихо и осторожно говорит Ремус, но это не предложение. Он оборачивает свой мизинец вокруг мизинца Сириуса, под его ногтями кровь. — Просто… пожалуйста, пожалуйста, тебе надо домой. Ты пьян. Мы не будем говорить об этом сейчас. Ты… Джеймс, отведешь его домой? К себе? — Оу… о, конечно, да. Пойдем. Сириус же смотрит на их руки — переплетенные, но едва ли. Привет-привет, говорит конец.

x

Сириусу часто казалось, что любой ничего не подозревающий человек, оказавшийся в гостиной Поттеров, мог бы подумать, что их сын умер, и его бы простили за такую мысль. Когда он первый раз попал в эту комнату, ему было двенадцать, и Джеймс сказал: заткнись. Я знаю, как это стыдно. Складывается впечатление, что эту комнату построили, чтобы помнить его: фотографии Джеймса на всех возможных поверхностях — висят на стенах, стоят на подоконниках и на каминной полке; и все они, отобранные с любовью, показывают Джеймса в разном возрасте. Дни рождения, дивали, свадьбы… даже есть фотографии Джеймса и Сириуса, Сириус думает, что миссис Поттер поставила их специально. Он понимает, что об этом говорят люди, когда используют выражение «с гордостью и радостью». Ему было двенадцать. И он никогда не видел ничего подобного. Настоящий, восемнадцатилетний, живой и дышащий, покрытый золотом Джеймс Поттер сидит сейчас в кресле напротив Сириуса. Его локти на коленях. Он не выглядит как мальчик с фотографий: сейчас он поникший, уставший, старше. Сириусу кажется, что он накосячивший ребенок. Впрочем, так оно и есть, в каком-то смысле. — Ну, — начинает Джеймс, пригвожденный осторожностью, которая так ему не идет. Словно Сириус — запуганный дикий зверек, которого он пытается спасти; таким же тоном обычно говорят он кусается только, когда ему страшно, он не опасный, просто двигайся медленно, медленно, осторожно, да. — Эм… для справки. Ты и Люпин. Сириус хмуро улыбается. Это искривление расползается по левой щеке тупой, пульсирующей болью; у Сириуса было время рассмотреть свое лицо в зеркале в ванной Джеймса после прошлой ночи. Раскроенная кожа и наливающийся синяк. Он выглядит дерьмово — Джеймс и Питер уже говорили ему об этом в поезде. — Да. Я и Люпин. — И той ночью, тот чувак, это его… — Джеймс взмахивает одной рукой, как бы говоря помоги мне, а второй поправляет очки. — Бывший парень, — подсказывает Сириус. — Бывший парень, ладно. А ты с Люпином — с Ремусом — вы… ладно. Хорошо. Как… как долго, если ты не против? — Как долго это Ремус? С тех пор… как мы впервые пошли в паб. Я поцеловал его в переулке. Но нравился он мне еще с вечеринки. — Сириус разглядывает покрасневшие костяшки. — Как долго я гей? С тех пор… не знаю. Всегда, наверное. Джеймс кивает, запуская руку в волосы. — Хорошо. Это… теперь мне понятно. Ладно. Сириус пока не хочет смотреть на него. Сегодня был самый прохладный день за все лето — все еще жарко, но поприятнее. Сентябрь в одном вздохе от них; Лондон опустошает свои легкие. — Слушай, чувак… ты же знаешь, что мог рассказать нам, да? — Джеймс подается вперед. — Типа…. тебе решать, но это бы никогда… это ничего бы не поменяло. Прости, если тебе показалось, что ты не мог рассказать мне. Может, я говорю что-то не то, не знаю. Но мне жаль. — Все в порядке, Джеймс, — говорит Сириус. — Я знал, что вы с Питом не станете… вести себя как придурки. Я собирался рассказать вам, правда. Я собирался рассказать о нас с Ремусом. Я хотел сделать это… — он запинается, беспомощно фыркая. — Ну, не так, как получилось. По-другому. Не так. Не знаю, почему у меня никогда не получается сделать все так, как надо. — Да ты был пьян, блять, вот почему, Сириус. Бля. Это… это было ужасно. Хотел бы я сказать, что это не так, но… это был пиздец, чувак. — Я знаю, — говорит Сириус. Он знает. Джеймс снова кивает, и какое-то время они не говорят. Сириусу все равно нечего сказать. Он прячет руку в карман, водит большим пальцем по крышке от бутылки. В конце концов Джеймс смотрит на него и признается: — А я кстати могу это представить. Тебя и Ремуса. Могу. Ну, раз теперь я знаю, что тебе нравятся парни. Мне жаль, что сейчас не самое подходящее время, с универом и… остальным. Но это же не конец-конец, да? Ехать всего пару часов. У вас получится. — Я знаю, — снова говорит Сириус. — Но я думаю, теперь не получится. — Точно. Извини. Я… вот черт. Он правда нравился тебе, да? Сириус сглатывает. Вместо слюней — камни. Он поднимает взгляд на Джеймса — на этого гребаного идиота, принца, его вторую голову и последний безоблачный день. Последний человек, который не забил на него. Сириус снова улыбается, игнорируя боль. — Да, — говорит он. — Больше, чем что-либо еще.

x

Книги, наваленные на подоконнике Ремуса, лежат не в том порядке, в каком Сириус их видел в последний раз, когда был в его спальне. Труман Капоте лежит на Томасе Муре. С прикроватной тумбочки убрали все, кроме ингалятора от астмы, чтобы поставить на нее пыльный вентилятор, украденный из гостиной. Он шумно вертится. Ремус сидит на кровати, на другом конце от Сириуса. Ковыряет ногти. Наверное, опять раздерет до крови. Сириус морщится, но он знает, что сейчас не в том положении, чтобы просить его перестать, или вообще делать что-то. — Я сломал ему нос? — говорит он в тишину. Ремус резко поднимает голову. Его брови ползут вверх в невпечатленной манере. — Сделаю вид, будто ты не задавал этого вопроса. Не думаю, что ты спрашивал по тем причинам, по которым стоило бы. И я не знаю. Я не разговаривал с ним с тех пор… ну. С тех пор, как все случилось. — Оу. Ладно. Извини. Ремус вновь возвращает взгляд к ногтям, а потом сжимает пальцы в кулак, пока не причинил себе еще больше вреда. Сейчас он так сильно похож на того мальчика в свете гаражной лампы. Он или моль, или то, что ест моль. Он спрашивает Сириуса: — Как твое лицо? — Порядок, — отвечает Сириус. Он знает, что не заслуживает того, чтобы его спрашивали. — Стало лучше, с-синяк выглядел хуже. Все заживает. И у меня закончились отмазки для родителей. Прямо сейчас я сижу под замком в комнате. — И как ты… — Через окно. Слез по водосточной трубе. Ремус удивленно смотрит на него. Выглядит так, будто думает, что Сириус лжет, но это не так. — Это… глупо. Мне жаль. Мне жаль, что он сделал тебе больно. Мне жаль, что ты сделал больно ему. Мне жаль, что это вообще случилось. Это было необязательно. — Не стоит. Я все равно бы сделал так еще раз. Я знаю, это не то, что ты хочешь услышать, но я не могу притворяться. Кровать слишком маленькая для них двоих, чтобы они сидели и смотрели друг на друга; их колени постоянно стукаются. Это каждый раз сотрясает кости Сириуса. Это сотрясает в нем что-то еще. — Все… кончится, когда я уеду, да? — тихо спрашивает он. — Мы не справимся, да? Я не знаю, смогу ли. Я не знаю, смогу ли справиться, если буду не там же, где и ты. Мне кажется, так не должно быть. — Нет, не должно. Я думаю… я думаю. — Ремус откидывает голову назад, прислоняясь к стене. Он смотрит в потолок. Сириус смотрит на длинный изгиб его шеи. — Я думаю, эм, что, наверное, можно… хотеть кого-то очень сильно, заботиться о нем, и этот кто-то тоже будет хотеть тебя, и я думаю, что даже при таком раскладе вы двое все равно не очень подходите друг другу. — И это мы? — Может быть. Твое лицо в синяках, я не знаю. Я просто… не думаю, что я смог бы это вынести. Сириус понимающе кивает. Он понял это, когда висел на окне, когда садился на поезд, чтобы доехать сюда. Ему кажется, что он лежит где-то рядом с ворсинкой в кармане. А, думает он. Вот, на что это похоже. Ремус протягивает к нему руку в извиняющемся, просящем жесте. Сириус ползет через кровать, чтобы сесть поближе к нему, прячет голову под его подбородком, чувствует, как Ремус обхватывает его рукой за плечи. Они переплетают ноги. Лежать вот так — неудобно; тут слишком жарко. Но им всегда было неудобно. Они справятся. — У нас все хорошо, у меня и у тебя. У нас все хорошо, — говорит Ремус. Сириус слышит тихое тук-тук сердца Ремуса, отсчитывающее секунды прямо где-то под ухом Сириуса. Ремус целует его в макушку. — Должен сказать, что я все еще считаю, что ты самое замечательное, что происходило со мной, даже если ты и правда сломал ему нос. — Да? — Сириус изворачивается, накидывая на себя легкую улыбку. — Ну, ты — худшее, что со мной случалось. Правда, это было… ужасно. Просто отвратительно. — Отвали, — Ремус смеется, качая головой. В уголках его глаз ползут морщинки, и этого достаточно, чтобы забыть о том, что у них мало времени. — Ты такой придурок. Можно я тебя поцелую? — Да. И по правде говоря, Сириус хотел бы дать ему больше. Он хочет чтобы у Ремуса было что-то свое, своя крышка от бутылки, он бы вскрыл себе ребра, чтобы позволить Ремусу остаться там, возле его сердца, которое стало совсем мягким, умазанное сладкой кровью. Он хочет, чтобы у них был шанс, нам так и не представилось шанса, разве нет, мой хороший? И вместо всего этого Сириус встает и позволяет Ремусу поцеловать себя. Этот поцелуй долгий, нежный и сахарный. Пальцы Ремуса осторожно касаются его челюсти, большой палец скользит по синяку, а сам Сириус запускает руки в волосы Ремуса. Грязный коричневый песок английских пляжей. Он спускается пальцами вниз по шее, по изгибу плеч, и Ремус вздыхает. — Сириус, — бормочет он. Сириус открывает глаза, только чтобы увидеть, как трепещут ресницы Ремуса. Он не может представить, что наступит время, когда Ремус перестанет говорить его имя и начнет говорить чужое. Он прижимает губы к шраму на верхней губе Ремуса, к шраму на лбу; он заползает к Ремусу на колени и слышит, как перехватывает его дыхание. Рука Ремуса тянется к молнии на джинсах Сириуса: Сириус отодвигается, и Ремус открывает глаза — отчаянный черный затапливает карий, это патока и августовская грязь. Его пальцы осторожно касаются бедра Сириуса, задерживаясь там. — Я, эм… ты… ты когда-нибудь… — удается сказать Ремусу. — Ну, ты знаешь, эм… — Нет, — отвечает Сириус, спасая его. — А ты… с кем-нибудь? — Нет. Я, эм… ну, раньше, я делал… всякое. Но никогда, эм… по-настоящему… — Хочешь? — Он запускает руку под футболку Ремуса, опускаясь ниже, ниже. Он заберет эту нежность с собой; это нежность, с которой он познакомился, которую чувствовал и дарил в ответ каждый раз, как представлялась возможность. — Нам не обязательно. Абсолютно точно не обязательно, если ты не хочешь, если это… если все станет только сложнее. Если ты не хочешь. Все в порядке, чего бы ты ни хотел. — Я хочу, — говорит Ремус. — Да. В пизду, я… да. Я хочу, если ты хочешь. Я хочу, с тобой. Он помогает Сириусу снять с себя футболку, закинуть куда-то позади них, туда, где ничего не существует. Следом отправляется футболка Сириуса, его джинсы, потом джинсы Ремуса. Все такое лихорадочное, такое почти неловкое, такое ужасное и личное, восторг оголенной кожи и дрожь от вентилятора. В какой-то момент Сириусу приходится отодвинуться, когда его нога цепляется за брючину Ремуса. А потом все возвращается на свои места, и он говорит: — Ремус, Ремус, Ремус. И они смеются, прижимаются лбами друг к другу, как будто не могут поверить, не могут поверить в то, что происходит. Ремус обвивает талию Сириуса ногой, и они летят вниз, как тела с балкона, падают на матрас, зная, что свернут себе шеи, как только перестанут падать. Все кончено, кричит — ревет — разум Сириуса, даже когда он бережно проводит рукой по гладкой коже, даже когда Ремус тянет вниз резинку его белья, все кончено все кончено все было зря все было ради этого все было зря, я умру, я умру, я умру. Вот, что будет: наступит время, когда Сириус поцелует его, и это будет в последний раз. и это, наверное, произойдет здесь. И это, наверное, произойдет сегодня. Так что, возможно, из-за этого, а возможно, вопреки этому, он целует его и продолжает целовать, потому что будет поцелуй, который окажется последним, но это не значит, что последним будет этот, или этот, или этот.

x

— Сириус? Сириус, просыпайся. Сириус, Сириус. Дыхание Ремуса опаляет его плечо. Сон вырывают прямо из его рук; Сириус не может сказать, спал он два часа или двадцать, все равно он не хочет вставать. У него во рту липко и сухо. Ремус говорит ему вставать, водит пальцами по его позвонкам, но он бы хотел остаться здесь, правда, уткнувшись лицом в подушку и накрывшись одеялом, которое так пахнет Ремусом-мыслью, Ремусом-воспоминанием. Он — истекающее кровью животное, лежащее на обочине, мимо которого проезжают машины. — Сириус, — вновь шепчет Ремус. — Прости. Прости. Тебе надо вставать, мой отец вернется через полчаса, он не должен увидеть тебя. Тебе надо… мне так, так жаль, но тебе надо… Сириус сонно потирает глаза. Что-то пляшет под веками. Он отрывает голову от подушки, моргает; ленивое закатное солнце кровоточит где-то за окном. Оно окрашивает комнату в странные красные цвета. Вентилятор на столе ворчит так, будто устал от них. — Твой отец, — хрипло говорит он, вставая. Каждая часть его тела, каждый сгиб, каждый уголок кажется ему липким, как расплавленный сгоревший сахар. — Он… он знает, что ты гей? Ремус зевает, медленно проводя рукой по лицу. Он выглядит потрепанным. — Он… папа знает, что я никогда не приведу домой девушку, — объясняет он. — Это он знает. Но это не значит, что его устраивает тот факт, что я приведу домой парня. — Да, ладно. Понял. Просто… дай мне минутку. — Сириус вдыхает через нос, выдыхает через рот. Пялится на стену напротив, куда какой-то другой Ремус прилепил вырезку с битлами из журнала (Сириус догадывается, что ему нравится Пол МакКартни). Ремус тоже туда смотрит. Понимаете, как только он выйдет из этой спальни, все кончится. Этот собор в спичечном коробке. Эгоистичная часть Сириуса — самая большая его часть — хочет, чтобы наступил конец света. Чтобы что-то зубастое и огнедышащее с десятью тысячами зубов и миллионом глаз пожрало и убило все на своем пути. Он хочет быть с Ремусом в Римском городе, погребенным под пеплом, хочет быть с ним на тонущем корабле или на пассажирском сиденье машины, летящей с моста. Потому что, и вот в чем дело, он уже чувствует себя именно так, только гораздо хуже. Потому что потом ему придется жить дальше. Ему восемнадцать лет. Ему придется жить целую вечность. — Ну. Вот и… все, тогда, — размышляет он вслух. — Вот и все. Хах. — Да, — отвечает Ремус. — Думаю, да. Хороший момент, чтобы поставить точку, не находишь? Вот сейчас хорошо. Сириус прислоняется головой к плечу Ремуса. Одни кости. — Да. Можно… можно я спрошу? Как думаешь, ты бы любил меня, если бы мы встретились чуть раньше? — Не могу сказать наверняка. Я не знаю, на что это похоже. — Шея Ремуса очень теплая. Он был прав. Вот сейчас хорошо. — Но да. Думаю, я уже люблю, чуть-чуть. — И я. Как думаешь, мы бы больше подошли друг другу? Если бы у нас было чуть больше времени? — Наверное, нет. — Да. Почти вся одежда Сириуса разбросана по полу. Он начнет одеваться через секунду — пока не хочет двигаться. Знать, к чему все шло, не успокаивает, вообще не успокаивает; готовиться к удару — ебаная чушь. Он не хочет уходить. Он не хочет возвращаться домой. О, боже, ему придется вернуться домой. Ремус проводит большим пальцем под глазами Сириуса. Сириус даже не заметил, как начал плакать. — Эй, хватит, — тихо говорит он. — Все не так плохо. Это же… это же не значит, что мы больше никогда не увидимся. Мы можем быть друзьями. На этот раз, это правда. Можем стать друзьями по-настоящему. — Друзьями, — пусто повторяет Сириус. — Друзьями, да. Как ты и Джеймс, представляешь? Чуваками. Кентами. Приятелями. Думаю, это у нас получится. Ты можешь приехать ко мне на… ну, например, на Рождество? Или я приеду к вам всем, когда у вас будет минутка отдыха от Караваджо и парней с печатками. Я думаю, у нас отлично получится. — Ремус дергает плечом, на которое опирается Сириус. — Да? Мой друг, Сириус Блэк. Ну, как звучит? Сириус продолжает смотреть на стену. Он не доверяет идее того, что они начнут двигаться. Вентилятор высушивает дорожки на его щеках, истончает его, натягивает, делает из его кожи клетку. Ремус поворачивает голову и прячет лицо в волосах Сириуса, и они сидят так какое-то время. — Звучит как что-то маленькое, — наконец говорит Сириус. — Да. — Ремус делает вдох, а может, он смеется, но в любом случае, это дрожащий, хрупкий звук. Это рука на дверной ручке. — Да, звучит.