Прощение

Хеймитчу постоянно снится один и тот же кошмар. В этом кошмаре он спускается по бесконечной лестнице в черное ничто, и каждая ступень — это тело человека, который погиб по его вине или от его руки. Первыми Хеймитч, конечно, всегда видит маму, младшего брата Эша и Мист. У мамы правый глаз висит на ниточке нерва, рот с разбитыми губами и переломанными зубами раскрыт в вечном вопле и нет половины головы. Миротворцы повалили ее на пол ударом приклада и били до тех пор, пока от миловидной круглолицей женщины не осталось одно только кровавое месиво, а крики не стихли бульканьем где-то в глубине горла. У Эша — ему было восемь — одна аккуратная дырка от пули во лбу, но по-своему это даже хуже, чем у мамы. У Мисти... Хеймитч не знает, как именно она умерла, поэтому на ее теле нет никаких следов. Даже в его кошмарах Мисти всегда юна и прекрасна. Хеймитч сжимает челюсти и спускается на следующую ступень. Лакс тоже юна и прекрасна, пусть и по-своему. Ее не портит даже кровавая пустота вместо глаза (почти такая же, как у мамы) и длинный глубокий след там, куда вошло лезвие топора. Из всех трибутов, которых он убил, по иронии судьбы Хеймитч помнит только ее имя. От остальных остались только лица и красочные следы смерти, которые он им оставил. Пацан из Первого дистрикта с перерезанным горлом — это Нолан или Кварц? Девчонка из Второго со следами от ножа на торсе — это Лана или Вита? Хеймитчу потребовались годы, чтобы по-настоящему ощутить вину за их смерти. И тем страннее, что среди трупов с Голодных игр ему никогда не встречалась Мэйсили с ее шеей, разорванной в лоскуты птицами-мутантами. Наверное, он просто не успел к ней привязаться. Хеймитч спускается ниже. После Голодных игр он никого не убивал своими руками, но тела трибутов, что хрустят, продавливаются и хлюпают под его ногами, стали мертвыми разлагающимися телами в том числе и по его вине. В самом начале Хеймитч был полон желания отомстить Капитолию через своих подопечных. Первые года два у него даже что-то получалось: двое из четырех трибутов дошли до финальной четверки и проиграли только потому, что не смогли обмануть вооруженных до зубов и отлично подготовленных карьерных трибутов. А потом к Хеймитчу попала Поппи. Ей только исполнилось двенадцать, и она была меньше и слабее своих сверстников, потому что много болела в детстве. Она хромала на левую ногу и с самой первой секунды знала, что у нее нет даже шанса на победу. Она не стала дожидаться, пока закончится обратный отсчет и шагнула на Арену раньше всех. Ее ступень покрыта ровным слоем перемолотого взрывом человеческого мяса. После Поппи Хеймитч впервые основательно взялся за бутылку. Он провел в алкогольном ступоре все время игр и из-за этого теперь на следующей ступени его встречает безымянный паренек лет пятнадцати или шестнадцати. Он замерз, так и не дождавшись спасительной помощи от своего ментора. После тех игр Хеймитч окончательно перестал удержать в памяти имена трибутов из Двенадцатого, но их изуродованные тела как влитые вставали на его лестницу. И все они, начиная с мамы и заканчивая прошлогодними трибутами, обвиняли Хеймитча, молчаливо проклинали, глядя на него своими стеклянными глазами — если, конечно, таковые у них остались. И Хеймитч, сам того не зная, принимает их обвинения и проклятья. Поэтому раньше его лестница никогда не заканчивалась. Но сегодня все внезапно меняется. Лестница кончается, и внизу Хеймитча терпеливо ждут Пита Мелларк и Китнисс Эвердин. Они живы, хотя покрыты кровью с головы до ног, и протягивают ему руки, будто приглашают пойти с ними. — Что будет дальше? — спрашивает Хеймитч. — Прощение, — коротко отвечает Китнисс с присущей ей сквозящей грубостью в тоне. — Если ты его хочешь, — мягко добавляет Пита. — Ведь хочешь? Хеймитч медлит, но в конце концов все же кивает. Когда он просыпается, в его голове уже роится с десяток идей о том, как спасти хотя бы одного из этой парочки. До самого финала семьдесят четвертых Голодных игр Хеймитч не пьет и капли алкоголя. Лестница исчезнет из его снов только через несколько лет, но он этого еще не знает, как не знает он и того, заслужил в итоге свое прощение или просто убедил себя в том, что заслужил его.