Двуличие

Печальней ситуации я еще не видал. Будь то конфликт, либо же нежелательная социальная дистанция от великолепной дамы твоего сердца. Она возникает так неожиданно, знаете… «Фу, ты отвратителен. Не подходи ко мне больше», а потом о-том-о-сем беседуете с провозглашенным вами психотерапевтом по имени Димка Позов, пытаясь выявить причину данного отношения со стороны противоположного пола, еще выпиваете с Сережкой… Не приходя к общему мнению и полностью положив болт на сие проблемы, вы плывете по течению на протяжении нескольких лет, теряете смысл во всяких стараниях и учебе… А потом: «Пуф!», и вы уже стоите на кассе «Красного&Белого», в который раз отвечая школьнику с такими румяными щечками и просящими глазками, что вы не имеете права продавать ему эссу. — Я тебя найду, шпала обоссанная! — шепелявит в ответ ребенок, надувая свои щеки. На вид пацан точно того возраста, в котором я еще не имел паспорта и, попивая из рюмки воду, делал вид, что пьян в сопли. Вскоре мой равнодушный взгляд отметил для себя, что пухлые щеки уже настолько побагровели, что вместе с ними мальчишка стал похож на зад примата. Я не сдержался и едко прыснул в лицо младшему: — Катись отсюда уже, а то достану ремень и выпору. Честно, это все так надоело. Все эти сотни недовольных лиц, мелькающих ежедневно перед моим. Казалось бы, куда еще хуже? Стой да пробивай алкашку всяким дядям со дворов, иногда посылай нахуй детей и тех, кто не притащил с собой паспорта… Но я ошибался, совсем не ценив свободные моменты своей жизни, где я смело мог поступить так, как хочу. Жизнь моя, раннее имевшая полупрозрачный смысл, в данную секунду шла вникуда. И все из-за него… такого… Горячего. Властного. Одинокого… И постоянно пьяного.

***

— Ну же, Тоха, че переживать-то? Все по кайфу будет! Я же с тобой! Я стоял, поясницей впиваясь в тумбочку в своем новоиспеченном жилище. Серж довольно лыбился, оглядывая пошарпанные стены комнатки-студии — единственной квартиры, которую я мог себе позволить в этом жутко большом и дорогом городе. Ее стены, пол, потолок, старые обои, мебель будто молили, чтобы их наконец оставили в одиночестве доживать свое и тихонечко гнить под яростными лучами солнца, впечатывающих мой взор на полупрозрачный шлейф пыли, парящей в воздухе. Серж буквально только что чихнул, отчего смесь вековой грязи и микробов с тумбы за моей спиной (кстати скрипящей, как Поз после пьянок в 11 классе) включила режим полета. — Ну ты бы, блять, прикрылся, — я зашипел, даже не пытаясь спрятаться от своеобразного снегопада. Все равно, как только мы вошли в данное помещение, я уже мысленно плакал от горя. Знал, на что подписываюсь. — Извини, Шаст. Ты же знаешь… — Аллергия на пыль. А теперь, будь добр, не дыши вообще, — вновь язвлю я. Нервы сдавали. Они были словно струнка… вот черт, сейчас лопнут от взгляда на недышащего придурка напротив и от воспоминаний той милой старушки, которая теперь уже сдавала мне эту недо-квартиру в аренду. Лидия Петровна была похожа на аристократку, вылезшую из книжки 19-го века. Такие огромные завитые кудри (хотя может и натуральные), запудренные щеки и нос. На вид женщине было где-то за 60, однако наличие парочки маленьких морщинок на лбу, хорошие формы скул и голос никак не давали смотреть на эту даму так, как на бабульку. Она очень молодо выглядела. Но несмотря на все это, я не мог понять, почему эта квартира настолько застоявшаяся, будто в ней со времен Второй Мировой никто не жил. — Черт с ним, — машу рукой. Внатуре, неужели я такой неженка? Мать не так воспитывала мою особу. Схватив с пола свои сумки, я прохожу вглубь комнаты. Баулы находят свое место на столь такой же пыльной кровати, и я играю желваками на скулах от поднятой в воздух новой порции пылищи. После пытаюсь отворить тысячелетнее окно: оно, с дребезжанием, будто сейчас треснет прямо мне в ладони, открывается настежь. Я облегченно киваю, вдыхая свежего летнего ветерка с улицы. — Итак, — замотивированно поворачиваюсь я к Матвиенычу. — Итак! — повторяет тот, зажав ноздри пальцами, уберегая от пыли. Я было открываю рот, чтобы начать важную речь всей моей жизни, как меня нагло прерывает звонок. Я нехотя принимаю незнакомый номер, а через секунду уже шокировано округляю глаза. «— Утро доброе, Антошка! Освоился уже там на новом месте?» — Бодрый тон голоса Павла Алексеевича вводит меня в некий ступор. Сейчас 10 утра, я только что успел добраться с ж/д вокзала сюда… Вот они, москвичи, как всегда во всей своей быстротечной красоте. «— Жду тебя в нашей скромной кафешке через час. Пообщаемся, выпьем чаю. Но за твой счет, дорогой. Целую, не прощаюсь», — и отключается. Сука, да я даже отдышаться с дороги не успел, а мне уже на работу бежать. Прекрасно. — Убегаешь на первую смену? — «через нос» проговаривает Сережа, так, словно он у него был заложен, как при болезни. Я, устало скривившись, вытряхиваю одну сумку на голый матрас. Тут же мои книги, браслеты, тетради, одежда и всякая мелочь покрываются туманом пыли. Серж подходит ко мне и кладет руку на плечо, пока я высматриваю в своих вещах один предмет и черную рубашку. — Ладно. Я пока попробую здесь прибраться, пока ты будешь занят. Но с тебя пиво, — печальный тон друга заставляет меня усмехнуться. Его отношения с пылью такие милые, черт бы его побрал! Через 15 минут я уже ехал в такси. Почти севшие наушники наигрывали успокаивающий фонк. За окном авто мелькали улицы столицы, так быстро, что голова начинала кружиться. Уставшие мышцы в теле отзывались покалываниями, голова слегка трещала от мигрени. Я был таким уставшим после ночи в поезде… голодным и невыспавшимся. Безусловно, мама положила мне в дорогу еды — макарон по-флотски, — к которой я даже не хотел притрагиваться. Надеюсь, Серж додумается достать ее прежде, чем она повторно сварится под палящим солнцем и духотой в комнате. И, так как дружище не способен читать мои мысли, как Супермен, я пишу тому сообщение. Через секунду прилетает ответ в несколько сообщений: Сережа Матвиенко Окс) Тогда я сожру ее Это твой аванс за мое траханье с пылью Я хмыкнул. Неудивительно. В последнее время у меня был непорядок с нервами. «Найди работу, Антон»; «Хватит сидеть без дела, Антон»; «Зачем ты тогда тратил свое время и мои деньги на учебу, Антон?!» Да нашел я работу, что тебя не устраивало? Мое уставшее тело, приходящее в 12 ночи, отстоявшее такое же количество часов на ногах в вашем конченом «Красном&Белом»? Их регламент и правила поистине маразматические. Но женщина, провозглашенная 25 лет назад моей матерью, настолько часто хваталась за сердце, видя меня полудохлым после работы, что вдруг откуда ни возьмись появляется Павел Алексеевич, который, в свою очередь, имеет какую-то кафешку в Москве и вполне способен помочь мне найти работу. Я был в таком восторге! Ведь за меня решают незнакомые мне люди! Просто мечта. Примерно полчаса дороги проходят мимо меня наибыстрейшей улиткой в мире. Расплачиваюсь с таксистом бешеными бабками и покидаю салон авто, агрессивно матерясь себе под нос. Оправляя на себе слегка мятую рубашку черного цвета, я оглядываюсь по сторонам. Солнце нещадно жарит меня, кулон на шее буквально оставляет ожог, когда я спешу его надеть — именно его я искал в своих разбросанных вещах. Вокруг не замечаю ничего примечательного, лишь только огромная улица, с еще более огромным количеством людей, вечно спешащих куда-то. На лицах почти у каждого застывает хмурая маска безразличия… и, несмотря на особо солнечную погоду, что чаще всего поднимает мое настроение, от таких взоров, что падают на человека, когда он в непонятках стоит посреди улицы и оглядывается то туда, то сюда, становится погано внутри. Я первые часы нахожусь в Москве, а мне уже хочется вернуться в родной Воронеж. Время поджимало. Я вновь внимательнее оглядываюсь и, — о боги, как же я раньше, блять, не заметил??? — вижу огромные двери черного лакированного цвета, переливающиеся на солнце и слепящие меня своей чистотой. Стекла, столь же чистые, отражают меня, как зеркало. Металлические обрамления стен и дверей так же переливаются, будто их ежедневно вылизывают языками с моющими средствами. А сверху завитыми золотыми буквами значится: «Amour Toujour» — Ох, дорогой мой Антоша! А я тебя заждался, проходи, не стесняйся, я не кусаюсь! — слышится знакомый мужской голос. Пока я старательно пытался прочесть французское название этой, по словам мамы: «кафешки», двери распахнулись и из них, расправляя руки в стороны, словно вольный орел, зазывал меня к себе Павел Алексеевич. — Это что, ваше так называемое кафе?! — Возмущенно восклицаю я. Это был один из самых дорогих ресторанов Москвы. Вот это меня угораздило… В голове проносится куча штрафов, которые могли появиться на моей зарплатной карте минусовым счетом. Руки начинают потеть от жары, на которой я все еще стоял, не решаясь сливаться с роскошью впереди меня. Средний чек данной «кафешки» выходил под 10-15 тысяч и не факт, что рублей. Воля был расслаблен и одновременно бодр, хватая меня за плечи в приветственном жесте. От его белой полурастегнутой рубашки веяло цветочным стиральным порошком. — Твоя мама реально сказала тебе, что я владею кафешкой? — смеется тот, буквально втягивая меня внутрь. Я скривился: — Ага. Не особо хотелось вливаться в московскую элиту. Конечно, я бы ей и в жизни не стал, работая простым официантом… но здесь уже все казалось столь серьезным и жестким, что я был уверен: меня бы выперли в первые рабочие дни. Но Павел Алексеевич так не поступит, за ним имелся какой-то должок по отношению к моей матери. — Присядем? — Внутри царила вакханалия из запахов и разговаривающих богатых людей. Каждый был одет так, словно пришел на сделку о покупке какого-нибудь Ватикана, чтобы сделать его своей дачей. Над каждым столиком я будто бы видел счет чека… Я усаживаюсь вместе с Пашкой за свободный столик у окна. Поистине можно отметить, что я даже не вписывался в атмосферу заведения со своей пыльной и мятой рубашкой. Рука судорожно пытается поправить лохматые отросшие волосы, глаза бегают по огромному помещению. В углу стоит пианино, на стенах висят картины с разными пейзажами и личностями, на потолке висят многочисленные хрустальные люстры. Приборы на каждом столе золотого цвета, тарелки обрамлены золотыми нитями, а фужеры чертовски ярко выражают содержимое в них. Даже скатерти были с золотыми узорами по углам, а так чистейше белые. Я сглотнул. — Да расслабься ты, Тох! Ирочка, подойди к нам! — мужчина, сидевший напротив меня, зазывает какую-то девушку-официантку. Она подбегает к нашему столу, будто к папке, вернувшемуся с работы с маленьким сладким сюрпризом в заведенной за спину руке. Эта девушка была небольшого роста. Шоколадные волосы были заплетены в две косички. На щеках выступал румянец, ресницы были чернее смоли. Форма официантки выгодно облегала ее талию. Эта девушка была очаровательна. — Здравствуйте, Павел Алексеевич! Вам чего-то принести? — мелодичным голоском затрещала, словно птичка на ветке. На бейджике на ее груди значилось как раз-таки «Ирина» — Чаю давай… какой ты будешь, Антон? — Воля улыбался, глядя в мои напуганные глаза. Меня это начинало раздражать. — Если плачу я, то никакой, — сказал, как отрезал. Я уже чувствовал, как «дороговизна» заведения впечатывается в меня каждым атомом воздуха, что здесь витал. Небось даже чай здесь стоил 5 штук. Павел Алексеевич от смеха даже зарделся. Повернулся к Ире, все это время в наглую рассматривающую мою персону: — Ирочка, принеси обычного эрл грея. Спасибо, — девушка кивает, ее косички синхронно подпрыгивают, а вскоре и она сама чуть ли не вприпрыжку удаляется. Я перевел взгляд на Пашу. — Итак. Твоя мама по-человечески попросила меня помочь тебе с работой. Как видишь, я не отказываю! — Ага, — с подозрением соглашаюсь я. Звучало это все как-то неправдоподобно. — Ну тогда, раз ты преодолел 500 километров ради разговора со мной, мы прямо сейчас приступим к обсуждению. И приступили. Воля стал рассказывать нюансы работы официантом в данном заведении. Как оказалось, все еще куда хуже, чем представлялось в моей голове: я должен буду приезжать сюда к 7-и утра и менять на пару с другими бедолагами скатерти на столах, сидушки на стульях. Протирать подоконники, входную дверь (вот мое предположение и оказалось правдой). До блеска начищать абсолютно всю посуду. И все это лишь часть моих обязанностей. Через какое-то время обсуждения данных издевательств чайничек чая и две кружечки стояли передо мной. Белый фарфор посуды слепил глаза, отражая солнечные лучи с улицы. Золотые нити на ней заставляли меня съеживаться — а может, это настоящее золото? И вилки с ножами здесь тоже натурально золотые? На чайнике точно такими же витиеватыми золотыми буквами значилось название ресторана. — Как переводится название вашего ресторана? — я перебиваю ход мыслей мужчины, который молча наливал себе чаю. — Вечная любовь, — коротко отвечает тот. Что за? Какое бредовое название. — Что за сопли? Вы не выглядите заядлым романтиком, Павел Алексеевич. — Для всех я — Павел, но для тебя, мой мальчик, могу быть кем угодно, — ухмыляется тот. Я хмурюсь от столь глупого подката, если, конечно, это можно было так грязно обозвать. — А если серьезно, то это весьма хорошее название. Именно благодаря нему здесь часто бронируют банкеты по случаю свадьбы. Ну и, конечно, благодаря самой атмосфере, — добавляет Павел, уже плеснув чаю в мою кружку. Я тянусь вспотевшей от жары и нервов ладонью к чашке. На фоне слышатся все те же разговоры, отрывки которых слабо доносятся до моих ушей. Настолько слабо, что я едва ли могу что-то разобрать. — Резонно, — киваю в ответ. Глазами слежу за действиями собеседника: он берет из сахарницы специальными щипцами-кусачками пару кубиков и бросает их в свою чашку. Мысленно плююсь в сторону: ненавижу эрл грей с сахаром. — Вы один управляете бизнесом? — С козырей врываемся? Неплохо. Извини, мне помощник не требуется, — посмеивается Воля, так легко увиливая от ответа. Вновь мысленно отмечаю для себя: здесь все какие-то странные. Воля, что постоянно разговаривает с интонацией подростка, а юмором пенсионера. Та Ира, которая в наглую пялилась на меня, будто старалась прожечь в моем мозгу дыру. И все эти чертовы богачи, которые никуда не спешат — как так, это ведь Москва?! Здесь даже самые расслабленные способны потрахаться, покурить и выпить кофе за 5 минут. Я веду бровью, когда, словно бы прочитав мои мысли, Павел Алексеевич поднимается с места и скорее провозглашает, чем прощается: — Ты принят на работу! Вечером скину тебе график и адрес нашего ателье. Там закажешь себе форму, — залпом вливает в себя чай и убегает, по дороге крикнув что-то «Ирочке». А я остаюсь сидеть в чертовой «Любви навсегда» или как там ее… Не всегда ведь удается попить чайку в самом дорогом ресторане столицы, не так ли? Я устало смыкаю веки. Их тяжелый груз я больше не в состоянии держать… Нужен отдых и тишина. Горячий чай разморил меня… — Он всегда так, — слышу я откуда-то сбоку. Голос той самой Ирочки. Не желая приподнимать хотя бы одно веко, я продолжаю молчать. Не особо хотелось вновь чувствовать на себе внимательный взгляд. — Вы спите? — не унималась девушка. — О чем ты? — резко подаю голос и так же, как Пашка, резко встаю из-за стола. — В последнее время Павел Алексеевич имеет большие проблемы с посещаемостью и поставкой товара… — девушка медленно собирает чашки на поднос, который изначально держала подмышкой. Ее движения тоненьких рук были особо медлительны, будто она кукла и ею управлял кукловод, дергая за ниточки. Фарфоровая кожа, как и посуда, буквально слепила мне глаза. Я внимательно смерил ее взглядом: — И почему же? — Один его близкий друг в последнее время часто посещает наш ресторан, — на поднос отправляется чайник с остатком чая. — И? — я встаю напротив нее и скрещиваю руки на груди. — Он много пьет. Ведет себя очень плохо. Часто срывает важные встречи Павла Алексеевича. Встречи с партнерами по бизнесу… — ее шоколадные, как и волосы, глаза поднимаются прямо на меня. В них я отчетливо вижу сочувствие. Видимо она не раз видела пьяные потасовки. — Поэтому он такой нервный и немного придурковатый. Юмором пытается отвлечься от проблем. Но он хороший и понимающий!!! Любит нас всех! — эмоционально продолжает девушка, отставив поднос на стол. Мое выражение лица никак не меняется, что ее словно бы задевает. — И тебя полюбит. — Ага, — «Спасибо за информацию, ты весьма болтлива», хотел добавить я, но не стал. Кто знает, какую еще полезную информацию я услышу от нее? Этим надо пользоваться. Я пихаю руки в карманы и разворачиваюсь к выходу. Игра на пианино заставляет меня остановиться на пару секунд и обернуться на зал. Мужчина в смокинге сидит за инструментом и чувственно касается клавиш. В его игре слышатся все эмоции, которые тот в данную секунду мог испытывать. Но я не люблю классическую музыку, поэтому продолжаю шагать к лакированным дверям, попутно окидывая презрительным взглядом богачей. — Поздравляю с работой! — Слышится позади. Я улыбаюсь и покидаю заведение.

***

По пути домой, сидя в такси, меня все не покидало чувство тревоги, так подло грызущее изнутри своими острыми, словно лезвие клыками. Оно плыло по венам в организме, заполоняя все пространство. Тревога на пару с недосыпом делали со мной невообразимые вещи. Севшие наушники не помогли отвлечься от своего состояния и я буквально уснул в такси. Проснулся от мягких слов вежливого водителя, мужчины лет за 40. Его скулы были обрамлены густой бородой цвета серебра. Седые волосы слишком придавали возраста молодому взгляду и голосу: — Молодой человек, просыпайтесь. Мы приехали по адресу. Нахмурившись, огляделся. Сижу в такси. За окном печальные жизнью девятиэтажки. Бывалое солнце на небе было спрятано за тусклыми дождевыми тучками. Мои ноги, еле как скрюченные в маленьком проеме между передним и задним сидениями затекли до иголочек. Я потянулся, чтобы окончательно проснуться. — Тяжелое утро понедельника? — Понимающе спрашивает мужчина. Я киваю. — Вижу, ты не местный. Могу тебя понять. Сам когда-то был на твоем месте… Я не прекращаю хмурить брови. От короткого сна моя голова еще больше начинала разрываться от мигрени. И почему лишь при одном взгляде на двор, окруженный девятиэтажками, словно забором, мне показалось, что я снова в родном городе? — Да… Спасибо. Держите, — я протягиваю мужчине несколько купюр в 200 рублей. Меня сейчас не очень волновала сумма поездки… хотелось просто поскорее зайти в квартиру и отдохнуть. — Не нужно оплаты. Там сумма ничтожная. Беги домой, скорее отдыхай. Я чувствовал себя настолько разбитым физически, что даже был не в состоянии удивиться. Хотя данный поступок московского таксиста поистине человечен. — Спасибо вам… — таксист провожал меня улыбкой, когда я покидал автомобиль. Погода на улице изменилась словно по щелчку пальцев. Сильный ветер разлохматил мои и без того неуложенные кудри. Тучи угнетали своей серостью и мыслью о предвещающем дожде. Черт, как же хотелось просто вырубиться на часов 12… Что ж я так вымотан? Когда зашел в квартиру, не почувствовал даже запаха былой пыли. В помещении витал аромат лимона и еще чего-то химозного — скорее всего чистящих средств. Вдыхая полные легкие, я поморщился. — Сереж, спасибо тебе большое, что убрался, — обувь оставляю на коврике и прохожу в комнату. Сережа сидит на подоконнике и тянет дым из горящей сигареты. Закинув одну ногу на другую, довольно пялится на двухместную кровать. Мой взгляд тут же замечает застеленную постель. Я ахаю. — Не благодари. Я прекрасно понимаю, какой ты после дороги. Просто слегка прибрался и застелил тебе кровать, чтобы, придя домой, ты мог сразу вырубиться. Я еще раз ахаю. С каких это пор Сергей Матвиенко стал таким понимающим? Помню его как общажного придурка, с которым учился в одной группе в университете. Он часто таскал меня к себе в общагу, где мы бухали, курили и делали все что угодно, но не «проекты» и «доклады», о коих я говорил матери. — Сереж… — устало выдыхаю, удерживая на постели взгляд. Я выжат, словно лимон, и попросту не в силах поблагодарить приятеля. — Спишемся, выпьем пива. Я пошел, — бросив бычок в окно, спрыгнул с подоконника. Проходя мимо меня, остановился, похлопал по плечу и покинул квартиру. Через минуту я уже засыпал, забывая об усталости, о ресторане с меркантильными богачами, о вечно храпящих, пердящих и кашляющих попутчиках в поезде… и о той самой тревоге, что не покидала меня после разговора с Пашей и Ирой.

***

Просыпаюсь вечером от громкого звука за окном. Открываю слипшиеся веки и переворачиваюсь, чтобы глянуть на источник звука. На улице был жуткий ливень с грозой, а окно тупо настежь. Весь подоконник и пол под ним уже были мокрыми. Я вскочил и поспешил закрыть столетнюю форточку. Почти разряженный телефон показывал время: 7 вечера. Было несколько новых уведомлений от неизвестного номера — Павла Алексеевича, которого в спешке я не успел записать. Он отправлял мне мой будущий график работы и адрес ателье для пошива моей будущей формы. Также написал, что могу выходить по отосланному графику тогда, когда освоюсь и отдохну от поездки. Это было мило со стороны Пашки. Это доказывало, что он не эгоистичная мразь, которая отправляет ебашить на работе только что приехавшего человека. Оставив заряжаться телефон, я приступаю к конечной уборке и обустройству квартирки. Желанием дальше спать, а потом бродить всю ночь я не горел. Поэтому через какие-то два-три часа последняя футболка укладывалась в стопку шифоньера. Желудок яростно рычал на меня. Я принял решение заказать какой-нибудь китайской лапши, чтобы не выходить куда-либо в такую грозу. Как раз созвонюсь с матерью. Она знала, что после приезда я сразу же поеду на встречу с Волей, поэтому времени позвонить ей у меня не будет. Да и сама она работала, поэтому мы оба не имели такой возможности. Открыв контакт в телефонном списке, я набрал номер. Через три гудка послышался радостный женский голос: «— Тоша! Ну что, как ты там, мой сладкий? Как дорога, как встреча?» — И… сразу же посыпалась тысяча вопросов, на которые я вряд ли в обязательном порядке захочу отвечать. Ну не могу же я сказать, что зря тратил деньги на поездку и на аренду квартиры? Что зря тратил время, чтобы разочароваться? Разочарование. В чем оно заключалось? Я понять не мог. Тревожный голос Ирочки — моей будущей коллеги по работе, — а также резкое поведение Павла Алексеевича заставили меня засомневаться в выборе данной работы. Я будто бы бежал от этой проблемы, которая все еще являлась чужой, а не моей на пару со всем коллективом ресторана. — Все хорошо, мам. Побеседовали, после вернулся в квартиру и поспал, — тем не менее отвечаю я, задумавшись: а все ли я взял из дома? Теребя край домашней футболки цвета кари, я закусывал губу, мысленно вычеркивая из воображаемого списка вещи. «— Ты кушал, Антош?» — Ее голос вновь приобретает беспокойные нотки. Я спешу успокоить родительницу, нагло соврав: — Да, я ел. Не беспокойся, мам, я уже не маленький и в состоянии проследить за собой. Ага, конечно. Ты вообще видел себя в зеркало? Дрыщ дрыщом. Сколько себя помню, я всегда был худощавого телосложения. В средней школе, когда у мальчишек начинал меняться организм — ломаться голос, увеличиваться рост и появляться растительность на лице, — я был «поздним цветочком», как выражалась мама. Позже всех у меня менялся голос. Дольше всех я не притрагивался к бритве, имея чистую кожу. И дольше всех я оставался маленьким Шастиком. Из-за роста и веса. Конечно, потом я вымахал под два метра, но не суть. Как бы мать не старалась закармливать меня домашней едой, я все равно оставался дрыщом. Раньше меня это бесило, после стало как-то похуй. «— Ну хорошо. Давай отдыхай там, поздно не засиживайся. Завтра какие у тебя планы?» — Наконец голос матери стал тем же нежным и ласковым. Я почесал затылок свободной рукой, все еще пытаясь вспомнить, все ли я взял. Такое чувство, будто я забыл что-то важное, какую-то частичку себя… — Завтра поеду в ателье. Мне нужна форма на работу. Потом доубираюсь в квартире, закуплюсь продуктами… и буду учить меню ресторана. «— Ресторана?!» — Удивляется родительница. Я хлопаю себя по лицу. Не стоило ей говорить, что оказывается Павел Алексеевич владеет не «кафешкой», а, сука, самым дорогим рестораном Москвы. — Да. Мам, давай завтра поговорим? Я так устал. Еще думаю, будто что-то забыл взять с собой… только не могу понять, что именно. Я жмурю глаза и потираю переносицу. Да что же это могло быть?! Мысль словно бы прямо перед носом. «— Скрипку ты свою не взял. Только хотела сказать тебе об этом» — Черт! — тут же реагирую на это так, будто потерял самую важную вещь где-то на улице. Безусловно, я не любил классическую музыку. Не любил то, что она была однообразна для меня. Не любил, что не мог понять ее тембр, ее эмоции. Но скрипка… Нагло заселилась в моем сердце, когда я впервые ее услышал. Тогда мы со школьной параллелью ехали в театр на симфонический концерт. Все время я нылся Димке Позову о том, как ненавижу подобную музыку. Но у мамы выдался полноценный выходной на этот день и она решила все за меня: что я хочу в этот чертов театр. Да еще и вместе с классом, который вроде как должен был ехать без меня. — Не понимаю, что классика тебе так не нравится, — отвечал мне Димон. Честно, я сам этого не понимал. Но когда мы все сидели в огромном зале, почти что у сцены, и слушали оживленную какофонию оркестра… и вскоре заиграла кремерата… Скрипка была просто бесподобна. Трогала за душу, проводила своими тонкими пальчиками по стрункам моей души. Я, словно зачарованный, следил за действиями девушки, что была главной скрипкой оркестра. Я был поистине влюблен в нее — в скрипку. Вскоре по моим жалобным просьбам мама записала меня на уроки музыки. Еще через время у нее получилось накопить мне на музыкальный инструмент и чехол. Это был мой 10-й день рождения, я был счастлив, впервые играя заученные ноты на своей первой любви по имени скрипка. Я занимался музыкой 9 лет. У меня был талант. Я выступал с молодым оркестром, был почти что первой скрипкой. А потом меня попросили на дне первокурсника сыграть что-то перед всем университетом. И я сделал это. Но опозорился. Никому не была нужна такая музыка. И даже той самой девушке, что разбила мне сердце буквально через пару дней. Я был влюблен в нее с первого взгляда… ухаживал… и все надежды рухнули, как и моя первая любовь в бездну. Я бросил музыку. Хотел забыть о ней навсегда и выбросить старую скрипку. Но руки попросту не поднимались сделать это. Я злился, брал ее в руки и хотел разбить об пол. Но оставлял назад. Потом снова злился… и начинал играть. Я играл на ней только тогда, когда хотел справиться. С проблемами, с эмоциями. Ее грустное звучание разрывало сердце моей матери каждый раз, как я вновь брался за нее. Будто бы мои разбитые надежды приобретали материальную… звуковую форму… и заставляли меня страдать из разу в раз, с каждым движением смычка. Я не расставался с ней. Все равно скрипка была моей страстью, и я ничего не мог с этим поделать. — Мам, можешь выслать мне ее по почте? Пожалуйста. Я не смогу без нее… — нахлынувшие воспоминания за секунду заставили меня дойти чуть ли не до истерики. Руки начинали дрожать. «— Ты знаешь нашу почту. Она придет к тебе по частям. Я собиралась в ближайшее время взять себе недельный отдых на работе, смотаться к тебе и довести вещей, посмотреть на твой новый дом и погулять по Москве», — успокаивающим тоном говорила мама. Этот тон помогал мне, не так хорошо, как скрипка, и все же. — Привезешь? «— Привезу»

***

— Серж, ей богу, ты задолбал меня со своими аллергиями. Что ж тебя так косить стало? Стареешь что ли? Друг печально поднял на меня свои мокрые и красные глаза. Аллергия на пыльцу с улицы мучала его похуже пыли. Серега был похож на маленького мальчика с сопельками, которому не купили маленькую оранжевую Ламборгини с открывающимися дверками. Я был весьма раздражителен и злился на Сережу, раздражался от каждого его чиха или всхлипа. Не мог сдерживать себя. И все из-за того, что мне не на что было отвлечься. Не на чем выместить эмоции. Казалось бы — новая обстановка, большой город, столица России, мать вашу. Но здесь будто… пусто. Даже само понимание того, что я почти что один в большом городе и меня ждет работа в серьезном заведении — не особо волновали. Мою голову теперь забивали воспоминания нот и терзающей нутро душевной музыки. Вчера, как только мама по телефону напомнила о тоскующей под кроватью скрипке, она занимала все мои мысли. После новости о переезде в Москву у меня буквально все повылетало из головы. Переезд был слишком скорым, отчего я в абсолютной спешке собирал свои вещи. И, лежавший под кроватью чехол со скрипкой полностью был забыт мною. И теперь, когда мысли вертелись лишь только о том, какой я забывчивый придурок, я не мог деться от понимания того, насколько сильно скрипка помогала мне с эмоциями. Теперь же, без нее я являлся сплошным сгустком нервов, приправленных, словно солью, агрессией. — Извини, Антон. Я правда не виноват в своем обострении… — стыдливый взгляд Сережи опустился в пол. Я почувствовал угрызения совести: — Это ты меня извини. Без скрипки веду себя отвратительно… Девушка-портной, кружившаяся вокруг меня уже целых полчаса, снимала мерки и записывала их в блокнотике, прятавшемся в кармашке ее бежевого фартука. Ателье было недалеко от ресторана — в каких-то 40-а минутах езды, только уже от самого заведения. На дорогу я потратился невъебически много, радовало единственное: что форма официанта будет куплена не на мои сбережения, а на деньги Воли. Сережа жил в соседнем доме от ателье, поэтому, как только я отправил ему адрес, на который собираюсь, ответ прилетел моментально: Сережа Матвиенко Жду тебя Мы говорили о моем вчерашнем походе в «Вечную любовь». Сережа, частенько всхлипывая и утирая нос бумажными салфетками, жмурил слезившиеся глаза и внимательно слушал мое мнение насчет услышанного. — Так ведь ничего критичного не было, — загадочно отвечал тот. — Я понимаю, если бы прямо вчера ты застал пьяный дебош. Но такого не было, так что же переживать? Девушка с мерным метром в руках попросила меня подняться на стул и развернуться спиной. Стоя на стуле я едва ли не касался затылком люстры на потолке. Нахмурился и сам слегка призадумался. Глядя на наши с Серегой отражения в зеркале во всю стену, я возразил: — А вот знаешь, Сереж, в чем траблы. Данная проблема лежит на плечах тех, кто чаще всего тусуется в зале ресторана. Если ты не догоняешь, то на плечах официантов, — на одном дыхании выдаю я, в ту же секунду дергаясь от того, как девушка случайно ущипнула меня за бедро. Оказываюсь перебитым на полуслове, когда хочу продолжить: — Это проблемы лишь Воли и его охранников. Зачем их нанимали, если те не работают? В обязанности официанта не входит слежка за бешеными гостями, Шаст. — Серж, я буду там работать. Мне придется влиться в коллектив. Если этот «близкий друг Павла Алексеевича» настолько буйный, то один охранник явно не вывозит, раз меня заранее предупредили о наличии такого постоянного гостя. Девушка сняла очередную мерку и записала ее в блокнот — я видел это в зеркале. Силуэт Сережи выглядел как-то надуто и сердито. Я не реагировал на его взгляд сквозь зеркало. — Проходите в примерочную. Я сниму мерки без одежды и вы можете быть свободны, — я кивнул и спустился со стула. Матвиеныч презрительным взглядом смерил меня в который раз: — Что ж ему тогда не запретят вход в ресторан? Неужели он настолько важная шишка? Я вошел в примерочную и зашторил махровую ткань. Стянул с себя джоггеры и футболку, после ко мне вошла девушка и стала вновь кружиться то туда, то сюда, сверяя цифры с записанными. — Да черт его знает, Сереж.

***

Вечером того же дня я принял решение вызвонить Димку Позова, своего брата по несчастью за два учебных года старшей школы. Раньше мы учились в параллели и едва могли общаться. Как же повезло, что мы оба — придурки и остались учиться до 11-го. К превеликому сожалению Димы в нашем лицее не было химикобиологического профиля, поэтому он вместе со мной учился в соцэкономе. Наше знакомство произошло столь внезапно, сколь и будущий разрыв по разным вузам. В начальной школе я часто любил качаться на качелях во дворе девятиэтажек неподалеку от школы. Я мог сидеть там часами, слушая музыку в наушниках. Как-то проводил там очередной час, а тут откуда ни возьмись он: пухленький чилипиздрик в очках с оправой больше его головы. Он молча подошел к качелям и уселся на свободные вторые, тихо всхлипывая. Я тогда был очень добр сердцем, поэтому спокойно спрыгнул с качель и с вопросом «Что случилось?» подошел к мелкому Димке. «Никому не понравился мой доклад по окружающему миру», — всхлипывал тот в ответ. Очки его потели от жара щек и уткнувшегося носа в серый шарфик. Была зима и в моих мутных воспоминаниях Димас был чертовски милым в своих дутых штанишках, курточке и шапочке с помпоном. «А о чем ты писал?» — продолжал я прояснять ситуацию. «О поганках…» С тех пор мы и стали общаться. После школы качались на качельках, летом гуляли днями напролет. Когда время близилось к ОГЭ, — это где-то класс 7-8, — наше общение стало редким. Как же мы радовались, что в 10 стали одноклассниками. После школы наши пути разошлись, как часто и случается с лучшими друзьями. Он поступил в свой медицинский, я же — в аграрный. — Алло? Дим? — Я буквально задерживаю дыхание в ожидании ответа. Пальцы нервно крутят кудрявый локон волос, глаза бегают по комнате. Последний раз мы созванивались перед его резким переездом в Москву — год назад. Позу резко приспичило поступить на аспирантуру в медицинский институт столицы. Я был в полном шоке от подобной новости. Даже не смог вырваться проводить его на поезд — впервые за несколько лет ездил с матерью на отдых в Сочи. Совесть норовила сожрать меня с потрохами, но что же я мог поделать? «— Да неужели! Шаст! Сколько лет я ждал твоего звонка или хотя бы смс-ки!» — Изначально тон друга я воспринял как радостный, но под конец понял. Что он, сука такая, язвит мне в трубку. Я машинально закатил глаза: — Ой, ну давай без этих твоих глупых обид. «— Да, действительно. Как переехал — от него ни весточки. И ты думал, что спустя почти два года тишины я буду счастлив услышать голос нахальной рожи из 11 «А»? У тебя хорошее самомнение, я даже уже успел забыть о нем» О боги, как много слов и воды. Лишь бы не начал трепаться о том, какие гормоны вызывают обиду и агрессию. Иногда Поз становился таким душным. Понятия не имею, какой там ретроградный Меркурий влиял на поведение Димы… но иногда я был готов собственными голыми руками задушить его, лишь бы не задохнуться его душнильными речами. — Да ты издеваешься? Поз, молю тебя всеми богами, потуши свой горящий зад, — тут уже я прокололся со своей реакцией. Вредный тон Димы передался и мне. Нужно было отвлечься. Я поднялся с кровати, чтобы отправиться на кухню и доесть остатки вчерашней лапши. Готовить себе что-либо почему-то чертовски было неохота. «— Если что, мой день рождения был неделю назад. Поэтому ты немного припоздал», — продолжал свою шарманку тот. Точно! Днюха! Забыл его поздравить… как и в том году… — Ой, да ну в пизду. Я сбросил звонок, откинув мобильник подальше от себя на кухонный стол. Пусть дальше психует там, выслушивать данное мозгоебство я не намерен. Но, спасибо моей матери за то, что вырастила такого совестливого человека, который теперь по каждой провинности страдает так, словно перерезал многодетную семью ножичком для масла.

***

Оставшийся вечер я провел в тягучей жвачке тишины. Жвачке без вкуса. Уже настолько изжеванной, что та начинала затвердевать и превращаться в камень. Я раскладывал оставшиеся вещи по своим местам. В тишине валялся и заучивал меню — Воля прислал мне его еще утром, но руки дошли только сейчас. Бессонная ночь так и пролетела. С четырьмя чашками кофе, меню и статьями перед глазами: «Как не грубить людям», «Как научиться улыбаться гостям», «Как не убить человека». Под утро мне удалось отрубиться, и как бы мне не хотелось слушать музыку во сне — пришлось проснуться и отрубить будильник к черту. Через самый отвратительный час за последнюю неделю я еду в такси по пробкам на первую рабочую смену. Желудок, который категорически отказывался по утрам принимать в себя пищу, завыл, словно оборотень в свое первое полнолуние. Благо, в такси играло ненавязчивое радио с утренними новостями и гороскопами, и яростный рев остался незамеченным. «Овны. Сегодня в вас откроется дар убеждения. Постарайтесь воспользоваться им по максимуму, пока выпадает возможность. Но есть шанс остаться обманутым или опозоренным» Я сощурено вгляделся в магнитолу водителя, услышав свой гороскоп на сегодня. Чушь собачья, согласен, однако ж… А вдруг я внатуре опозорюсь в первый рабочий день? Ну не может быть такого, что меня пинком под зад сразу пошлют работать. Мне должны будут показать где-что-и-как, я буду бегать хвостиком за каким-нибудь официантом и следить за его работой. Везде, у всех так и происходит. Волноваться не о чем. От таких обнадеживающих умозаключений в собственной бошке, настроение невыспавшейся кучки говна улетучилось, словно и не бывало. — С вас 900 рублей за поездку, — послышалось что-то будто сквозь белый шум или через воду. Мысли роились громко жужжащими пчелами, шершнями. Мои зеленые глаза были красными, я чувствовал это даже без зеркала. Зрачки щипали и слезились. — Молодой человек! Не тратьте свое и мое время! — Что, простите? — Я даже не обратил внимание, что авто остановилось перед лакированными дверьми. Золотая надпись «Amour Toujour» переливалась в утренних лучах солнца. — С вас 900 рублей. У меня куча работы, быстрее давайте деньги и выходите из машины, — шипел мужик на переднем сиденье. В его черных глазах, которые отчетливо пялились на меня через зеркало заднего вида, я мог видеть то, как этот самый таксист сейчас достает нож и режет меня прямо здесь, в этом салоне; пихает изрезанное тело в багажник и едет дальше развозить клиентов. — Ты пялиться долго будешь на меня, слышь? Что, все деньги потратил на пидорскую одежду? Урод. Я, нетипично для своего состояния, характера и подобного отношения в мою сторону, ехидно улыбаюсь: — Да что вы? А хуй вам, а не оплата, с такими разговорами с клиентами, — я моментально открываю боковую дверь, чтобы тот не успел их заблокировать. Выскакиваю, как ошпаренный, и кидаю вдогонку: — Ах да… хорошего дня, надеюсь, что вас раздавит камаз. И, оставив дверь нараспашку, — специально, чтобы таксисту пришлось вылезти, дабы ее закрыть — я направился к ресторану.