Memories

Ливень барабанил по стеклопакету скромной, но уютной однушки-студии. Осень всегда такая: нет, не плаксивая и не депрессивная, просто особенная. Феликс любил думать, что каждое время года имеет свой цвет и настроение. Эту осень даже хотелось назвать пурпурно-жёлтой, дождей в ней было на удивление не много. Встреча с Чанбином и Чаном сегодня отменилась — так решил подумать Ликс, а не смотреть в лицо правде, по которой он просто не захотел никуда идти. Устал на работе. Двадцать пять лет. Говорят, что самое прекрасное время — это семнадцать, но для Феликса это всегда будут его двадцать три года, когда в большом городе он наконец обрёл свободу, получил образование, снял квартиру и влюбился так прекрасно, что кости ломило от счастья, розовые очки срослись с глазами, а сахар на губах не таял месяцами. А что сейчас? Прошло уже полгода. Почти достаточно, чтобы глядя на общие фотографии, слизистые не начинало щипать от влаги — Ликс был той ещё плаксой. Терпкая тоска стала верным спутником, но в последнее время Феликсу казалось, что вспоминая родные черты лица, он почти способен улыбнуться. Мозг человека удивителен, он не любит плохое и, если хочется оставить о ком-то лишь хорошее, вся грязь со временем начинает смываться с многослойного образа любимого человека. Опасная ловушка, из-за которой Ликс несколько раз едва не угодил в эти расставленные на каждом шагу капканы. Ли сам поставил эту точку, ведь на закате той любви оставались только ругань, молчание и иссушающая усталость. В чашке с растворимым кофе таяли взятые в ближайшем супермаркете маршмело. Феликс выковыривал их ложкой, чтобы приторная сладость смешивалась с дешёвой горечью. Какая красивая могла бы быть аналогия, но нет, Ликс и правда начинал помнить только сладкое. Он не видел Хёнджина уже месяца четыре, а в браузере всё это время болтались вкладки с его инстаграмом, их диалогом, где последними сообщениями были безнадёжные попытки Хвана узнать, как у Ликса дела, и профиль в спотифае. Хёнджин всегда тонко относился к музыке, по последним добавленным песням можно было буквально читать, в каком настроении тот сейчас пребывает. Глупо всё это выглядело. Феликс слишком твёрдо знал, что не хочет ничего возвращать, но душить себя грёзами о том, чего не получилось, оказалось мучительно приятным развлечением. На вкладке с нетфликсом болталась недосмотренная серия Аркеина. Ликс едва потянул руки, чтобы отцепить провода и отправиться завершать этот вечер под одеялом, как в дверь раздался звонок. Это было не редкостью, у Феликса непутёвые соседи — то зарядник попросят, то соль у них кончилась, то дочурка семейства испекла яблочный пирог, которым они пришли благодарить щедрого соседа за сахар, который на этот же пирог и одалживали. Но за распахнутой дверью стояло нечто, от чего в горле пересыхало. Мокрый, ссутулившийся от холода, в их любимом красном олдскульном бомбере, Хёнджин напоминал свои же размокшие в кармане сигареты. Встреча с этими карими глазами была для Феликса хуже пытки. Трезвость в них не числилась, иначе бы Хван так просто не явился. — Ликси, — теряясь в неловкой улыбке, Хёнджин попытался переступить порог некогда и своего дома, — прости, мне до дома далеко, а телефон сел, да и кому я вру, я соскучился. Феликс не думая принял вымоченное, да и вымученное тоже, тело. По внутренностям расползалась разжиженная удивлением тревога, но, если копнуть глубже, можно было разглядеть и радость. Хёнджин совсем не поменялся: высокий и худощавый, он ощущался также приятно, как и пол года назад, как и два года назад. Почти по привычке житейское придерживание от падения едва не переросло в крепкие объятия, но Феликс слишком трезв, чтобы позволять себе такое. — Ты по какому поводу так наклюкался? По щекам Хёнджина спускались розоватые мокрые дорожки, видимо, совсем недавно волосы покрасил. — Не было повода. Я за компанию припёрся в этот бар, а там песня заиграла, под которую мы первый раз поцеловались, и всё. Вот и весь повод. Я хочу поговорить. Ты бы не ответил на сообщения, так что я подумал, можно прийти и попробовать. Феликс крепко зажмурил глаза в попытках не поддаваться эмоциям. Не выставлять же теперь эту катастрофу за дверь, как дворняжку какую-то. Хёнджин выпутался из чужой хватки, виляя дошёл до кухни. Феликс так и замер у порога. Его самая большая и самая настоящая катастрофа сейчас едва не разбила стакан, наливая себе воды из фильтра. Ли наблюдал сквозь трепещущие ресницы. Видеть Хёнджина было опасно. Реальный и вполне осязаемый, он начинал слишком не состыковываться с тем воздушным образом, который Феликс успел очертить в своей памяти за последние месяцы. Вся грязь, которую он так старательно смывал, внезапно поползла яркими кляксами, перебиваясь невидимыми мартовскими котами, что как посыльные самого существа романтики до сих невесомо дремали на пледах и подушках. Феликс часто думал, что сходит с ума, когда возвращаясь домой видел их с Хёнджином танцующие под Дэвида Хушера призраки. Когда за ужином первые недели по привычке накладывал две порции вместо одной. Когда удалял из закладок фильмы, которые они любили пересматривать вместе. Когда специально убрал в сторонку пару книг, которые Хёнджин любил перечитывать, хотя сам по себе читать вообще не любил. Феликс справлялся как мог, криво, неуклюже, дрожа от собственной боли утраты, он очень старался справиться. — Пожалуйста, Джинни, не нужно всё портить, давай я вызову такси, — вырвалось само собой. Горящая макушка сползла по кухонному гарнитуру, усаживаясь на пол в позе эмбриона и обхватывая шарнирные колени. Хёнджин сейчас казался самым потерянным и несчастным существом планеты. — Я не могу уехать, Ликс. Если я уеду, мы больше не увидимся. Ты больше меня не впустишь. Пожалуйста, давай просто поговорим. Я так скучаю по тебе, по нам, — обмякшие из-за алкоголя губы заставляли слова комкаться и путаться. — Я знаю, что я очень виноват. Я в тот день заблокировал того парня, который тебе не нравился, шёл с надеждой наконец нормально высказаться, а ты сказал, что всё кончено. Я не могу так, — в тот день Хёнджин собирал вещи трясущимися руками, а Феликс специально уехал к Чану, чтобы этого не видеть, чтобы покричать, чтобы выпить, чтобы не сорваться и не сказать, что передумал. — Всё начнётся по новой, Джинни, — найдя в себе силы, Ликс пошарпал шерстяными носками на кухню, присаживаясь на корточки возле филигранно строящего из себя жертву Хвана. — Я правда хочу просто забыть всё это, отпустить, понимаешь? У нас уже ничего не получится, потому что в твоём присутствии я не смогу ничего забыть. Ничего не получится. Феликс сказал это Хёнджину в день их расставания. Феликс сказал это сам себе десяток раз перед тем, как пойти и сказать это Хёнджину. Феликс сказал себе это сотню раз после их расставания, причин на которое было столько, что не хватит пальцев обеих рук, а в противовес им целый ящик причин, почему можно попробовать снова. Пыльный, болтающий на хлипком балконе ящик, в котором хранилось больше сотни причин, по которым Феликсу было так страшно отпускать, по которым он боялся, что никто, как Хёнджин, его больше не полюбит. Но ещё больнее было от того, что это было просто ценными безделушками в старом пыльном ящике, которые приятно порой сесть и пересмотреть, вспомнить и прослезиться. Из раза в раз прислоняя к опухшему лицу ворот растянутой домашней футболки, Феликсу казалось, он буквально может ощутить на кончиках пальцев их первую встречу, первый поцелуй, первый танец, первый пьяный вечер. Выгравировать под сердцем каждый комплимент, коих Хёнджин делал неисчислимое количество раз. Вспотеть от количества тепла, которое витало в комнате всегда, когда они находились в ней вдвоём. Языком ощутить вкус приготовленного вместе рождественского печенья — оно тогда подгорело, но всё равно было невероятно имбирным и сладким. Даже сейчас по телу бежали мурашки, потому что весь этот ящик сейчас сидел на прохладной плитке и просил разговора, просил попробовать ещё раз — протягивай руки и бери, наполняй сколоченные дощечки новыми ценными безделушками. Этого хотелось столь же сильно, сколь было больно от того, как мало реальной ценности в этих безделушках по итогу оказалось. — Ликси, — ледяные пальцы осторожно, едва касаясь, поползли по медовому предплечью, заставляя ёжиться, — я не хотел, правда не хотел, чтобы ты чувствовал себя дерьмово. Я тогда запутался, я устал, я не понимал, что творю. — Я знаю, поэтому до сих пор не могу от души на тебя разозлиться. Я вообще не могу на тебя разозлиться, — ноги стали затекать, Феликс подмял под себя стопы, стянул со стула недавно выстиранное кухонное полотенце, заботливо накидывая на влажные и уже немного обтёкшие волосы. Хёнджин был настолько вымокшим, что вряд ли это полотенце способно его спасти, но вжался Хван в него так сильно, точно оно способно впитать не только всю дождевую влагу с его одежды и прядей, но и впитать тот тусклый кусок прошлого, из-за которого они оба сейчас сидят на полу и пытаются не поломаться окончательно. Скомкать бы теперь это полотенце и сжечь, было бы идеально. — Я даже книжки твои глупые выбросить не смог. — И духами пахнет, — с горькой улыбкой пробурчал в колени Хёнджин. Верно, терпкие и фруктовые, эти духи Хёнджин подарил Феликсу после их первой крупной ссоры. Ещё одна едва уловимая ниточка, которую Ликс оказался не в состоянии оборвать. Вылить бы весь флакон в раковину, чтобы на мгновение эта сладость стала тошнотворной, а затем залить проточной водой, лишь бы больше нос не щекотало. Это было бы правильно, но каждый пшик оказался на вес золота, только бы кончались помедленнее, только бы одежда и волосы не переставали ими пахнуть. — И духами пахнет, — осуждая самого себя, вторил Феликс, заваливаясь плечом на фасад ящиков гарнитура так, что пластиковые ручки впивались в кожу. — Помнишь, хотели подогрев полов провести сюда, — указывая, костяшки глухо постучали по плиточному покрытию. — Видимо, надо было, а то теперь сидеть тут холодно. — Я думаю скоро съехать отсюда. Уже не могу, тут всё слишком, — слово застряло в горле, так что пришлось его отхаркнуть, — наше. — Мы можем снова всё тут сделать нашим, — Феликс не отрывал взгляда от прячущейся в полотенце и дизайнерских джинсах фигуры. Но оказалось, не был готов встретиться с пьяным, но таким чистым взглядом, когда Хёнджин в такой свойской и игривой манере повернул голову, немного закидывая её на бок, словно предлагает авантюру, с такой детской наивностью и надеждой. Хотелось руки себе поотрывать, чтобы не тянулись к этим щекам так желанно. Хотелось глаза выколоть, только бы не поддаваться соблазну, но Феликс проиграл ещё в тот момент, когда не догадался посмотреть в глазок, когда не захлопнул дверь прямо перед носом. А щёки у Хёнджина от уличного холода и ветра стали бумажными, так и шуршали под тёплыми прикосновениями. — Уже не можем, Джинни, — челюсть подрагивала, задрожало и тело, когда руки вдавили бёдра в пол, когда липкие бордовые пряди стали ощущаться на собственном лбу, когда эта чёртова родинка под глазом, сводящая с ума и вводящая в исступление, едва не начала сливаться с веснушками на щеках. — Тогда почему ты сейчас не отталкиваешь меня? — Потому что ты моё самое драгоценное воспоминание. Клянусь, я едва выживал, и я почти справился. Я ненавижу тебя за то, что ты вообще посмел прийти, но если выгоню, буду ненавидеть и себя. — Странно, когда ненавидят, хотят забыть полностью. — А когда любят, забывать боятся. — Так ты меня любишь? — Нет. — Обманщик. И губы в поцелуе жгло так сильно, что казалось, затекающие туда слёзы вот-вот и начнут с шипением испаряться. Феликс ненавидел Хёнджина. За все измены, которые раз за разом пытался простить, за молчание по несколько дней, за незаслуженный холод, за то, что решением своих проблем Хван однажды выбрал не Феликса, кого угодно, но не самого близкого человека. Верно, он запутался тогда, устал и выгорел, но Феликс не смог простить. Тогда не смог и сейчас не сможет. Грёбанный Хван Хёнджин, от которого Феликс так старательно отковыривал в своей памяти выламывающую изнутри боль, явился сегодня, чтобы снова всё испортить, чтобы снова смазать тот итог, который был подведён ещё полгода назад. Но Феликс был готов пообещать всему миру, что теперь их итог всегда будет одинаковым. Он любит его столь же сильно, сколь теперь и ненавидит. И теперь, когда Хёнджин собирает с полок свои книги, забрасывает в широкий карман бомбера те самые духи и принимает из рук Феликса пару оверсайз толстовок, снова больно. Ведь у них больше нет шанса стать ни друзьями, ни возлюбленными. Они больше не могут злиться и ревновать. Их теперь вообще не существует в целой вселенной. Только в воспоминаниях, которым вновь потребуется слишком много времени, чтобы очиститься до состояния чего-то исключительно хорошего. Только в воспоминаниях, пропитанных мартовскими котами, печеньем и танцующими под Дэвида Хушера призраками. Феликс обещает, что однажды будет помнить только это. Потому что слишком любит, чтобы помнить что-то другое. Потому что слишком устал выживать, вынашивая въевшееся плохое. Потому что теперь в этой квартире нет ни вещей, ни боли, и Хёнджина в ней больше не будет. — Ликс, — Хван мялся у порога, уже без надежды заглядывая в стеклянные глаза, — не хочу говорить прощай. Я люблю тебя. — Как ты однажды сказал, прости, но кажется, я уже не люблю тебя. Это просто зависимость, и нам пора с ней справиться.