Бар

      Мой бар открыт для всех страждущих и неприкаянных, моя постель принимает в свои объятия женщин от десяти до восьмидесяти, а мои глаза видели то, от чего, вероятно, отвернулся бы сам Господь. Человеком меня назвать сможет либо слепец, либо безумец, ибо от людского во мне осталась лишь оболочка. Вся моя жизнь это грязь.       И вот она - смотрит на меня глазами, полными отвращения, непонимания и толики смущения. Ей противен бокал, куда я плеснул непонятного цвета жижу и из которого однажды наверняка пила шлюха из местного борделя сразу после того, как глотала сперму очередного урода за пару баксов в ближайшей подворотне, ей противен неоновый свет в помещении, ей противна сигарета, которую я зажал между уцелевших зубов и, что немало важно, ей абсолютно полностью противен я. Её белоснежная кожа, ещё не испещренная морщинами, орехово-карие глаза, смотрящие на меня с презрением, черные волосы, которые она словно окунула в уголь и даже курносый носик, чья перегородка ещё не сожжена неконтролируемым употреблением разной дряни - всё кричит о том, что ей здесь не место.       - Так ты меня пустишь? - ах, милая, не нужно делать такое недовольное лицо.       - Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Тебе придется отдать что-нибудь в замен, и что-то я не наблюдаю у тебя в руках пачку зеленых. - я не хочу окунать в это болото и тебя. Только не ты, прошу.       - Ну… я могла бы поработать у тебя в баре официанткой… - да, ей определенно здесь не место.       - Нет, так не пойдет. - перегибаюсь через барную стойку, чтобы отчетливо видеть её покрасневшее от смущения лицо, - Я почти уверен, что ты прекрасно знала, какая валюта действует в нашем квартале. Либо деньги, либо тело. Я мог бы посоветоваться с Либеро, чтобы он тебя пристроил… - упорно избегает зрительно контакта, пялясь себе в ноги, - Ты красивая, клиентов будет много, сможешь зарабо… - звук пощёчины.       Щека начинает полыхать от тяжести удара. А на вид такая хрупкая… И глупая. С детства она абсолютно не изменилась.       - Урод! - ауч, это было неприятно.       Тушу сигарету об руку и выхожу из-за стойки, направляясь в сторону брюнетки. Резко вскакивает со стула, пятится к двери. В глазах страх.       - Это было больно. - с рыком прижимаю её к стене у выхода, грубо зажимая запястья над головой, - Оправдаешься? - нависаю ровно над черной макушкой, вижу, что от испуга зажмурила глаза. А ведь недавно так храбро била меня по лицу.       Стоим молча. Минуту, две. С улицы доносятся крики и звук разбитых бутылок. В такт тихой музыке, доносящейся с приёмника, мигает неоново-зеленая лампа. По ощущениям это длится вечность, чувствую, как её руки трясутся от напряжения. Наконец, решается поднять голову и посмотреть на меня:       - Ты же знал, что я не соглашусь. - на её глаза наворачиваются слёзы.       - Знал. - отвечаю деланно равнодушно, - Однако хотел предоставить тебе выбор. - изо всех сил пытается сдерживать плач.       У меня нет цели причинить ей боль, однако её попытки избегать реальности так трогательны и по-детски наивны, что в моих штанах становится теснее. Я не садист, но жизнь в подобном месте на любого накладывает свой отпечаток.       - Ты пришла ко мне за помощью, ты ее получишь. Не хочешь быть шлюхой в борделе - я тебя не заставляю. - в глазах ещё теплится надежда на хороший исход, - Но у тебя по прежнему ни гроша за душой, поэтому я предлагаю тебе сделку. - молю, откажись, - Ты станешь моей собачонкой. Моей собственностью. Я дам тебе еду и крышу над головой. Ты, конечно, вольна уйти прямо сейчас. - Господи, ты так красиво плачешь, - Но учти, после этого обратной дороги не будет. Как и в том случае, если выберешь остаться.       Вижу, как мечется, пытается сделать выбор. Перед глазами проносится вся жизнь, друзья, родители, уютный дом - не чета моему бару. Как всё могло быть по-другому…       - Варианты есть всегда, малышка, потому что борьба продолжается, пока твоя голова держится на месте. - отпускаю руки, тихо всхлипывая потирает запястья.       Наконец, шмыгает и поднимает голову, из носа вытекает красная струйка крови:       - Мне всё равно некуда идти.       Я правда пытался. Мне жаль.       - Хорошо. Не смей жаловаться. - стояк никуда не делся.       Она не успевает среагировать, я давлю на голову, силой опуская на колени. Её милое, почти детское личико оказывается ровно перед моей топорщащейся ширинкой. Сама хватается за бляшку ремня, из глаз не прекращаясь текут горячие слезы. Прости. Брюки вместе с ремнем звонко падают на пол, обнажая боксёры с уже значительным пятном от смазки. Оттягивает резинку трусов, выпуская налитый кровью член наружу.       - Ах… - тихо вздыхаю от облегчения.       Брюнетка смущенно обхватывает ствол рукой и начинает медленно и неумело двигать своей маленькой ладошкой вверх-вниз, иногда задевая ногтями кожу. Рычу, но не подаю виду, что мне неприятно.       - Используй рот. Без зубов.       Морщится, но послушно опускается ртом на член, свободной рукой убирая волосы за ухо. Первый раз, но она уже ведет себя как прожженная шлюха. Либеро бы понравилось. Я уже не могу терпеть, поэтому хватаю девушку за макушку и начинаю насаживать на всю длину, двигая бёдрами навстречу. Мычит, не может вдохнуть, пытается отстраниться. Это возбуждает еще больше. Я отвратителен.       Издаю протяжный стон и изливаюсь прямо на лицо. Моя сперма смешивается с её слезами и кровью из носа, почти кровь с молоком. Мерзко.       - Иди умойся, - машу рукой в сторону уборной, - потом поднимешься наверх. Я не закончил. - мне придется тебя сломать, иначе в таком месте просто не выжить. Мне жаль, малышка. Мне правда жаль.

***

      В моей комнате также грязно, как и в жизни. Она уже не обращает внимания, хотя раньше брезгливо морщила лицо. Глаза всё ещё опухшие, но уже не от слёз, а от бессонницы, вызванной веществами.       Сама, по-хозяйски, подходит к кровати, по пути снимая рубашку и хватая с ближайшего комода презерватив. Никаких прелюдий и поцелуев, сразу стягивает с меня штаны вместе с трусами, обхватывает губами вялый член. Начинает двигать головой, профессионально и без стеснения. За зубы переживать не приходится, после нескольких лет зависимости их почти не осталось. Про волосы, кстати, можно сказать почти то же самое.       Тихо постанываю, у нас давно ничего не было. Две недели назад она снова передознулась и всё это время валялась в коме. В этом есть и моя вина. Благо, деньги на оплату счетов, выставленных местным доктором, у меня были. Иронично, учитывая, от продажи чего были эти деньги.       Чувствую, что уже на пределе. Без особых усилий убираю её голову со своего уже стоящего члена, вижу погасшие глаза. Она понимает без слов, берет резинку и ловко, с первой попытки, натягивает на ствол, сама снимает юбку, представая передо мной совершенно голой. Сильно исхудавшее тело, торчащие ребра и исколотые вены на сгибах локтей. Прямо икона героинового шика во плоти. Выглядит жалко, однако теперь она полностью вписывается в атмосферу квартала.       Переворачиваю её на живот, чтобы не видеть лицо. Я в принципе больше предпочитаю трахать что-то обезличенное, так гораздо проще дистанцироваться. Не из жалости к ним, из жалости к себе.       Пристраиваюсь сзади, никакого петтинга или смазки, всё должно быть грубо и быстро. Иначе с собаками нельзя. Резко вхожу, слышу тихое шипение. Ей по прежнему больно, но она никогда не говорит об этом. Начинаю двигаться, от стен моей каморки эхом отталкиваются звуки шлепков об её костлявую задницу. Стонет в подушку, знает, что я не люблю проявление хоть каких-то признаков жизни от женщины во время секса. Ускоряюсь, продолжая вдалбливать её в кровать. Пружина жалобно поскрипывает под нами, с нижнего этажа доносятся уже привычные крики под громкую музыку. Делаю последние пару толчков, вынимаю член и стягиваю презерватив. Она со вздохом перекатывается на другой край кровати, садится и начинает собираться.       - И всё? - ухмыляюсь.       - Тебя ни разу не хватило больше, чем на один раз. - дергает плечом, просовывая руку в рукав рубашки, - Мне пора работать.       - Не жалеешь, что тогда согласилась?       - Посмотри на меня. Я зависимая наркоманка, живущая на втором этаже бара. Никто не хочет такой жизни. - её глаза на миг сверкнули в темноте, словно кошачьи, - Но моя голова всё ещё держится на месте, а, значит, борьба продолжается.