соечка

            Морозная трава шелестит под ногами. На следующей неделе обещают первую весеннюю оттепель, но сейчас все вокруг укрыто белым снегом. Чонгуку не нравится, что на земле так отчетливо остаются следы его громоздких ботинок, однако он ничего не может с этим сделать. Ему все равно нужно идти глубже в лес, даже несмотря на то, что все зверье уже давно попряталось в свои норы. Чонгуку только и остается надеяться на то, что ему удастся выловить среди кустов какого-нибудь шустрого зайца или пышную куропатку. К сожалению, есть хочется всем. А ему самому — уже успевшему позабыть вкус сочного мяса — хочется в особенности. Последние обеды, ужины, да и, что уж таить, завтраки тоже, отошли дворовым ребятам. Чонгук, каким бы диким ни казался время от времени, все равно не может спокойно смотреть в их голодные глаза. О своих — таких же голодных — он почему-то совсем не беспокоится. Он кутается в толстую отцовскую куртку, издающую противный скрип при каждом движении, и пробирается сквозь многочисленные ветви в глубь леса: ещё давно в одном местечке он заприметил группку проворных птиц. В его руках мирно покоятся самодельный лук и несколько стрел, которые он заранее подобрал из своего небольшого тайника. Мало кто в дистрикте знает о том, что Чонгук что-то, но все же понимает в искусстве убийства. Для всех он — всего лишь наглец с чудным голосом. Даже отец уже давно смирился с его взбалмошным характером и тем, что сын совсем не стремился перенимать семейное дело. Чонгуку захотелось отведать свободы — сперва та оказалась сладкой на вкус… и слишком горькой впоследствии. Юный бард теперь не может выйти за пределы своего дистрикта, не имея за собой слежки. Даже сейчас. Эта часть леса — запретная территория, остальная же отдана в руки лесорубов. Узнай кто, что Чонгук здесь охотится, и его будет ждать суровое наказание. Как назло, белая форма миротворцев сливается со снегом, но и у своевольного барда припасено несколько отступных ходов, благодаря которым он и смог выйти на охоту. Ему немного смешно из-за этого — дичь, добытую за пределами дистрикта, он потом продаст этим же миротворцам. Не сам, через чужие руки. К сожалению, с недавних пор власть его совсем не жалует. От одной лишь мысли о мясе набегают слюни, но умом Чонгук понимает, что тех же хлеба и молока хватит на дольше. А оставшуюся часть от вырученных денег отец сможет потратить на сборы. «Жатва» в этом году ожидается очень холодной. Чонгук резко останавливается, скрываясь за толстым стволом дерева, и затем еле слышно имитирует корявое пение — не зря этих птиц назвали «дикими курами». Шуршат кусты. Их ветви послушно выпускают стайку куропаток, вылезших на зазывающий клич. Они перебегают из одного укрытия в другое. Чонгук успевает подстрелить только одну, после чего ее «подруги» резво взлетают в небо, пытаясь скрыться от жестокого охотника. Тут же падает наземь вторая — острая стрела пробивает и ее маленькое сердце. Чонгук подходит для того, чтобы забрать обе туши, но находит еще и небольшой клад — свитое гнездо с кучкой яиц. Сначала рука тянется их забрать, но затем Чонгук одергивает себя… может быть, потом — когда они вылупятся и превратятся в сочных птиц — он снова попытается присвоить их жизни себе. А пока пусть растут. Тихо насвистывая какую-то незамысловатую мелодию себе под нос, Чонгук разделывает куропаток прямо на месте своего преступления. Белый снег окрашивается в розовый и усыпается перьями. Те все норовят попасть в нос, из-за чего парню постоянно приходится отплевываться. До безумия вкусное мясо наконец оказывается запихнуто в плотную кожаную сумку. Чонгук невольно начинает жалеть о том, что не может пожарить его прямо здесь. Однако дым от костра сразу же заметят миротворцы, и без того заполонившие весь дистрикт, а затем сбегутся в лес — единственное место, где Чонгук находит спокойствие. Впрочем, и оно длится недолго. Уже подходя к дому — обветшалой одноэтажной коробке, все грозящейся опасть, словно карточный домик, — Чон замечает стоящих у входа представителей «закона». Их всего двое, оба одеты в свою белую форму, которая резко контрастирует на фоне грязной и серой улицы. Чонгук морщится, выглядывая из-за угла, и по тихим переговорам своего отца с миротворцами понимает, что тот безуспешно пытается потянуть время. Еще немного — и стражники ворвутся в дом, чтобы обнаружить, что Чонгука там нет. Его это не пугает, но он не хочет подставлять свою семью: отца, для которого он в какой-то момент стал обузой. Идея приходит в голову моментально. Жбан с отходами переворачивается прямо на главную дорогу. Оттуда слышится умело сымитированный детский плач. Чонгук надрывает голос, привлекая внимание, а затем, увидев, что в сторону «ребенка» начинают бежать миротворцы, скрывается за поворотом. Домой он влетает с черного хода, тут же захлопывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной. Где-то с минуту он переводит дыхание, однако его появление все равно не остается незамеченным. Отец тут же появляется в тускло освещенном коридоре, и по одному его взгляду становится ясно, что Чонгуку несдобровать. Первая, но не последняя оплеуха не оказывается неожиданностью. — Сучонок. Чонгук стойко ее принимает. Прекрасно понимает, за что, но не собирается подставлять под удар вторую щеку. — А это что у тебя? Место удара горит красным. Нижняя губа из-за толстого отцовского перстня, единственной в их семье драгоценности, лопнула в нескольких местах. Чон слизывает первые капли крови, сглатывая их со слюной, и протягивает вперед сумку с освежеванными куропатками. Те тут же вываливаются на грязный пол, падая к ногам отца, который в начале смотрит на них незаинтересованно. Однако по мере осознания его взгляд начинает светлеть. В мыслях же — подсчет вырученных за птичье мясо монет. — Вымой туши и продай, — говорит отец приказным тоном, а после добавляет: — Хоть на что-то ты оказался годен, — почти довольно. Чонгук скептично вскидывает бровь и складывает руки у груди. С сумки начинает капать талая вода, скатываясь по теплой куртке. Отец выжидающе молчит, готовясь поставить сына — свое главное разочарование — на место, но тот первым открывает рот: — Ты прекрасно знаешь, что я не могу. Потому что миротворцы уже давно «прижали» наглого певца. — Меньше надо было обслуживать всяких пьяниц в кабаках, — эти слова ощущаются даже хуже, чем недавняя пощечина, но Чонгук терпит и их. — Соечка, — насмешкой. Отцу его призвание никогда не понять. Впрочем, не понять ни одному человеку в этом убогом дистрикте. Ни одному — даже в Капитолии. Чонгук успевает снять с себя верхнюю одежду, отмыть ботинки от лесной грязи и даже припрятать куропаток в погребе, прежде чем вновь слышит тревожный стук вернувшихся миротворцев. Видимо, в том проулке они нашли лишь перевернутый жбан — «улова» не произошло.  В этот раз отец встречает их более чем доброжелательно, позволяя войти внутрь бедного помещения. Чонгук как раз выбирается из погреба, осторожно наступая на обветшалую лестницу, а после вытирает пыльные руки о штаны, представая перед миротворцами в самом чистом виде. Почти невинном. С красным следом на щеке и разбитой губой. Он не видит их лиц, потому что те скрыты шлемами, но точно знает, что на них отображено лишь одно чувство — отвращения. Как жаль, что не всем в этом мире суждено родиться с золотой ложкой во рту. — Чон Чонгук? — Да. — Твое имя будет вписано пятьдесят три раза в Чашу для Жатвы, — безучастным тоном произносит миротворец, сверяясь с каким-то своим списком в дорогом планшете. Чонгук едко усмехается, не сдерживая себя, и тем самым привлекает лишнее внимание. Однако хуже, чем то, что уже произошло, миротворцы все равно не смогут сделать. Отец, стоя где-то позади, досадливо вздыхает и взмахивает рукой так, будто успел смириться с невосполнимой утратой своего единственного отпрыска. Как жаль, что не всем в этом мире сопутствует удача. Пятьдесят три раза… тут сможет помочь только чудо. Это понимают все в захудалой комнатушке Чонов. Чонгук не помнит, как отец провожает за порог представителей власти, потому что сразу же после их ухода срывается из дома, не забыв прихватить с собой две жирные туши. Изначально они должны были пойти на продажу, но сейчас Чонгук слишком зол, чтобы осознать всю выгоду. Скорее, ему хочется пойти наперекор хотя бы так. Отец уже все равно не успеет ничего ему сделать — «Жатва» начинается завтра. А пока… Чонгук заворачивает в очередной проулок, где его тут же облепляет стайка дворовых детей — тех самых, ради которых его имя будет вписано пятьдесят три раза. Чонгук не считает себя добрым человеком, однако все равно заговорщически показывает им припрятанных в сумке куропаток и еле слышно предлагает: — Пожарим их. И съедим. Слышатся воодушевленные возгласы. Чонгук различает среди них один просящий. Мальчишка забавно треплет его за штанину, привлекая к себе внимание, а после озвучивает вслух то, что крутится у всех в мыслях: — А ты споешь для нас? Соечка. Кто-то из детей тут же хватает Чонгука за руку, подводя к уже разожженному костру. По-другому в этом захолустье попросту не согреться. И в эту самую секунду Чонгук понимает, что, даже если весь мир запретит ему делать то, что нравится… он все равно продолжит. Его даже просить об этом не нужно, потому что это — его. То, с чем он пришел в жизнь, и то, с чем он, в конце концов, уйдет. Уйдет совсем скоро, потому что завтрашняя «Жатва» не пощадит певца, которого все в дистрикте и за его пределами ласково прозвали «Соечкой». — Конечно, спою. Куда же я денусь?

ххх

            Тэхён сходит с поезда и сразу же морщится. Легкий порыв ветра приносит вслед за собой запах родного края. Ким предпочел бы никогда сюда не возвращаться. Серое вычурное пальто, выделенное с барского плеча Капитолия, совсем не вписывается в здешнюю обстановку, но Тэхён только сильнее кутается в него. Будто оно и вправду сможет оградить его от возвращения домой. Темная и зловещая долина воняет гарью спаленных деревьев. Вдалеке все еще виднеются столпы дыма, которые отравляют и без того не чистый воздух. Тэхён чувствует, как начинает задыхаться. Стоит ему пройти мимо главной площади, как в глаза сразу бросаются бедность, болезни и усталые изможденные лица. Неприятные картинки прошлого вмиг вспыхивают в голове. В худшие дни Тэхёну приходилось перебиваться черствыми корками хлеба, а в лучшие — он в тайне ото всех выбирался на охоту. Однако это происходило крайне редко: вырубленный лес, не успевавший вырасти вновь, обеднел животными. Зато людей в округе было полно: все крепкие и с топорами — не в сравнение с худощавым мальчишкой Кимов. Столько воды утекло с тех пор. Настала жизнь, полная благ «победителя», а Тэхён так и не смог побороть это вечное чувство голода, ставшее его неизменным спутником. Даже сейчас он, направляясь ко Дворцу правосудия, только и думает о том, что после церемонии «Жатвы» его ждет чудо-поезд с фуршетным столом. Сухой хлеб и грязная вода остались где-то позади — Тэхён к ним больше не собирается возвращаться. Жизнь и без того достаточно его потрепала, чтобы он позволил ей сделать это вновь. Он далеко не «везунчик», но теперь хотя бы может провести остаток дней, не беспокоясь о еде и крове. Тревогу вызывает лишь собственная неутешительная роль в диком круговороте с простым названием — Игры. Теперь Тэхён — простой проводник очередных полных надежды глаз. Сколько их таких уже было, наивно верящих в собственную победу. Наверное, пустых глаз все же больше: тех, которые осознавали, что уже никогда не вернутся домой. Тэхён тоже когда-то был среди них, однако его желание выжить, несмотря ни на что, оказалось сильнее. Ким совсем не любит возвращаться к тому времени, однако из раза в раз ему приходится это делать. Методом проб и ошибок он все же нашел действенный способ не вспоминать. За полчаса до начала «Жатвы» миротворцы отказываются выпускать его на сцену главной площади. Эпатажная ведущая, которую в этом году приставили к «лесному» дистрикту, все не перестает трещать над ухом о том, что у него нет ни совести, ни ответственности. Так же, как и нет уважения к «великому дню». Тэхён буквально не может стоять на ногах. У него рябит в глазах из-за зеленого, почти кислотного платья, и он предпочитает ничего не отвечать, упираясь взглядом в свои подрагивающие руки. Благо, что припасенную бутылку виски у него так и не забирают. Он может жаловаться лишь на нехватку льда, но это мелочи. Главное, что ему не придется наблюдать церемонию «Жатвы» вживую. Его заводят обратно на поезд и оставляют в одиночестве. Тэхён тут же начинает казаться трезвее, чем был всего несколько минут назад. Двое миротворцев становятся охранять трап снаружи, а он легкой походкой направляется к холодильнику, чтобы разбавить свое пойло. Виски горячит горло, даже несмотря на плавающий в нем лед. Тэхён вылавливает один из кубиков прямо из стакана и сгрызает, издавая громкий хруст. Затем вальяжно садится на кресло, закидывая ногу на ногу, и начинает ждать. Жидкость перекатывается по стакану. Проектор показывает обреченные юные лица, которые только готовятся к участию в распределении. Если бы Тэхён мог, то он бы испытал хоть какое-то сочувствие к будущим избранникам. Однако и его самого, на тот момент еще совсем мальчишку, никто не пожалел. Единство дистрикта заканчивается ровно на начале церемонии «Жатвы». Никто не станет защищать невинную жизнь, опасаясь за собственную. Никто не вызовется добровольцем даже за члена семьи. Стойло для скота кажется намного приятнее смерти на арене. Чего таить — если бы Тэхёну дали право выбирать, он бы и сам предпочел жить в загоне. А не убивать детей ради шоу. Впрочем, сейчас он совмещает и то, и другое. Свинья на убой других — вот и вся его работа ментором. Когда голос ядовитой ведущей, наконец, замолкает, он подносит стакан к проектору, чокаясь, и выпивает виски залпом. На экране начинают транслировать ролик о единстве всего государства и о важности Голодных Игр. Тэхён столько раз видел и слышал это, что может воспроизвести по памяти. Порой ему кажется, что звучная речь диктора никогда не уйдет из его головы — ее вбивали с самого детства. В этом году немного проще — девушка оказывается довольно взрослой. Вероятно, это должна была оказаться ее последняя «Жатва». Последняя? Не повезло. Тэхён лишь прикрывает глаза, тяжело вздыхая, когда слышит первый всхлип, раздающийся из динамиков. Девушка слишком ранимая, раз расплакалась уже сейчас. Она явно не жилец и сама это прекрасно понимает. Слезы текут по ее раскрасневшимся щекам, пока остальные девочки стыдливо отводят глаза, внутренне радуясь тому, что судьбоносная рука ведущей выбрала не их. Что ж, хотя бы напоследок девушка насладится прелестями Капитолийской жизни. Не так уж и плохо, в самом деле. Ким, даже если бы у него было желание, ничем бы не смог ей помочь. Пока ведущая перебирает записки с именами юношей, Тэхён наперед размышляет над тем, как избегать эту девушку. В голову не приходит ничего иного, кроме уже давно выверенного способа. Страдать алкоголизмом никогда не было пределом его мечтаний, но вот он здесь — с почти пустой бутылкой виски, когда на часах нет и одиннадцати дня. Ещё давно он осуждал своего отца за это же, а теперь следует по его стопам. Послушный сын. Наконец, звучит имя юноши. Оставшееся в бутылке виски проливается мимо стакана. Тэхён грязно выругивается, вытирая алкоголь прямо рукавом своей накрахмаленной рубашки. Еще один плюс к виду безудержного пьяницы, но ему так на это плевать. Он только разом осушает то, что покоилось на дне стакана, и неожиданно для самого себя понимает, что совсем не чувствует вкуса. Это удручает, потому что его ждет долгий путь в Капитолий в компании двух трибутов. Тэхён почти присвистывает, когда вновь обращает внимание на экран. Рука в каком-то пьяном треморе подергивается сама собой. Возле церемониального кубка уже стоит юноша. Тэхён его прекрасно знает — не может не. Чонгука в этом дистрикте знают все. — Мир лишится самого волшебного голоса. Звучит как тост. Миротворцы снаружи вмиг оборачиваются. Тэхён показательно проводит пальцами по губам, будто закрывает на замочек, и тихо посмеивается. Ему бы, может, и стоило бояться представителей власти, но вряд ли у них выйдет его напугать. Если они решатся добить, то будет хорошо. Чонгук почти не дрожит и даже кажется воинственным. Тэхён думает о том, что это забавно. Он сам на «Жатве» практически рыдал, как та же девушка, стоящая по левую руку от ведущей. А «зеленой» даме хоть бы что: для нее Игры не более, чем шоу, в котором ей никогда не предстоит поучаствовать. Она говорит что-то об удаче и о том, что дистрикт должен гордиться своими представителями. Люди почему-то молчат и не хлопают. Тэхён тоже молчит, в упор уставившись на Чонгука. Привычная улыбка на лице юноши сходит на нет, но его глаза все еще продолжают раздражающе блестеть. Блондинистые вьющиеся волосы обрамляют мягкие щеки. Спадающие пряди скрывают лоб, но Тэхён уверен, что на нем нет ни единой морщинки — настолько Чонгук молод. Ему бы проживать жизнь в богатстве Капитолия, а не в удушливых лесах в попытках заработать на хлеб. Тэхён даже с экрана может заметить опилки, затерявшиеся в чужих волосах. Только потом понимает, что утреннюю вырубку никто не отменил, даже несмотря на «Жатву». Как и всем в этом дистрикте, Чонгуку предстояло занять свое место в «деревянной» промышленности, однако теперь этому не суждено произойти. Не суждено было и раньше — Чонгука здесь знали далеко не за его заурядные способности лесоруба. Он обладает иным — столь редким даром, о котором и сам Тэхён не знал, пока не услышал впервые. Ким тяжело сглатывает, продолжая смотреть на экран. Чонгук не оставляет надежду выжить. И это кажется интересным. Тэхён медленно отставляет стакан в сторону, наблюдая за тем, как будущих смертников уводят в комнаты для прощания с родственниками. Беглый взгляд на часы. Есть максимум двадцать минут, чтобы успеть надраться до состояния свиньи. Однако в этом все равно находится кое-что хорошее. Тэхён, может быть, еще раз услышит дивное пение Соечки.

ххх

            — Просто чтобы ты знал, — Тэхён бесцеремонно врывается в чужую комнату, — Джису заглянула ко мне спустя несколько часов после церемонии. Прошли уже сутки, Соечка. Не хочешь со мной знакомиться? Здесь царит легкий полумрак из-за серых стен, больше похожих на металл. Постель идеально убрана — так, будто на ней никто и вовсе не лежал. Пропащая птичка находится у длинного распахнутого окна. Это один из немногих плюсов пребывания в поезде — возможность увидеть чуть ли не всю страну воочию. Чонгук не отрывает взгляда от большого соленого озера, укутавшись в синее флисовое одеяло. Кресло, на котором он сидит, довольно узкое, но он все равно как-то умудряется скрестить ноги и упереться локтями в худощавые бедра. Соечку не заботит незваный гость — Чонгук его попросту не замечает, предпочтя вглядеться в неспокойные воды, мимо которых мчит поезд. Тэхён, еле сдерживая раздражение, демонстративно прокашливается. Ему еще не приходилось буквально стелиться перед мальчишкой, но вот он здесь — как будто пустое место в глазах одной непримиримой птички. Чонгук, к слову, так на него и не смотрит. — В первый раз я тоже не мог оторвать от него взгляд. У нас такого нет. Соечка, будто опомнившись, поворачивает голову в сторону внезапного собеседника. — Вы из моего дистрикта. — Очевидно. Тэхён прикрывает за собой дверь, из-за чего смолкает и сам поезд — весь посторонний шум остается позади. Раздается только мерное тиканье настенных часов. Ким пытается с этим бороться, но по итогу не справляется: все равно подходит к источнику отвратительного звука и под чужой безучастный взгляд снимает его со стены. — Раздражает, — все равно поясняет Тэхён, хотя его никто и не спрашивал. — Не могу даже видеть часы, — и затем вытаскивает батарейки, запихивая сам механизм куда-то под кровать, — после своих Игр. Чонгук не отвечает, молча отворачиваясь обратно к окну. Плечи слегка потряхивает из-за сквозняка. Поезд мчит с невероятной скоростью — не зря это одна из самых современных моделей. Поэтому сильно понравившееся озеро они проезжают слишком быстро — стоило только отвлечься на пару секунд. Чонгук тяжело вздыхает, вновь наблюдая картину осточертевших лесов. Странно, что здесь деревья спокойно растут, пока в его дистрикте от них не остается даже корней. — Что вы хотите от меня? Тэхён вопросительно вскидывает бровь. Он хочет? Это Соечка должна желать его компании, потому что… — Я твой ментор, — пожимает плечами Ким, проходя в глубь небольшой комнатки, и садится на край кровати. Больше кресел здесь, к сожалению, нет. — Ким Тэхён. Чонгук подбирается на месте, сильнее натягивая на себя успевшее спасть с плеч одеяло. Тэхён краем глаза подмечает, что он так и не переоделся, оставшись сидеть в старой одежде дистрикта. Большой шкаф, находящийся в другом углу, так и ломится от вещей, но Соечка остается верной себе. На уверенно протянутую руку Чонгук отвечает неохотно. Он все же подает свою сухую ладонь, которую тут же крепко сжимают загребущие пальцы. Глаза у Тэхёна как-то странно поблескивают, из-за чего Соечка торопится прервать жгущее прикосновение. И кто мог подумать, что в этой обманчиво нежной руке кроется столько силы? Мужчина напротив оказывается ментором. Будущим наставником. Победителем в прошлом. — Вы убивали детей, — тихо произносит Чонгук, вырываясь из хватки. — И ты будешь. Впервые на точеном лице появляется эмоция — что-то сродни отвращению. Тэхён про себя усмехается. Он ведь тоже был ребенком, когда его выбрали. И намного младше Чонгука. — Вы не поняли меня, — поясняет парень, будто проследив ход чужих мыслей. — С тех пор, как вы стали ментором, нашему дистрикту ни разу не удалось выиграть, Ким Тэхён. Горькая правда режет по живому. Удивительно, как точно смогла ударить Соечка всего одним предложением. Это талант — вызывать эмоции своим голосом. Искусство — словами. Тэхён сильно хмурится, поправляя на себе высокое горло свитера, и только собирается открыть рот, как его перебивают: — Я не буду убивать детей, потому что, к счастью, — легкий смешок, — ментором мне не суждено стать. Чонгук щурит кажущиеся черными глаза, надеясь, что этот выпад раз и навсегда заставит Тэхёна отступить. Оставить в покое. Чонгуку не нужна помощь — он и не собирается побеждать. Ему и не удастся, если его наставником будет человек, который не в состоянии спасти самого себя. — На арене, — Тэхён прокашливается, — когда этот самый ребенок приставит к твоему горлу нож… — и тянет руку к свитеру, отодвигая ткань в сторону, — Придется. Чонгук вглядывается в почти незаметный в темноте белесый шрам, пересекающий кожу чуть ниже подбородка. От неожиданных воспоминаний — потому что маленький Чон это видел — подкатывает тошнота. Тяжелый ком проглатывается с силой. В ушах продолжает стоять когда-то услышанный зловещий булькающий звук. — Не придется, — Чонгук, наконец, отмирает, встряхивая головой. — Если я умру первее. А перед глазами — истекающая кровью девочка, судорожно прижимающая руку к ответно вспоротому горлу. Камера засняла чужую смерть крупным планом — на потеху этому вшивому государству. В «лесном» дистрикте тогда, правда, никто не смеялся, но Чонгук уверен, что в Капитолии ликовали. Такое зрелище. — Не хочешь даже попробовать, Соечка? — Тэхён вновь натягивает воротник повыше, скрывая свою победу от чужих глаз. — Вот только я тебе не позволю. — Звучит очень сомнительно от человека, трибуты которого продолжают умирать. — У них всех не было того, что есть у тебя, — хладнокровно произносит Тэхён. — Таланта. Ты красивый. У тебя хорошие черты лица. Ты острый на язык, поэтому хорошо сможешь держаться на шоу. Люди тебя полюбят. А если полюбят они, то и спонсоры тоже. Кроме того, твой голос… — Что с ним не так? — Чонгук заметно краснеет из-за откровенных комплиментов, но не спешит принимать сказанное за чистую монету. Сколько таких, как он, сидели в этом поезде? А сколько в него вернулись? — Соечка… — завороженным шепотом. — Капитолий уже тебя знает. И ждет. Вопрос только в том, хочешь ли ты… — Я не вещь, чтобы меня продавали, — вмиг перебивает Чонгук, вскидывая злой взгляд на намеренно расслабленное лицо. — …жить, — все же заканчивает Тэхён, упираясь руками в свои колени. — Другого я тебе предложить не могу. — Тогда вы знаете, где дверь, — Чонгук кивает головой в сторону выхода, держа руки под теплым одеялом. А затем невпопад добавляет, копируя чужую интонацию: — Вопрос только в том, Ким Тэхён, хотите ли вы предложить мне что-то другое.

ххх

            Это не стало неожиданностью. Ни для кого на поезде. Никто даже не попытался остановить — просто была надежда на то, что до Капитолия все же удастся довезти всех. Не вышло. Тэхён, прислонившись к темной барной стойке, безучастным взглядом провожает четырех шумных миротворцев. Холодная бутылка воды оставляет влагу на слегка подрагивающих пальцах. Ким успевает сделать только один глоток, прежде чем каталка с лежащей на ней девушкой скрывается в глубине длинного коридора. Поезду пришлось сделать вынужденную остановку — один из будущих участников Игр выбыл, даже не дождавшись начала. Тэхён бы мог сделать вид, что его это волнует, но единственное, что его сейчас действительно беспокоит — это очередная показательная порка по прибытии в Капитолий. Ментор не справляется со своими обязанностями. А другого в «лесном» дистрикте, к сожалению, нет. Может, будь это кто-то другой, а не Ким, и Джису нашла бы в себе силы на борьбу, но… честно, ее бы все равно ждала такая же участь — Тэхён в этом уверен. Ему лишь немного жаль впустую загубленную жизнь. Как жаль и еще одну, которой подозрительно нигде не наблюдается. Тэхён точно не знает, но за это время у него сложилось впечатление, что Чонгук с трагически погибшей от внезапной болезни девушкой был хорошо знаком. Из общей комнаты, куда Ким в принципе никогда не заходил, то и дело доносились их разговоры и даже теплый смех. Это сильно — найти повод для веселья даже в такой обстановке, однако Соечка удивительным образом может все. Теперь же Чонгука не слышно… и это заставляет напрячься. Ким не привык накручивать себя по пустякам: это было не в его духе даже тогда, когда его избрали во время церемонии Жатвы. Однако затихшая Соечка не есть хорошо. Ментору все-таки нужно доставить в Капитолий хотя бы одного трибута. Поэтому он ставит бутылку с водой обратно в холодильник и, наскоро вытерев руки полотенцем, срывается в чужую комнату. Его спешный шаг привлекает внимание мимо проходящих миротворцев, занимающихся уборкой оставшихся после Джису вещей. Тэхён только кивает, как бы без слов уверяя, что все под контролем. У миротворцев нет повода ему не верить — Ким бы никогда не стал делать что-то против власти. Не тот это человек, который может взбрыкнуть и привлечь к себе остальных. Да у него и нет нужды в этом — Капитолий щедро одаривает его за верность. Тэхён рывком открывает уже знакомую дверь, вглядываясь в царящий в помещении полумрак. Однако излюбленное кресло Чонгука оказывается пустым. Он тяжело сглатывает, тут же разворачиваясь в сторону выхода. Опасно. Очень опасно. Поезд остановился в какой-то промышленной глуши… ничего не стоит затеряться здесь. Потеряться — тоже, особенно когда не знаешь местности. У Чонгука точно хватит дурости — не смелости — сбежать, поэтому Ким намерен пресечь эту абсолютно глупую попытку. Так и происходит. Тэхён успевает схватить его за локоть и одним движением затащить в маленький отсек, пока их обоих не заметил стоящий у выхода миротворец. Тот караулит как раз на такие случаи. Чонгук вскрикивает скорее от испуга, нежели от настоящей боли, и Киму приходится приложить свою ладонь к его рту, чтобы заставить замолкнуть. Ошарашенные глаза находятся прямо напротив. Тэхён не может сдержать кривой самодовольной ухмылки. Компрометирующее положение только добавляет масла в огонь. — Не улетишь, Соечка. Чонгук с силой кусает его руку. Тут же слышится раздраженное шипение. Ким скалится, однако еще крепче сжимает чужой локоть и тянет за него ко второму выходу из отсека. Только после этого позволяет себе грязно выругаться и обиженным взглядом посмотреть на Чонгука. А тому хоть бы что: он уже собрался сойти с поезда с другой стороны. Тэхен, попытавшись остановить, невольно показал нужное направление. — Ты слишком отчаянный? Или самоуверенный? Я понять не могу. — Дайте мне уйти, — это даже не просьба. Скорее, приказ. — Куда? — закономерный вопрос. Чонгук вздыхает так тяжело, будто несет на себе всю горечь мира. Тэхён может проследить за тем, как рвано приподнимаются и опускаются его острые плечи под тканью легкой футболки. Чонгук стоит вполоборота. Глупо и жестоко пойманный. Еще бы минута, и ему бы удалось проскользнуть мимо откровенно скучающего миротворца, а там — податься куда глаза глядят. Вот только Ким Тэхён испортил все одним своим появлением. Куда хуже — не постыдился вмешаться. Чонгук прекрасно понимает, что тому не хочется терять еще одного трибута, ведь это будет чревато последствиями. Однако с недавних пор Соечку перестали волновать чужие проблемы. Своя жизнь в мгновение начала цениться дороже. Поэтому он, даже не успев толком оплакать покончившую с собой подругу, собрался цинично воспользоваться этим моментом. Ей уже все равно — а ему с этим как-то жить дальше. — Куда ты пойдешь? — повторяет Тэхён, пристально смотря в глаза. — Не глупи. Эта территория полностью оцеплена миротворцами, Соечка. А сам дистрикт подвергается гонениям. — Плевать, — рассеянно бросает Чонгук. — Я хочу свободы, черт возьми. Если я попаду на арену, — и дыхание предательски сбивается, — то больше возможности у меня не будет. — Они вернут тебя, — с нажимом говорит Тэхён, делая шаг вперед. Места в переходном отсеке и без того мало. Ещё чуть-чуть, и можно будет столкнуться носами. — Не позволят уйти. У тебя есть только один выход. Чонгук невольно смотрит в окно поезда, откуда открывается вид на каталку, укрытую белой простыней. Тэхён прослеживает его взгляд и неожиданно для самого себя вздрагивает, тут же протягивая руку, чтобы повернуть его лицо обратно. Соечка настороженно хмурит брови, опасаясь этого откровенного прикосновения. — Не такой. — Я не стану убивать, — белесая прядка выбивается из собранной прически. Ким еле сдерживает себя от того, чтобы не поправить ее. И сам не знает, почему так хочет трогать одну бойкую птичку. — Не стану. — Я не требую от тебя этого, — тихо выдыхает Тэхён, завороженно глядя в темные блестящие глаза. Сдается, принимая эту глупую позицию. Ведь и он сам до того, как переступил купол арены, наивно думал, что его руки не омоются чужой кровью. — Я не собираюсь учить тебя убивать. Я просто хочу, чтобы ты выжил, — и здесь немного лукавит. Не убивать в этих условиях не получится. Однако в тишине узкого отсека его слова все равно звучат слишком громко. Настолько, что Чонгук, совсем не знакомый с этой щемящей лаской, на секунду прикрывает глаза и еле заметно трется щекой о ладонь своего ментора. — Почему? Действительно. Почему? — Было бы большим расточительством терять Соечку. Как думаешь? Чонгук по-мальчишески усмехается, выпячивая полные губы. Иного ответа он и не ожидал. С недавних пор выяснилось, что ментор одновременно и большой фанат его голоса. Впрочем, любой, кто хоть раз слышал его удивительное исполнение, не оставался равнодушным. Потому что цепляет. — Только вы так меня называете, — зачем-то произносит Чонгук, не успевая прикусить себе язык. На самом деле, Тэхён не единственный, кто обращается к нему этим прозвищем, но единственный, кто делает это настолько часто. Кажется, что это приносит ему какое-то особое удовольствие. Он практически смакует слово «Соечка», каждый раз меняя интонацию в зависимости от того, какой смысл хочет вложить. Вот как сейчас. — Соечка, — с полубезумным восторгом, — знал бы ты, как сильно хотят тебя люди. — Я нигде не выступал… кроме своего дистрикта, — задумчиво бормочет Чонгук, слегка отстраняясь. Неожиданно пришло осознание этой необоснованной близости, которая почему-то не прекращалась, пока Соечка не решила отступить. — Откуда им всем знать? Откуда знать тебе? — Пойдем, — заманчиво говорит Тэхён, поворачиваясь в ту сторону, откуда они оба изначально пришли. — Я тебе кое-что покажу. Твой выход. Не тот, о котором ты подумал изначально. Чонгук тяжело сглатывает, но все же вкладывает свою руку в протянутую ладонь. Сам. Правда, это прикосновение длится недолго: ровно до того момента, как они сходят с поезда, попадаясь на глаза сторожащего миротворца. Тэхён подходит к нему словно к давнему знакомому и начинает о чем-то шептаться. Чонгук не может ни расслышать, ни прочесть по губам, потому что Ким оставил его чуть позади себя. Миротворец согласно кивает, указывая куда-то в сторону, и что-то уверенно отвечает. Чонгуку удается различить лишь: — …у вас не больше часа. А потом Тэхён довольно оборачивается к нему, всем своим видом выдавая ликование. Хорош герой — договориться с миротворцем. Чонгук сдержанно машет рукой и, не дожидаясь своего ментора, направляется к предполагаемому выходу из огороженной территории. Место, где вынужденно остановился поезд, оказывается какой-то промышленной зоной: вокруг как бы в кольце расположены огромные заводы, из башен которых валит густой смог. Чонгук закашливается сразу же, как только делает глубокий вдох. Угольная пыль с непривычки вызывает сильное раздражение. Хочется сделать спасительный глоток воды или надеть маску, но ни того, ни другого под рукой не оказывается. Чонгук в принципе собрался бежать налегке, пока Тэхён не перехватил его, чтобы теперь отвести куда-то в другое место. Они вдвоем спокойно покидают пределы заводской зоны. Видимо, Киму здесь верят безоговорочно: ни один из снующих туда-сюда миротворцев не остановил их, чтобы узнать, куда они направляются. Чонгук и сам не может ответить на этот вопрос, потому что Тэхён, обогнавший его у главных ворот и теперь идущий чуть впереди, продолжает томительно молчать. А Соечка, в свою очередь, продолжает послушно за ним следовать. Ведь глубоко в душе надеется, что ментор поможет сбежать. Тэхён этого, конечно же, не сделает. Не потому что не может, а потому что не видит в этом никакого смысла. Станет только хуже. Соечке из клетки никак не выбраться — только привыкнуть к новым реалиям своей жизни. Которая вполне способна стать счастливой и безбедной, если Чонгук заглушит голос своей совести. А лучше — крик гордости. Главная площадь выглядит скорее как какой-то грязный рынок. По бокам от широкой дороги валяются мужики, кожа и одежда которых покрыта черной сажей. Чон не уверен, пьяны ли они или же просто отдыхают, но исходящая от них вонь заставляет поморщиться. Чуть дальше начинаются редкие лавки с продуктами, однако людей возле них практически нет, из-за чего скучающие продавцы почти засыпают. Вокруг стоит какая-то тревожная тишина. Чонгук наивно думал, что его дистрикт — самый бедный и грязный, но реальность оказывается страшнее. Где-то может быть хуже. Тэхён заворачивает в какой-то проулок и сразу же присаживается на корточки, начиная перебирать что-то, лежащее за мусорными баками. Он находит какую-то на удивление чистую и новую сумку, из которой достает два темно-синих плаща с широкими капюшонами. Они не изысканные и даже не красивые, но у Чонгука отчего-то все равно спирает дыхание: он такой ткани в жизни не носил. А Тэхён надевает свой плащ так, будто это какая-то обыденность. Наверное, для него это так и есть. И Чонгуку приходится последовать его примеру. Капюшон не может скрыть его светлых волос, поэтому Ким сам подходит ближе и натягивает его чуть ли не на лоб. Плохая маскировка, но что есть. Будь у них чуть больше времени, и Тэхён придумал бы что-то получше. Может, раскрыл бы ещё один из своих тайников, которые у него разбросаны по всем дистриктам. Не одна Соечка думает о побеге — ментор в свое время тоже собирался. Прежде чем понял, что выхода из этого проклятого места нет. Темно-синие плащи, на удивление, не привлекают ничьего внимания. Люди здесь настолько уставшие и замученные, что им попросту все равно. Не видно даже миротворцев, хотя Тэхён упоминал, что этот дистрикт подвергается гонениям. Чонгук не знает, каким образом это происходит, но прекрасно понимает значение этого слова. Поэтому в самом деле начинает опасаться, ведь если их обоих поймают миротворцы в неположенном месте… Они останавливаются у какой-то железной двери, ведущей в подвал. Тэхён наконец-то пропускает его вперед себя, на что Чонгук тяжело сглатывает и мнется. Было бы странно убивать его ещё до начала Игр. Ментор явно хочет не этого. Но предательские мурашки все равно бегут по лопаткам — прямо в том месте, куда подталкивает чужая настойчивая ладонь. Чонгуку приходится сделать шаг и спешно спуститься по обшарпанной каменной лестнице. Ступеньки в некоторых местах обвалились, из-за чего становится страшно наступать на них: вдруг просто не выдержат веса двух человек. Чья-то пронырливая рука выглядывает из-за приоткрывшейся двери и утягивает Чонгука внутрь. Тэхён издает тихий смешок и заходит следом. Его в этом месте, как и Чонгука, конечно, не ждали, но очень рады видеть. Настолько, что бармен, встретивший их на входе, тут же загребает Кима в объятия под удивленный взгляд Соечки. Чонгук даже замирает на месте, не решаясь пройти дальше в глубь этого удивительного заведения. Оно совершенно не вписывается в атмосферу этого убогого и грязного дистрикта. Наоборот, здесь-то как раз-таки все больше смахивает на изыски Капитолия. Вылизанная барная стойка, новенькие стулья с красными сидушками, ряды столов и освобожденный центр… большая сцена. Чонгук тяжело сглатывает, обращая на нее все внимание, и даже не с первого раза откликается на свое прозвище. — Соечка! — и произносит это не Тэхён, теперь же чуть улыбающийся где-то в стороне. Бармен и одновременно хозяин заведения тепло поприветствовал ментора, как старого друга, и переключился на Чонгука, восхищённо осматривая его с головы до ног. — Никогда не думал, что увижу тебя вживую. Это честь! Барнс, как его успел представить Тэхён, был мужчиной на вид чуть больше сорока лет. Худощавый и со смолистыми волосами — вот уж точно уроженец своего дистрикта. Чонгук неловко ему улыбается, теряясь из-за столь пылкой встречи, и беспомощно смотрит на отчего-то довольного Кима, который в ответ лишь пожимает плечами, как бы уверяя, что он не при делах. — Вы меня знаете? — глупый вопрос, но Чонгук вынужден его задать. Он-то был уверен, что за пределами его «лесного» дистрикта о нем вряд ли кто-то слышал, но выходит, что это не так. Барнс заливается раскатистым смехом, слабо ударяя Чона по плечу. — Лучше спроси, кто не знает. Игры сделали тебя ещё более популярным, — произносит он, а затем, вмиг помрачнев, добавляет: — Соболезную. Мне очень жаль. Чонгук сначала хочет ответить, что ему тоже жаль — Джису ужасающим образом покончила с собой — однако запоздало понимает… соболезнуют ему. Оставшемуся вживых. Надолго ли? Никто не может предугадать исход Игр. Тэхён замечает смену настроения, а потому решает вмешаться, не желая портить эту неожиданную вылазку. Он и сам давно не был у Барнса, да и в принципе предпочитал не посещать этот дистрикт. Слишком плохие ассоциации он вызывает… о собственной бедности. А ещё о беспомощности и невозможности что-либо изменить. Однако этот бар — отдушина для всех, кто решается сюда зайти. Он действует подпольно, потому что Капитолий запрещает все, что может отвлекать от работы. Но Тэхён не уверен, что власти о нем не знают: как раз-таки, наоборот, поддерживают его деятельность. Откуда-то у Барнса всегда оказывается столичный алкоголь. Как и сейчас, когда Ким нахально просит чего-нибудь плеснуть. Этим чем-то оказывается тот виски, который, иронично, Тэхён пил во время церемонии Жатвы. Чонгук брезгливо морщится, наблюдая за тем, как ментор, поприветствовав всех посетителей бара, вальяжно садится за стойку и начинает пить средь бела дня. Чона это, естественно, задевает. Потому что он остаётся один на один со всеобщим вниманием. От этого не спасает даже капюшон, который вынужденно приходится снять. Белесыми волосами и загнанным видом любуется даже бармен, не ожидавший никогда в принципе увидеть Соечку. Разве что — с уличного экрана, транслирующего Голодные Игры. Он услужливо наливает Чонгуку стакан с чем-то пахнущим очень пряно и сладко, и тот, впервые в жизни попробовав что-то настолько вкусное, поздно спохватывается: — Мне нечем расплатиться. Это не звучит жалобно или унизительно — просто констатация факта. Вряд ли Чон здесь единственный, кто знает тянущее чувство голода. — Брось, Соечка, — начинает Барнс, но его стремительно перебивают: — Я заплачу. И теперь Чонгук возмущённо вспыхивает, вмиг поворачиваясь к Тэхёну, который продолжает безучастно цедить виски, будто не он только что произнес что-то настолько… настолько… У Соечки даже не находится слов, чтобы это выразить. — Богатство победителя? — с нескрываемой издёвкой. — У тебя тоже будет, — спокойно отвечает Ким. — Мне монеты, полученные чужой кровью, не нужны. Все посетители, внимательно следящие за перепалкой, переставшей быть шутливой, сразу же замолкают. Повисает неловкая тишина. Неловкая для Чонгука, потому что Тэхён лишь кривит вверх уголок губ и старательно прокручивает свой стакан по стойке, издающей противный скрип. Чонгук бы извинился, но он не станет отказываться от своих слов. Ким жив лишь потому, что убил свою напарницу из дистрикта. И плевать на то, что она первая бросилась на него с кинжалом. Плевать на то, что у него не было выбора. Жить хотят все. Жаль, что не все могут. — Когда ты выйдешь на арену… — спустя минуту молчания начинает Тэхён. — Эй, хватит, — тут же вмешивается Барнс, внаглую перебивая. — Если хочешь отплатить, — обращаясь уже к хмурому Чонгуку, — то просто спой, Соечка. Мы все будем рады тебя услышать. По небольшому темному залу проходит согласный шепот. Людей здесь немного, но все они с нескрываемым воодушевлением смотрят на Чонгука, как на какое-то чудо света. Его тут же охватывает ужас. От понимания, что он, возможно, единственный проблеск в их жизнях. Просто человек, способный отвлечь от ежедневного кошмара. Чонгук поднимается на негнущихся ногах, ловя внимательный взгляд Тэхёна, который совсем не выглядит злым или обиженным на ранее прозвучавшие слова. Может, не все так плохо, как кажется. Музыки здесь нет. Зато есть какой-то старенький лежащий на стойке микрофон, который оставили больше для вида, а не для усиления звука. Чонгук на пробу несколько раз ударяет по нему пальцем, не чувствуя никакой отдачи. Что ж, видимо, остаётся надеяться только на хорошую акустику и на то, что все будут молчать. Потому что даже чужой редкий шепот способен сбить все настроение песни. Чонгук крепко обхватывает микрофон слегка подрагивающими от волнения пальцами и открывает рот, чтобы набрать как можно больше воздуха в лёгкие. Все замирают в предвкушении. Один только Тэхён, на которого все норовит упасть взгляд, салютует своим стаканом и вновь косо приподнимает уголок губ — Чонгук только недавно приметил эту интересную привычку. Его выражение лица сразу же становится то ли хмурым, то ли забавляющимся. Не разобрать. Звонкий голос в полной тишине звучит тревожно. Соечка уже сомневается в своей затее, но продолжает неспешно напевать чудную песню. О творящихся странных вещах, о висельнике на дереве и о двух возлюбленных, договорившихся сбежать. Чонгук не смотрит в зал, зато смотрит в глаза Тэхёна, пожирающего его взглядом в ответ. Виски в чужом стакане стремительно уменьшается. Исполнение становится более злым и резким — Соечка невольно показывает первые эмоции, которые вызывают мурашки у всех сидящих в баре. Без мелодии это звучит красиво, но так опасно, что невольно хочется спрятаться. Люди пришли сюда отдохнуть, а не думать о своей ужасной жизни. Соечка своим пением только о ней и напоминает. Неожиданно звучат тихие аккорды. Барнс с кряхтением достал откуда-то из-под стойки старенькую гитару. Он не умеет толком играть, но зато может поймать этот неспешный четкий ритм. Тягучий голос Чонгука отлично ложится на него, а он сам в мгновение приободряется, благодарно кивая мужчине. Песня приобретает новые краски, становясь чуть более открытой. Чонгук спрашивает: — Накинешь ли ты петлю на шею вместе со мной? Вопрос звучит для всех, но ответить может лишь один. Тот самый, который сидит за барной стойкой и пристально наблюдает за двигающейся в такт мелодии Соечкой. Темно-синий плащ развевается по полу вслед за бедрами, а белые волосы кудрями опускаются на открытый лоб. Пересохшие губы неустанно повторяют заученные слова. Тэхён пропускает тот момент, когда весь зал подхватывает пение Чонгука, вторя удивительному голосу. Потому что ему нравится. Чонгук прикрывает глаза, крепче обхватывая микрофон. — Встретимся ли мы в полночь у дерева висельника? У Кима нет ответов на все его вопросы: знать будущее не позволено никому. Однако в эту самую секунду — люди свистят и взрываются довольными аплодисментами — он ловит себя на опасной мысли… Если Соечка попросит, он и сам станет висельником. Лишь бы Чонгук, сейчас смущённо улыбающийся на восторженные комплименты, в конце концов, смог вернуться с арены.

ххх

Чонгук прикрывает глаза, на секунду сильно жмурясь, а после расслабляется всем телом и буквально обмякает, прислоняясь к стволу огромного дерева. Пятки упираются в холодную землю, а руки скрещиваются вокруг острых коленок, обтянутых тканью тренировочных штанов. Симуляционная комната в начале напоминала большую коробку, на каждой из стенок которой висело по большому прозрачному экрану. Чонгук увидел такое впервые и потому сильно удивился, когда один из трибутов загнал его туда, беспомощного и ошарашенного, и закрыл двери на замок. Однако совсем не испугался: прекрасно понимал, что на данном этапе его никто не убьет и даже не сможет покалечить — Капитолию все ещё нужно его красивое личико. Представление трибутов и их дистриктов в силу определенных обстоятельств пришлось отложить… мало кто поверил в случайную смерть Джису. Именно поэтому Чонгук не видел своего ментора с тех пор, как они оба сошли с поезда. Тэхёна сразу же увели двое столичных миротворцев. Не насильно — Ким пошел сам и без лишних разговоров. Чонгук бы соврал, если бы сказал, что его это не заставило забеспокоиться. Но только потому что без Тэхёна он сам как подбитая птица среди десятков стервятников. И то, что сейчас он оказался заперт в симуляции, тому подтверждение. Он уверен — по ту сторону остальные трибуты смотрят на него и жаждут его действий. Жестокие дети. Не все — некоторые являются такими же жертвами, как и сам Чонгук, и тоже боятся. Повышенное внимание к нему обусловлено его популярностью среди жителей Капитолия и, чего уж таить, нескольких дистриктов тоже. Кто-то распространил видео с выступления в баре. И у всех внезапно появился интерес к Соечке. Однако Чонгук не собирается его утолять. Поэтому сейчас просто сидит у ствола громадного дерева, к которому какой-то шутник дорисовал в симуляции верёвку с петлей. Чонгук задирает голову, мимолётом смотря на свисающую виселицу, и глубоко вздыхает, вновь упираясь взглядом в землю. Это всего лишь комната в тренировочном центре, но холодно так, будто в настоящем лесу. Заледенелая земля тоже кажется реальной. Настолько, что Чонгук может зачерпнуть горстку рукой и перемять ее пальцами… симуляция тут же растворяется в воздухе. Откуда-то слышен вой диких волков. Чон прекрасно понимает, что записанный звук доносится из колонок, расположенных под потолком. Их он приметил ещё в самом начале, когда только ввалился в эту комнату. Он позволяет себе усмехнуться и сымитировать то ли скуление, то ли озлобленный рык. И это срабатывает. Созданные технологиями твари тут же замолкают, прежде чем начать выть с удвоенной силой. Чонгук их пока что не видит, но, исходя из размеров комнаты, может предположить, что они где-то поблизости. Он отчаянно уверяет себя в том, что не боится, а потому вновь копирует чужое рычание. Рука сама по себе находит лежащий у дерева острый камень. Не самое лучшее оружие, но другого нет. Если эти дети захотят кровавого зрелища даже в симуляции, то они его устроят, не взирая на желание Чонгука. Первый мерцающий зверь появляется чуть сбоку. Соечка крепче сжимает камень в пальцах, пряча взгляд за подрагивающими коленками, и готовится к удару… Неожиданно все прекращается. Комната вновь превращается в пустые экраны. Чонгук непонятливо смотрит туда, где ещё секунду назад удерживал импровизированное оружие, но в руке ничего не оказывается. Облегченный выдох срывается с губ. Дверь раскрывается с громким хлопком, а на пороге — Тэхён. Жуткий и дико злой. Компания симуляционных волков почему-то начинает казаться приятнее. Ким в два шага преодолевает небольшое расстояние и рывком поднимает Чонгука на ноги, тут же оглядывая на наличие повреждений. Максимум, что можно получить в этой комнате — это болючие синяки, однако никто не отменял психологической пытки. — Менторам сюда нельзя, — говорит кто-то из собравшейся толпы. — Рот закрой. Трибуты, запершие здесь Чонгука, теперь же недовольно и с опаской косятся на его ментора, уже когда-то жестоко победившего в Голодных Играх. Тэхён не обращает на них никакого внимания, хотя спиной чувствует их оскорблённые взгляды. Помешал детишкам творить все, что вздумается, и не испытывает по этому поводу никаких сожалений. Кто-то должен был поставить зарвавшихся трибутов уже сейчас. Иначе, когда начнутся Игры, они уже будут знать, кто заведомо слаб. И выберут негласную жертву, которую попытаются прикончить первой. А Чонгук не слабый. Он не показал своего страха, не запаниковал и не начал просить выпустить его из комнаты. И даже если он не успел вступить в бой за собственную жизнь, всем присутствующим все равно стало ясно, что даже у Соечки есть когти и острый клюв. А ещё изумительный голос, который не побоялся перекривлять мерцающих мохнатых тварей. — Ты молодец, — шепотом произносит Тэхён, кладя ладонь на плечо слегка подрагивающего Чонгука. — Не нужно было мне помогать, — тот сбрасывает неуместное прикосновение. — Все подумают, что я ничего не могу. Они оба под изумленными взглядами направляются к выходу, игнорируя тот факт, что тренировка была в самом разгаре. Ким идёт чуть позади, перемалывая на языке чужие слова, а после нагоняет Соечку, свернувшую в общий коридор, и чуть наклоняется, чтобы произнести: — Трибуты увидели достаточно. Не ищи в них союзников или врагов, — даёт совет, к которому Чонгук внимательно прислушивается. — А помочь тебе на арене смогу только я. — Каким образом? — парень приостанавливается, позволяя Тэхёну встать перед собой. — Кто-то же должен присесть на уши спонсорам. Рассказать, какой талант они потеряют в случае твоей смерти, — Ким на секунду замолкает, прежде чем продолжить: — Ты принесешь им много денег. В этом тоже нужно убедить. Чонгук вмиг хмурится, вздергивая подбородок. Сведённые густые брови отражают помрачневшее настроение своего хозяина. На контрасте со светлыми волосами даже это недовольное выражение лица выглядит восхитительно. Тэхёну бы услышать отголоски собственной совести за произнесенные слова, но все, что он может — это любоваться откровенной неприязнью в темных глазах. — Вы сводите ценность моей жизни к простым деньгам. На сколько монет вы оцениваете свою? Тэхён нахально улыбается, искренне забавляясь из-за этой непосредственной злости, и тянет правый уголок губы вверх. — А ты сколько дашь? Чонгук на секунду задумывается, будто у него ещё не был заготовлен ответ, а после почти безразлично выпаливает: — Ваша жизнь стоит дрянного стакана виски, который вы пьете каждый раз, когда начинаете не справляться. Ким шумно выдыхает, спокойно принимая чужую «шпильку». Он уже давно выучил, что Чонгук огрызается в те моменты, когда не справляется сам. Выходит, не такие уж они и разные. — Тебе не нравится, что кто-то имеет право оценивать тебя, будто ты какой-то товар, — Тэхён слегка наклоняет голову вбок, констатируя факт. — Трибуты, спонсоры, зрители, я, — перечисляет. — Но правда в том, что в своем дистрикте ты не стоил ничего. Здесь же ты стоишь все. Чонгук смеряет его укоряющим взглядом. — Повторяйте себе это перед сном, Ким Тэхён. Потому что вы, даже выиграв в Играх, не начали иметь хоть какую-то ценность. Шаг вправо — и вас сместят с должности ментора. Шаг влево — и вновь отправят на арену. Ваша жизнь не значит ничего. Моя, впрочем, тоже. Однако мне хватает смелости себе в этом признаться. А вы так и остались тем мальчиком, которому чудом удалось пробиться в высшее общество. Нашли ли вы здесь покой победителя? — Нет. — Тогда с чего вы взяли, что найду я? Тэхён порывисто приближается к Чонгуку, заставляя того попятиться назад. За спиной — только серая стена, к которой Соечка прижимается лопатками, выдыхая через приоткрытый рот. Ким делает ещё шаг вперёд, становясь практически вплотную. Что ведёт им в этот момент — он и сам не знает. Возможно, острой на язык птичке удалось разбередить его застарелые раны. Чонгук уверенно вскидывает подбородок, но его взгляд все равно замирает на затянувшемся на чужой шее шраме. Тэхён вновь поднимает уголок губ, только уже не забавляясь. Скорее, нервно и немного обиженно. Впервые за долгое время он решил стать настоящим ментором, вот только его советы продолжают всячески игнорировать. — Я просто хочу тебе помочь, — едва различимым шепотом. Чонгуку приходится читать по губам. — Да? — вскидывает он бровь. — Скажите это тем детям, на которых вам все это время было плевать. Скольких из них вы отправили на смерть? — Всех. — Всех, — с разочарованно повторяет Чонгук, поднимая глаза на угрюмое лицо напротив. — Чем я отличаюсь от них? Ким упрямо молчит, даже не пытаясь подобрать слова. Всем. — Стало быть, — с нескрываемым сомнением в голосе, — по какой-то причине я важен? Чонгук может проследить за тем, как дёргается белесый шрам на крепкой шее, прежде чем Тэхён с присущей ему резкостью приникает к распахнутым в возмущении губам. Соечка мычит в поцелуй, ощущая, как в светлые волосы зарывается огрубевшая рука самого настоящего проводника. Менторы только на это и способны — провожать своих подопечных на смерть. Вторая рука ложится на талию. Чонгук чувствует бедром чужое возбуждение и с силой кусает Тэхёна за губу, ожидая, что тот отстранится. Вот только этого не происходит. Ким, наоборот, льнет ближе и размазывает языком выступившие капли крови. Неожиданное столкновение начинает отдавать самым настоящим вкусом отчаяния. До этого момента Чонгук целовался лишь раз — с какой-то девчонкой из дистрикта, но мысленно все равно продолжает называть Тэхёна мерзавцем, забравшим его первый поцелуй. Ментор отстраняется первым, завороженно смотря на прикрытые в наваждении глаза. Пальцы перебегают на мягкую покрасневшую щеку, начиная неспешно ее гладить. Со-о-о-ечка, самая ручная птичка. Чонгук не сразу понимает, что все закончилось, а когда до него доходит… в коридоре слышится звук неслабой пощёчины. Голова Тэхёна отлетает в сторону, а он сам отходит на шаг назад, возвращая уверенный взгляд к разъяренному лицу, чтобы получить следующий удар. Чонгук не скупится на силу: бьёт с отмашкой и наверняка. Злой и красный то ли от злости, то ли от охватившего смущения — не разобрать. У Тэхёна на щеке остаётся отпечаток чужой ладони, но его это только веселит. Соечка этого чувства, конечно, не разделяет. — Да как ты.. Как ты посмел?! Ким с нездоровым наслаждением ведёт пальцами по пылающему следу и еле слышно произносит: — Стало быть, важен. Чонгук теряет дар речи, отходя в сторону. А после — срывается на бег. Тренировку приходится отложить.

ххх

            Чонгук не помнит, когда в последний раз ему было настолько тяжело. Даже в самые голодные дни и в дни переработок он не испытывал такого давления, как сейчас. Все тело буквально горит и просит о передышке, но внутренний голос приходится заглушить — остальные трибуты и так смотрят на Соечку как на первую, но не последнюю жертву. Вот только Чонгук четко для себя решил: он не дастся так просто. Он все ещё не готов платить за свою жизнь чужими, но постарается сделать все для того, чтобы жестокость Игр обошла его стороной. Он знает, что это наивно, но ничего не может с этим поделать. Зачем ему перекраивать себя ради людей, которые считают его не больше, чем частью шоу? Поэтому в последние дни Чонгук усиленно тренируется: учится маскировке, взращивает в себе выносливость и при этом пытается не отсвечивать, чтобы не навлекать на себя внимание тех трибутов, которых растили специально для победы в Голодных Играх. Все это время прошло в какой-то тянущей тревоге — будто вот-вот что-то должно произойти. Впрочем, оно и произошло. Джису, наконец, предали огню и теперь начали подготовку к куда более торжественному мероприятию — представлению трибутов. Никто не рассказал Чонгуку, как это будет происходить, а потому он был вынужден просто влиться в общий поток. Тэхёна рядом с ним не было. Это уже вошло в больную привычку: каждый раз Чонгук оставался один на один с новой трудностью. Тэхён умывал руки. По своей воле или нет — это не имело значения. Чонгуку приходилось справляться самому, несмотря на все громкие заверения о том, что он все же чем-то отличается от предыдущих трибутов. Да ничем — такой же слабый и неспособный убивать. Разве что с великолепным голосом, который вряд ли чем-то сможет помочь на арене, даже если Чонгуку удастся завоевать симпатию спонсоров. Однако те косятся в его сторону даже сейчас, немо наблюдая за тем, как Соечка милуется с лошадьми, запряженными в небольшую колесницу. Она рассчитана на двоих, но Чонгук поедет как единственный представитель своего дистрикта. Стилист Джонни по обычаю попытался отразить в нем эту убогую атмосферу вырубленных лесов, однако сделал это очень тонко и изящно, за что Чонгук был безумно ему благодарен. Брать топор в руки или одеваться в зелёные цвета не было пределом его мечтаний — Джонни понял это сразу, и его выбор противоречиво пал на простые и блеклые вещи. Противоречиво, потому что остальные дистрикты и их стилисты предпочли буйство красок в угоду моде Капитолия. Может, это и смотрелось выигрышно, но сам Чонгук чувствовал себя как никогда лучше в серых хлопковых штанах и оборванной белой рубахе — будто потерянный странник, ждущий привала. Блондинистые вьющиеся волосы перевязаны сзади потрёпанной холщовой лентой, однако многие прядки уже успели выпасть из собранной прически, придавая Соечке более неряшливый вид. И без того темные глаза подведены угольным карандашом — Чонгуку теперь приходится изо всех сил сдерживать себя, чтобы это не растереть. Он-то никогда раньше не красился: не было ни желания, ни денег. Однако даже он вынужден признать, что ему до безумия идёт этот лаконичный оттеняющий макияж. Глаза в отражении зеркала теперь кажутся такими глубокими и темными, что в них не становится грехом затеряться. Круглые и по привычке мягкие, теперь же они будто заостряются, выдавая желание постоять за жизнь. Лошадь громко фыркает, привлекая внимание Чонгука к чему-то другому. А точнее — к кому-то: Ханна, подобрав полы своего длинного и объемного платья, стремительно движется в сторону Соечки. Чонгук немо смотрит на нее, невольно вздрагивая. Эта женщина была по-своему доброй и наивной, совершенно не знающей реалии мира просто потому, что ей не довелось встретиться с ними напрямую. Чонгук, как бы этого ни хотел, все равно не мог реагировать на нее спокойно — все ещё болело. Эта женщина, находящаяся под покровительством Капитолия, совсем не вязалась с остальными его представителями. Она была совершенно иного склада ума. Однако именно ее судьбоносная рука вытянула имя Чонгука на церемонии Жатвы, и именно Ханна была той, кто первее всех нашел мертвую Джису. Чонгук отнимает ладонь от гривы взбрыкнувшей лошади и медленно поворачивается к приближающейся женщине. В угольном пышном платье она выглядит просто изумительно, но вместе с тем — и слишком тревожно. Соечка сразу понимает, что случилось что-то плохое. И, не в силах ничего изменить, просто продолжает стоять в ожидании неминуемой новости. — Ты не видел Тэхёна? — спрашивает Ханна, даже не успев отдышаться, а затем вскидывает оценивающий взгляд на образ трибута и, в целом, остаётся довольной: это видно по ее лисьему прищуру и приподнятым уголкам губ. Чонгук перебарывает внутреннее раздражение. Ну, конечно. Кто бы ещё это мог быть. — Кажется, ты общаешься с ним даже чаще, чем я, — все же не сдерживается он, складывая руки у груди. — У него не самые лучшие времена, — Ханна поджимает ярко накрашенные губы, не боясь повредить макияж. Ее переживание оказывается сильнее этого. — Меня это должно как-то волновать? — Нет, но… — женщина мнется, впервые за весь разговор оглядываясь по сторонам. За Чонгуком, помимо редких спонсоров, никто не следит, однако она все равно несколько приглушает голос, практически срываясь на шепот: — Но его хотят поставить вторым трибутом. Вместо Джису. Чонгук ошеломленно округляет глаза. — Что? — Я этого не говорила! — Ханна хватает его под локоть, вплотную приближая к себе. — Он должен поехать с тобой на колеснице, но его никто не может найти. Соечка отцепляет женщину от себя, отойдя на несколько шагов, но она не сдается. — Нам нужно привести его сюда!.. Чонгук тяжело вздыхает, за секунды обдумывая все возможные варианты. Представление трибутов начнется через полчаса, значит, время ещё есть… Но если он сам сейчас покинет закулисье, то, вероятно, нарвется на неприятности, которых у него и без того хватает. Он-то прекрасно осознает все то, что творится у него за спиной. Кто-то слишком смелый заснял его выступление в баре… и это вызвало фурор. Люди Капитолия пребывают в восторге от Соечки, поэтому власть решила на первое время закрыть глаза на посыл исполненной песни. Чонгук никогда не скрывал своего отношения к государству, которое, нехотя, но все же ценит таланты. Только те, которые могут принести пользу. Соечка, к сожалению, не обладает ничем, кроме волшебного голоса и умения им пользоваться. А потому, как бы Тэхён ни пытался доказать обратное, не имеет никакой ценности. Не успеют начаться Игры — и Чонгука уберут. Как неугодного. Вопрос только в одном: зачем тащить за ним Тэхёна? Долгие годы ментор исправно не справлялся со своими обязанностями, а теперь вдруг на это решили обратить внимание? Смешно. Смешно будет реально отправить Кима на арену во второй раз… И в это мгновение у Соечки возникает идея. Немного резкая и чуть безрассудная, но и тот поцелуй в темном коридоре тренировочного центра не мог оставить Чонгука равнодушным. Наоборот, он всякий раз думал о нем как о чем-то постыдном и неуместном, прежде чем понял простую истину — Тэхён таким образом пытался доказать прежде всего себе, что имеет право желать одну своевольную птичку. Ким прекрасно понимал, что в тот момент поступал неправильно по отношению к Чонгуку, однако получал какое-то извращённое удовольствие от этого. Как будто он не мог прикасаться к кому-то настолько чистому, но когда коснулся — наказал самого себя. Оттого и чужие хлесткие пощечины воспринимались им не более, чем забавой. Он знал, за что получил. Но, несмотря ни на что, Чонгука продолжило отчаянно тянуть к этому огрубевшему мерзавцу. Словно весь вмиг рухнувший мир должен был сойтись на человеке, который, вместо того, чтобы помочь склеить, наоборот собирается разрушить его до основания. Соечка не станет уступать. — Я найду его, — наконец говорит Чонгук, отступая в сторону выхода. Ханна благодарно кивает и послушно остаётся сторожить лошадей. Абсолютно пустая колесница привлекла бы много ненужного внимания, однако женщине под силу обратить все взгляды на себя. У Чонгука не сильно много времени, чтобы успеть обойти весь тренировочный центр, но внутреннее чутье подсказывает ему нужное направление. Тэхён в своей зависимости слишком очевиден. Возможно, не для всех — кого в Капитолии в принципе волнует судьба ментора одного из дальних дистриктов? Однако Чонгук точно знает, где тот прячется. Он слышит жадные глотки ещё на лестнице, ведущей в небольшое помещение, которое Капитолий щедро выделил под бар. Он больше напоминает темный тускло освещенный погреб. Чонгук, спускаясь, сворачивает за угол и первым делом натыкается на спину, облаченную в очень похожую рубашку, какая надета и на нем самом. Смоляные кудри небрежно торчат во все стороны. Чон неосознанно тянется к своим волосам, чтобы поправить, а затем замирает, начиная пристально всматриваться. — Сколько ты выпил? — звучит неожиданно. Тэхён чуть не роняет бутылку на пол, тут же оборачиваясь так, будто его поймали с поличным. По мере осознания его поначалу ошалелый взгляд сменяется напускным расслабленным. Чонгука это закономерно злит. — А, это ты, — Ким машет одной рукой, а второй берется за стакан, в котором уже плещется крепкое пойло. Однако выпить его не позволяет чужая обозленная наглость. Чонгук выхватывает этот самый стакан и, еле сдерживая себя от того, чтобы не выплеснуть содержимое в лицо ментора, демонстративно выливает все прямо на бетонный пол. Жидкость тут же впитывается, оставляя после себя грязное пятно. Тэхён безразлично хмыкает и вновь тянется к бутылке, которая в секунды смахивается Чонгуком со стола. Разбившееся стекло чудом не задевает их обоих, разлетаясь под ногами. В носу застывает пряный аромат виски, начинающий заполнять всю комнатку. Чонгук вздергивает подбородок, с вызовом смотря прямо в наливающиеся злостью глаза. — Это ты зря сделал, — угрожающе шипит Тэхён в надменное лицо. — Да ты что, — по слогам отчеканивает Соечка, подходя ещё ближе. Настолько, что становится уловим душный перегар. Чонгук тут же морщит нос, не скрывая омерзения. Вот только Киму плевать на это с высокой колокольни. — Будешь заливать свою никчёмную жизнь дрянным алкоголем? Тэхён кривит уголком губ и намеренно медленно поднимает руку, прежде чем резко обхватить ладонью чужие щеки. Чонгук вмиг вцепляется в его кисть, пытаясь отнять от себя, однако у него ничего не выходит. Ким искренне наслаждается этой секундной паникой, возникшей в черных глазах напротив, а после второй рукой утирает темные разводы. Макияж оказался недолговечным. Как и его собственный, сделанный тем же стилистом. Вот только Тэхён в голос начал выть, как только распорядитель Игр сообщил о его неминуемом выходе на представлении трибутов. О том, что ментор будет участвовать в них напрямую, никто не упомянул, но это было ясно и так. Иначе зачем ставить его на место умершей Джису? Чтобы Чонгуку было не так одиноко ехать в пустой колеснице? Бред. — Тебя это волновать не должно. — Ты мой ментор, — опрометчиво произносит Чонгук, получая в ответ глумливую ухмылку. Собственные губы еле двигаются из-за того, с какой силой Ким сжал пальцы. Ещё немного, и на нежной коже появятся первые следы. Соечке не привыкать — собственный отец бил. И бил намного больнее. — Удивительно, что ты вспомнил об этом именно сейчас. — Надеюсь, что помнишь и ты, — едко отвечает Чонгук, а после делает рывок, сбрасывая чужую хватку, и настойчиво прижимается своими губами к чужим. Тэхён ошарашенно раскрывает рот, позволяя углубить поцелуй, и чуть отшатывается назад, упираясь поясницей в закруглённый край стола. Чонгук нагло улыбается, закрывая веки, и вальяжно кладет руки на плечи Кима. Притирается всем телом, чувствуя чужую отдачу. Потому что Тэхён, каким бы эгоистичным мерзавцем ни был, начинает самозабвенно целовать, обхватывая уже обеими ладонями раскрасневшиеся щеки. Будто извиняется за излишнюю грубость, которую в моменте не удалось сдержать — Чонгук покусился на одну из немногих вещей, которая делает его никчёмную жизнь хоть немного терпимой. Однако даже эта ситуация забывается, когда Соечка начинает стонать своим красивым звонким голоском. От этого еле различимого звука внутри все взрывается. Тэхён ещё более жадно жмется к и без того опухшим губам. Чонгуку приходится отстраниться и слизать с кожицы оставшуюся каплю слюны, чтобы после поднять поплывший взгляд и тихо произнести: — Давай сыграем пару. На публику. Тэхён начинает заливисто смеяться, резко хватаясь за живот. — Со-о-о-ечка, — довольно тянет он сквозь смех, — да ты умеешь удивлять. Чонгук приподнимает брови, не понимая причину чужого веселья. То, что Ким пьян, ясно и без того. Видимо, алкоголь ударил куда сильнее, чем это было заметно изначально. — Подумай, — вкрадчиво проговаривает Чонгук, кладя обе ладони на чужую подрагивающую грудь. Тэхён ради приличия старается сдержаться, но у него это выходит откровенно плохо. — Им нужно шоу. Им нужна игра. Мы с тобой можем это устроить. — С каких пор ты стал экспертом по проведению Игр? — скептично спрашивает Ким, вмиг сбрасывая с себя всю браваду непринуждённости. — У меня было время подумать, — Чонгук медленно ведёт пальцем выше по шее, останавливаясь возле белесого шрама, приковывающего взгляд. Поначалу Тэхён зачем-то прятал его, а после перестал это делать. Возможно потому, что ему нравится, как Соечка невольно обращает свое внимание на старый рубец. — Совсем немного. А затем Ханна сказала мне найти тебя, — Чон делает глубокий вдох, прежде чем произнести: — Если они отправят тебя на арену, то ты убьешь меня. Тэхён разочарованно качает головой. — Я все это время твержу тебе о том, что хочу твоей победы. Но ты будто бы не слышишь меня. — Новые условия все меняют. — Ничего они не меняют, Соечка, — устало произносит он, перехватывая чужую руку своей. — Ничего. — Даже если и так, — Чонгук вздрагивает и даже не пытается скрыть сквозящее в голосе сомнение. — Будет лучше, если ты поможешь мне за пределами арены. — Я рад, что ты это понимаешь. Но твоя идея… — разыграть несчастных возлюбленных на шоу. — Это безумие. Они не поведутся. Если они уже приняли решение о том, что я буду участвовать в Играх, его уже ничего не изменит. — Просто попробуем, хорошо? Чонгук переплетает их пальцы, сам не понимая, откуда взялась эта нежность. Тэхён, кинув скорый взгляд на скрепленный у своей груди замочек, только по привычке тянет уголок губ вверх. Ментор и Соечка буквально никто, чтобы бросать вызов целому Капитолию, но отчего-то это кажется самым правильным решением. Тэхён отчаянно не хочет возвращаться на арену, и, если бы у него была такая возможность, он бы никогда не допустил участия Чонгука в Голодных Играх. Но они вдвоем — всего лишь частички огромной системы. Совершенного механизма, который, потеряв несколько мелких деталей, не прекратит своего движения вперёд. Поэтому Тэхён, недолго думая, согласно кивает. Бонусом к этому решению идёт возможность беспрепятственно трогать Соечку… и оно явно того стоит. Прямо как сейчас — когда он только ради репетиции вновь наклоняется к красивому лицу напротив и вытягивает губы, чтобы услышать омрачающее: — Ещё раз выпьешь, Ким Тэхён, и лишишься моих поцелуев навсегда. Чонгук ловко уворачивается от поцелуя, выставляя свободную ладонь. Тэхён усмехается, но все равно умудряется мазнуть по удивительно нежной коже, оставляя после себя влажный след. Соечка брезгливо начинает его вытирать о собственные штаны под глухой смешок. А затем они вдвоем направляются обратно к колеснице, так и не расцепив рук. Если и отыгрывать любовь, то до самого конца — чтобы ни одна лживая душа в этом месте не заподозрила, что и ее могут водить за нос. Но почти никто и не удивляется такому вызывающему появлению: остальные трибуты ещё со дня первой тренировки увидели, что что-то происходит. А вот спонсоры, сидящие этажом выше за защитным стеклом, кидают заинтересованные взгляды, как и нынешний распорядитель Игр. Тэхён намеренно ему машет, скалясь, и Чонгук еле сдерживается от того, чтобы не одернуть его. В руках этого человека буквально находятся их жизни, и остаётся только надеяться на то, что он поведется на этот дешёвый роман. А пока они оба под тревожное молчание от Ханны забираются на колесницу, готовясь выезжать. Люди уже и без того заждались. Женщина мрачнеет в тон своему платью и напутственно шепчет: — Я надеюсь, что вы оба знаете, что делаете. Откуда-то появляется Джонни, тут же пробегаясь глазами по их растрепанным образам — ни для кого не становится секретом, что эти двое могли делать за время своего отсутствия. Однако что-то исправить стилист уже не успеет — начался обратный отсчет до выхода. Он только всовывает руки Чонгука в широкий браслет, сделанный в виде терновых шипов, и защелкивает тот на замок, без слов кивая парню. Тэхёну из-за этого приходится разжать хватку на вспотевших ладонях, но даже он признает, что терновый венец на чужих нежных запястьях выглядит по-особенному красиво. Символ победы жизни над смертью. Ким усмехается — выходит, обычный стилист Капитолия и то понимает больше, чем все остальные. Чонгуку в этом году несказанно повезло: приставленные к его дистрикту люди почему-то тоже выбирают его сторону. Как выбрал и сам Тэхён, хотя до этого никто такого признания не получал. Но Соечка заслуживает. Заслуживает и все эти аплодисменты, и все восторженные крики, и тычки пальцами. Заслуживает и косой взгляд Президента, когда они вдвоем проезжают мимо того, а Тэхён, решив вновь испытать судьбу, срывает застёжку на дорогом браслете, бросая его прямо под трибуну. А после, слыша лишь шум в ушах и какой-то отдающий безумием смех Чонгука, увлекает его в такой же безумный поцелуй. Толпа вокруг срывается на визг, пока Президент и стоящий рядом с ним распорядитель Игр медленно хлопают разыгранной сцене. Театр в эти дни стал слишком модным. Тэхён отрывается от опухших губ только тогда, когда лошади останавливаются в центре арены, но продолжает завороженно смотреть в черные манящие глаза. И в эту секунду его посещает только одна мысль. А им точно придется играть?

ххх

            — Знаете, мы с Тэхёном невзлюбили друг друга с первого взгляда, — игривый смешок. — Я был очень огорчён прощанием с отцом, хотя и понимал, что мне выпала большая честь представить свой дистрикт на Играх. Во мне было так много эмоций, — Чонгук взмахивает руками, получая в ответ сочувствующее мычание ведущего. — А мой ментор был слишком спокоен и холоден. Мне казалось, что он смотрел на меня свысока. Но ведь он имел на это полное право! Он уже победил в Играх. Тогда я этого не понимал… — Ким Тэхён никогда не славился добрым нравом, — вставляет свое слово ведущий, вальяжно перекидывая ногу на ногу. Чонгук повторяет вслед за ним, хоть и дико неудобно. Ему никогда не понять эту моду. — О, поверьте, он и сейчас не самый покладистый, — шутливо отвечает Соечка, ловя кривую улыбку своего ментора за кулисами. Зал взрывается довольным смехом. Чонгук хочет спрятаться в своей комнате.             Тэхён плашмя падает на грязный мат, издавая обречённый вздох. Щека проезжается прямо по резиновому покрытию и растирается до болезненной красноты. Чонгук, стоящий на своих двоих где-то сбоку, только едко хихикает и еле сдерживает себя от того, чтобы не высказать пару колких словечек. Пощекотать чужие и без того расшатанные нервы. Но понимает, что лучше не стоит это делать. Ким решил всерьез взяться за тренировки, предполагая свое неминуемое участие в Играх. И как бы Чонгук ни пытался убедить его в обратном — в том, что ментора поставили на колесницу только ради «поддержки своего возлюбленного» — Тэхён все равно не верил. Возможно, он боялся выхода на арену даже больше самого Чонгука, прекрасно понимая, что во второй раз оттуда никто живым не возвращался. Однако ещё с первого их совместно проведенного занятия стало ясно, что Тэхён не в форме. Винить в этом его возраст, или неприкрытый алкоголизм, с которым Соечка продолжает вести упорную борьбу, или травмы, полученные ещё на первых Играх, — не имеет смысла. Ким хоть и опытен, и по-своему силен, но все равно проигрывает на фоне юрких молодых тел. У остальных трибутов и скорость, и сноровка, и выносливость на приличном уровне. Поэтому номинальный пост ментора занял сам Чонгук, успевший за время самостоятельных тренировок хоть чему-то научиться. Однако ему все равно многого не доставало, и именно Тэхён являлся тем, кто восполнял эти пробелы. Как и сейчас — рукопашный бой никогда не был коньком Соечки, но Ким настоял на том, чтобы Чонгук умел постоять за себя и вблизи. Стрелы хороши только для охоты и выслеживания, но во всем остальном явно проигрывают холодному оружию. А Тэхён хочет, искренне хочет, чтобы его Соечка вернулась к нему живой. Чонгук принципиален в своей позиции не убивать, поэтому они оба ограничиваются лишь скудными навыками ведения боя. Тэхён, изо дня в день продолжая отрабатывать удары и защиту, невольно думает: «Хотя бы так… хотя бы так». — Ну же, вставай! — с весельем в голосе произносит Соечка, вызывая ответную улыбку. И как за него такого хорошего не переживать? Невозможно. — Вставай, Тэхён. На арене тебе никто не даст полежать. — Это должна быть моя фраза, — слышится громкий выдох. Ким переворачивается на спину, снизу вверх рассматривая такого же запыхавшегося Чонгука. С того крупными каплями сходит пот. Белые собранные в хвост волосы потемнели у корней и на висках. А шея притягательно дёргается каждый раз, как парень делает жадные глотки. Тэхёну бы тоже сейчас не помешало выпить холодной водички — остудиться. Однако он все равно продолжает лежать, откровенно любуясь. Тянет время, чтобы потом вновь вернуться к часам собственного унижения. Чонгук ставит бутылку обратно на пол, а после перевязывает маленький хвостик, собирая его так, чтобы все норовящие вылезти прядки не падали на глаза. — Я не уверен, что хочу подниматься, — многозначительно произносит Тэхён, играя бровями. — Значит, оставшуюся часть тренировки я проведу без своего ментора, — хмыкает в ответ Соечка. — Ты отлично справляешься. Чонгук, одарив раздраженным взглядом, подходит ближе, чтобы наклониться и подать руку. — Вставай. Тэхён намеренно сильно дёргает за нее, заставляя Соечку с тихим выкриком упасть рядом с собой. И поначалу за собственным смехом становится не слышно это мучительное мычание, которое издает Чонгук, схватившись за локоть. — Соечка? Падение пришлось как раз на него. Тэхён вмиг подскакивает, присаживаясь на колени возле скрюченного тела. Чонгук прячет лицо в согнутой руке и никак не реагирует на чужие прикосновения. Только болезненно шипит, когда Ким пытается дотронуться до поврежденной конечности. Тэхён весь покрывается холодным потом, за секунды сбрасывая с себя привычную нагловатую маску. Тревожные мысли роем кружатся в голове. И самая главная из них — не просто не уберёг. Сделал хуже. — Где.. где болит? Ведь если это окажется серьезная травма, то Игры все равно никто не отменит. Они не пощадят и отправят Соечку прямо так. А Ким будет виноват. — Сейчас я позову кого-нибудь на помощь. Чонгук отвечает только тогда, когда Тэхён уже планирует сорваться за медиком и резко поднимается на ноги. — Здесь болит, — тычет Соечка «травмированной» рукой себе в лоб. — От того, какой ты невыносимый мерзавец. И встаёт вслед за ним как ни в чем не бывало. Ким ещё минуту стоит в прострации, прежде чем до него доходит, что с Чонгуком все в порядке, а это все — театр одного актера. Впрочем, актером тот был великолепным. Чего только стоит показная любовь на развлекательных шоу. Зато за кадром Чонгук своего ментора совсем не жалеет, доводя до исступления. Может, в этом и заключается его призвание — заставлять Кима переживать как не в себя. Тэхён глупо усмехается, ничего не произнося, и досадливо качает головой из стороны в сторону, прежде чем направиться в сторону выхода из тренировочного зала. Чонгук пытается его окликнуть, внезапно осознав свою вину, но тот не реагирует, вмиг уйдя в свои мысли. Очередная едкая шутка оборачивается внезапным открытием. Тэхён не помнит, когда в последний раз ему было настолько страшно. Не за себя. За другого человека. Может быть, и вовсе никогда.             — На самом деле, с Чонгуком мы сблизились после трагичной смерти второго трибута. Всех на поезде потрясла новость о болезни Джису. Что делать? Как быть? И это горе мы с ним разделили на двоих. Как ни странно, именно тогда мы поняли ценность наших чувств… и их недолговечность. — Насколько мы знаем, именно вы засняли пение своего подопечного? Расскажите, как же так вышло? — воодушевленно спрашивает ведущий, придерживаясь заготовленного сценария. Тэхён кривит уголок губ, подбирая нужные слова. Он ничего не снимал. Если бы он знал, что видео с выступлением выйдет в свет — он бы никогда не отвел Соечку в тот бар. Но сделанного уже не воротишь. — Мне кажется, первее всего я влюбился в его голос. И только потом узнал его самого. Я был настолько впечатлён, что мне захотелось поделиться этим со всем миром. Чонгук удивительно поет. Это редкий талант. — И я рад сообщить вам, дорогие друзья, что наша обожаемая Соечка выступит здесь прямо сейчас… Встречайте! Слышатся бурные аплодисменты и громкие крики — люди в Капитолии и вправду полюбили Чонгука, отдавая ему должное. Жаль только, что это никак не может отменить его участия в Играх. Наоборот, все только и ждут, что он покажет на арене. Собственный страх. Тэхён обреченно смотрит на то, как Чонгук подходит к микрофону и в ответ цепляет подведенными черными глазами сидящего неподалеку ментора. Любой человек в зале подумает, что это — громкие взгляды двоих счастливых возлюбленных. Но только они оба знают правду. День Игр неминуемо приближается. И они не в силах его остановить.             — Ты опять пьешь. Ещё один глоток. Горло обдает жаром. В голове заседает навязчивая мысль долить ещё, но чужая настойчивая рука убирает стакан в сторону, а вторая перехватывает тянущуюся к бутылке ладонь. — Ты обещал мне не пить. Обещал, — Чонгук крепко сжимает свои пальцы и оставляет лунки от впившихся ногтей. Тэхён в ответ только шипит, вырываясь. Он почти трезв — несколько стаканов виски ничего ему не сделают, однако Чонгук все равно начинает злиться. Он почему-то слишком остро реагирует на чужую зависимость, будто она и вправду его волнует. Но Тэхён точно уверен, что это не так. — Перестань, — только и произносит он, не скрывая усталости в голосе. Чонгук многозначительно молчит, но во всех его дерганых спешных движениях чувствуется огромная обида. Он не показывает ее в открытую, но Ким и без того знает, как Соечку всю выкручивает из себя. Чонгук выливает всю бутылку в раковину, тут же включая кран, чтобы сбить навязчивый запах. — Это ты перестань! Мне нужен здоровый ментор. Вода перебивает его речь. Острые лопатки, в которые Тэхён впивается тяжёлым взглядом, сведены в напряжении. Чонгук за время пребывания в тренировочном центре сумел хоть немного поправиться, наконец-то избавившись от болезненной худобы, однако Ким помнит, каких усилий стоило заставить Соечку съесть хоть что-то. Будто он сам приложил руку к тому, чтобы вырастить свинью на убой. — А мне нужен ты! Живой! Ну вот. Вырвалось. Чонгук уязвленно замирает, а после медленно оборачивается, смотря как-то слишком затравленно для человека, которому сказали, что на него не плевать. Тэхён тяжело вздыхает, коря самого себя. Он, на удивление, был более порывистым, чем его Соечка. — Мы оба знаем, что я не вернусь. — Не смей.. — Иначе ты бы не заливал сейчас алкоголем свое горе. И Тэхёну нечего на это ответить. Чонгук уходит так же тихо, как и пришел. Поцелуи в этот вечер отменяются.             — Нам довелось провести не так много времени вместе, — огорчённо проговаривает Чонгук, утирая скапливающиеся в глазах слезы. Макияж портится намеренно, чтобы поддержать общее настроение. — Но наша любовь вспыхнула так быстро. И эти чувства настолько искренние… — секундная заминка. — Я безумно благодарен Капитолию и Играм за шанс почувствовать себя любимым. Так не хочется это все терять… — Вам неизвестно, будет ли Ким Тэхён вашим ментором или займет место второго трибута? — К сожалению, распорядитель Игр ещё не дал точного ответа. Но я верю в то, что мы со всем справимся. Потому что мы в любом случае будем вместе. — Ну, что ж! — волнительно произносит ведущий. — Тогда я имею честь сообщить об этом первым. Незадолго до начала шоу со мной связался наш уважаемый распорядитель Игр и сообщил… — выдержанная пауза, — сообщил о том, что… — Чонгук успевает найти взгляд Тэхёна за кулисами. Ханна, неизменная спутница, стоит рядом с ним, соединив руки перед собой так, будто собирается молиться. — Что Ким Тэхён останется в качестве ментора! Чон Чонгук будет единственным представителем своего дистрикта. Ваши аплодисменты! Из глаз катятся предательские слезы. Тэхён, видя их, срывается прямо на сцену. Это не запланировано, а потому их обоих ждёт выговор от организаторов шоу, но так все равно. Что они смогут сделать? Худшее уже случилось. Ещё когда судьбоносная рука Ханны вытянула имя Соечки. Чонгук поднимается с кресла, как только замечает приближающегося Тэхёна. И сразу же попадает в его объятия. Тот что-то шепчет на ухо, но слова теряются из-за шума зрителей и писка наушника. Чонгук позволяет себе горько расплакаться прямо на чужом плече. Под прицелом камер и под взглядами людей, которым абсолютно плевать на то, что на их глазах рушатся чьи-то жизни. Наверное, стоило обрадоваться, что Тэхён не выйдет на арену ещё раз, но получается издать только сдавленный всхлип, приглушённый в красивой блестящей ткани. Чонгук будет там совершенно один. И если где-то и теплилась надежда вернуться домой, то теперь она окончательно погасла. Тэхён никак не может ему помочь. Как бы этого ни хотел. Чонгук чувствует, как чужая рука успокаивающе гладит его по волосам, прижимая ближе за затылок. На фоне ведущий приговаривает: — Какие эмоции! Какие чувства! Браво! Давайте пожелаем удачи нашим возлюбленным. Я уверен, что Ким Тэхён сделает все возможное, чтобы привести свою Соечку к победе!             Чонгук не слышит, как приоткрывается дверь, ведущая в симуляционную комнату, а потому чуть не пускает стрелу в Тэхёна, который в мирном жесте приподнимает ладони. Он совсем не боится своего подопечного в данный момент, но боится за него. В последние дни тот с головой ушел в тренировки, практически не появляясь в выделенном жилом отсеке. По правилам Тэхёну запрещено вмешиваться в чужой процесс подготовки, однако его это не волнует, когда на кону и так стоит слишком многое. Пока его с силой не выгонят из тренировочного зала трибутов — сам он не уйдет. Потому что Соечка совершенно не видит меры. Не может остановиться. И только загоняет себя сильнее. Даже сейчас продолжает отстреливать проекции волков, не заботясь о чужом присутствии, которое должно мешать. Однако Тэхён стоит в стороне и не лезет — только ежится слегка, понимая, что в комнате минусовая температура. Пар выходит изо рта, будто в самой настоящей морозилке. Тренировочный центр в этом году действительно хорошо подготовился, чтобы принять трибутов. — Джонни удалось узнать, как будут проходить эти Игры. Чонгук устало приваливается к широкому стволу дерева, на одной из веток которого все ещё продолжает болтаться петля. Его окружают симулированные твари, готовые наброситься сразу же, как только он дернется. Но дёргается Тэхён, громко щёлкая пальцами. Комната в мгновение приобретает свой привычный вид. Чонгук валится на пол, выставляя руки вперёд, и начинает загнанно дышать. Его грудная клетка ходит ходуном. Он не в силах даже дотянуться до воды, поданной Тэхёном. Тот сам откручивает крышку и подставляет горлышко к пересохшим губам. Чонгук садится на колени, позволяя поить себя так. Будто собственные руки не в состоянии удержать простую бутылку. А Тэхён, тщательно проследив за каждым глотком, убирает ту в сторону и рукавом вытирает стекающие по подбородку капли. Соечка благодарно улыбается и придвигается ближе к стене, чтобы опереться о нее. Дыхание никак не хочет возвращаться в норму. Ким садится рядом, намеренно притираясь своим бедром о чужое. Чонгук на это никак не реагирует и только спрашивает: — Каким образом? — Подглядел в центральной комнате управления, — отвечает Тэхён, словно и в самом деле случайно. Словно это и вправду так легко сделать. — Будет лес, — предвидя следующий вопрос. — Очень холодный и темный лес. — Поэтому они создали такую симуляцию? — Чонгук осматривает серые потолки и прозрачные стены. — Это было настолько очевидно, что не верится. — Костюмы тоже будут теплыми, — говорит Тэхён, а затем начинает рыться в карманах брюк, доставая оттуда обыкновенный складной нож. — Я попросил Джонни сделать дополнительный кармашек для него. Они ничего не узнают, а мне будет спокойнее. — Зачем? — Чонгук не особо заинтересованно оглядывает протянутый предмет и пожимает плечами. — Я знаю, что ты против убийств и потакания правилам Игр. Но я хочу, — Тэхён запинается, сглатывая тяжёлый ком, — чтобы в нужный момент он был рядом с тобой, — а затем добавляет: — Когда-то этот нож спас мне жизнь. Глаза Соечки удивлённо округляются. Взгляд тут же падает на края шрама. Сбоку тот не особо видно, но Чонгук уже столько раз прижимался к нему губами, выцеловывая, что может воспроизвести по памяти его ход. Тэхён всегда из-за этого чувствительно вздрагивал, как делает это и сейчас, когда чужие губы вновь настойчиво прикасаются к белому рубцу. Он отклоняет голову, позволяя дурной Соечке творить с собой все, что только вздумается. Зайди кто сюда — и наткнулся бы на вызывающую картину того, как Чонгук восседает на чужих коленях, исступлённо целуя открытые участки кожи. Тэхён крепче сжимает руки на его талии и тяжело выдыхает, доверчиво приоткрывая рот, чем и пользуется Чонгук, увлекая уже в настоящий поцелуй. — Я хотел рассказать тебе, как выжить в этом лесу, — в перерывах шепчет Ким, включая серьезного ментора. Только кто бы слушал. — Постой-постой. Где искать еду и воду… что сделать, чтобы не умереть от холода… как.. Соечка! — Потом, — только и произносит Чонгук, продолжая отвлекать. — Пожалуйста, не хочу об этом думать. И Тэхён послушно замолкает. Только больше не даёт себя целовать, пряча лицо в изгибе чужого плеча, и крепко зажмуривает глаза. В какой-то момент это все перестало быть игрой для него, но он и сам не знает когда именно. Как и не знает об ответных чувствах Чонгука, который в его объятиях отчаянно пытается забыть обо всем происходящем. И кто Тэхён такой, чтобы не позволять ему этого? — Встретимся ли мы в полночь у дерева висельника? — Накинешь ли ты петлю на шею вместе со мной?

ххх

            Чонгук протяжно стонет, прижимая к груди подвернутую лодыжку, а затем неожиданно для самого себя падает спиной в какую-то нору, больно ударяясь головой о выступающий камень. Ещё совсем недавно — буквально прошлой ночью — он стонал под Тэхёном, а теперь плотно прикрывает рот ладонью, ощущая фантомное прикосновение руки своего ментора. Ким точно также затыкал его, чтобы они оба не разбудили Ханну, находившуюся буквально за стенкой. Судорожное дыхание непозволительно громко слышно в узком пространстве, однако преследователи все равно пробегают мимо. И только когда отдаляется звук их быстрых шагов, Чонгук позволяет себе вновь болезненно замычать. Шнуровка на ботинке поддаётся с трудом. Соечка с тихими всхлипами вытягивает ступню из обуви и прикасается к ней холодными руками, начиная растирать. Тэхён выцеловывал ногу, чтобы сейчас Чонгук не мог ею просто пошевелить. Лодыжка ноет тупой болью, раздуваясь прямо на глазах. Вероятно, теперь на нее не налезет ботинок, но рано или поздно его все равно придется надеть обратно. Горькие слезы катятся из глаз. Взгляд невольно падает на установленную в самом углу неприметную камеру. Ну, конечно. Все дистрикты сейчас следят за страданиями одной Соечки. И Тэхён следит… Неожиданно со лба начинает что-то капать, пачкая и без того мокрые из-за грязи и снега штаны. Чонгук зарывается рукой в светлые волосы, но в полутьме ничего не может разглядеть. Только по запаху удается определить, что это кровь, а затем и зрение начинает различать темные пятна. Если так пойдет и дальше, то он долго не протянет. Костюм, сшитый Джонни, настолько плотный, что его невозможно разорвать, чтобы чем-то замотать рану. Голова начинает раскалываться напополам. Греет только мысль о том, что где-то у груди лежит складной нож Тэхёна. Потом… потом, если все станет совсем плохо, можно будет избавить себя от этих мучений. А пока Чонгук перерезает им края штанов, обвязывая получившимся лоскутом лоб: от сотрясения это вряд ли избавит, но зато остановит кровь. Следом позволяет себе внимательно осмотреться — оказывается, он упал не в чью-то нору, а в самую настоящую пещеру. Здесь намного холоднее, чем снаружи, но куда безопаснее. Места хватает только на то, чтобы развернуться и встать на колени. Чонгуку очень хочется прикрыть глаза и отключиться, но он понимает, что нельзя. Иначе замёрзнет, а после и вовсе не сможет подняться. А ещё где-то неподалеку, отвлекая, раздается звук журчащей воды. Это даёт надежду на то, что где-то поблизости есть настоящий источник. Добраться бы туда… Чонгук, решив не засиживаться здесь, обрезает вторую штанину и перебинтовывает ею разрывающуюся из-за боли лодыжку. Тэхён перед Играми научил всем видам повязок… и это пригодилось. Еле сдерживая в себе ругательства, Соечка натягивает ботинок обратно и крепко фиксирует его с помощью шнуровки. Легче совсем не становится, но на пробу удается пошевелить ногой. А затем Чонгук начинает ползти, раздирая ладони об острые камушки. Ещё вчера он впивался ими в края постели — эта мысль вызывает неуместную улыбку на лице. Может, он уже просто сходит с ума, раз вспоминает об этом в такой момент. А может, именно это и не позволяет сдаться отчаянию окончательно. Тэхён же видит, что с ним происходит? Тэхён же придумает, как помочь? Тэхён же не бросит его? Чонгук бы не отказался сейчас от какой-нибудь чудо-мази для ноги… А ещё от горячего супа, потому что на арене холодно настолько, что пар вылетает изо рта при каждом судорожном выдохе. Теплая одежда не спасает от слова совсем, а оголённые голени при каждом соприкосновении с каменными стенками покрываются холодными мурашками. Чонгук выползает к подземному озеру, освещенному через небольшое отверстие луной. Белый диск отражается в чистой воде, разбавляя темноту пещеры. Игры начались с восхода солнца. Время пролетело как-то слишком быстро. Возможно, что в какой-то момент Чон отключался — он точно не может сказать. По его меркам прошло не более двух часов. Он умывается ледяной водой, стирая запекшуюся на виске кровь, а после утоляет жажду. Горло парадоксально начинает жечь, из-за чего приходится громко прокашляться. Невольно закрадывается мысль о том, что трибутов в этом году решили либо просто заморозить, либо убить воспалением лёгких. Чонгук не может вспомнить, слышал ли он звуки, сообщающие об очередном павшем трибуте. Только в самом начале, когда изо всех сил бежал далеко от Рога изобилия, не желая участвовать в бойне за припасы. Возможно, стоило тогда остаться и попытаться урвать чудо-рюкзак… чтобы сейчас не лежать на камнях, вспоминая о том, как было тепло в постели Тэхёна. Чонгук сворачивается в клубок и прячет руки под курткой, пытаясь согреться. Его одолевает беспокойный сон, где он вновь от кого-то бежит, вновь падает, вновь мёрзнет, и так по кругу… В какой-то момент он понимает, что ему безумно холодно даже не из-за погодных условий арены — просто все тело прошибает тупой озноб. И у него не находится никаких сил, чтобы выбраться из этого кошмара.             Он открывает глаза, когда слышит тихий ритмичный писк, раздающийся откуда-то сверху. Приходится перевернуться на спину, из-за чего по затылку бегут мурашки, и сонно уставиться на летящий небольшой контейнер. — Нет-нет-нет-нет-нет… Тот опускается прямо на середину озера, тут же начиная уходить ко дну. На поверхности остается лишь серый маленький парашют, закрывающий отражение луны. У Чонгука есть не так много времени на раздумья: дать помощи Тэхёна — а он уверен, что это от Тэхёна, — утонуть, или же рискнуть и нырнуть в ледяную воду. От одной только мысли об этом все тело сводит мучительной судорогой. Так холодно. Губы наверняка синие, а зубы продолжают без остановки стучать… ему кажется, что он никогда не сможет отогреться. Даже если выберется с арены живым. Тяжёлый выдох. Он начинает снимать с себя куртку, а после и всю остальную одежду, оставаясь в одном лишь белье. На бедрах и шее во всю красуются следы прошлой ночи, но Чонгук даже не вспоминает об этом, потому что сейчас все его внимание привлекает озеро и тонущий в нем контейнер. Парень на пробу окунает большой палец в воду и тут же отпрыгивает, обхватывая себя за дрожащие плечи. В голове проносится столько проклятий в сторону Кима, хотя он наверняка ни в чем не виноват… скорее, это распорядителю Игр захотелось, чтобы любимец Капитолия замёрз здесь насмерть, раз не собирается участвовать в общей бойне. Чонгук всё-таки перебарывает себя и ныряет в воду с головой, сразу же выплывая. Капли стекают по лицу и волосам, заливая глаза и нос. Ногу опасно начинает выкручивать, но он все равно отталкивается от выступа и в несколько размашистых движений доплывает до контейнера, из последних сил швыряя его на берег. Руки ослабли настолько, что у него не с первого раза получается выбраться самому, и он больно бьётся подбородком о камень, прикусывая язык. А затем буквально сворачивается, обхватывая себя за острые покрасневшие коленки, и несколько минут лежит так, пытаясь привести дыхание в норму. Свистящие хрипы вылетают изо рта вместе с паром. Зубы продолжают мерно стучать друг о друга. В эту самую секунду Чонгуку кажется, что он просто умрет от этого невыносимого сковывающего холода. Даже не от руки человека и не от когтей какой-то твари. Он замерзнет или заболеет настолько, что потом не сумеет выкарабкаться. Он решает пока что не одеваться, потому что натягивать теплый костюм на мокрое тело не имеет смысла. От холода это все равно не спасет. Только снимает с себя промокшие повязки и откладывает их в сторону, а сам усаживается возле контейнера и нетерпеливо начинает его раскрывать. В голове даже не возникает мысли, что это может быть какая-то ловушка — все перекрывает уверенность в том, что Тэхён наконец-то смог что-то прислать. Они договорились об этом за несколько дней до начала Игр. Тогда Ким пообещал сделать все возможное, чтобы не дать своей Соечке опустить крылья. В контейнере находятся горячий термос и небольшой тюбик с лаконичным названием «Согревающая мазь». Чонгук впервые видит такую, но сразу же открывает ее и начинает втирать в кожу, а особенно — в область шеи и ног, которые пострадали от холода сильнее всего. Поначалу он ничего не чувствует, но затем все тело начинает буквально печь. И это ощущается настолько приятно, что он не сдерживает облегчённого стона. Тогда же он одевается, поставив рядом с собой только один ботинок, потому что поврежденная нога все ещё продолжает отдавать тупой болью. Он не согрелся в мгновение, но ему заметно стало лучше. Возможно, это просто обманка для организма, и без того измученного минусовой температурой, но главное, что это работает. Чонгук прячет остатки мази в карман, решив приберечь ее на более тяжкие времена. Сам же прислоняется спиной к каменистому выступу и, наконец, открывает термос. В нос тут же ударяет запах мясного бульона. Во рту скапливаются слюни. Как же хорошо. Чонгук выпивает его залпом, дрожащими пальцами впиваясь в горячую металлическую поверхность, и еле заставляет себя остановиться, чтобы растянуть пищу на несколько порций. Кто знает, сколько ему ещё придется сидеть в этой пещере… Он прячет термос под куртку, из-за чего кожу живота обдает теплом. Буквально греется об него и только потом замечает, что на дне контейнера осталось лежать что-то ещё. Это что-то — крохотная записка, сложенная надвое. На ней до боли знакомым почерком выведено: «Не сдавайся. Люблю тебя. Тэхён». Чонгук позволяет себе горько всхлипнуть, ощущая, как по щеке катится первая слеза. А после подрагивающими руками начинает утирать ещё одну и ещё… Сам не знает, почему так глупо расплакался из-за какой-то записки. Наверное, потому что они с Тэхёном не успели сказать этого друг другу лично. Да и не успеют уже… Они ведь сначала ругались как кошка с собакой, играли в пару, развлекая народ, а потом во всю ушли в подготовку к Играм. И если бы не их крайняя ночь, Чонгук бы так и остался с мыслью, что в этом мире совершенно никому не нужен. Почему-то все то, что говорил ему Тэхён, не воспринималось всерьез. А теперь эти два слова, выведенные удивительно красивым и аккуратным почерком, подводят итог всему тому, что они оба пережили за столь короткое время. Люблю тебя. — Я тоже, — горько шепчет Чонгук, надеясь, что вездесущая камера это заснимет. Надеясь, что Тэхён услышит. И даже если не вживую… даже если Чонгук никогда не скажет ему это сам… то все хотя бы будут знать о том, что ментору «лесного» дистрикта удалось влюбить в себя одну непокорную Соечку.             Откуда-то сверху слышится резкий треск. Чонгук, превозмогая боль, за секунду натягивает на себя ботинок и, прижимая термос к груди, скрывается в том углублении, через которое изначально пробрался к озеру. По голосам он различает нескольких трибутов из первых дистриктов — тех самых, которые открыли на него охоту. Сердце заходится тяжёлым быстрым ритмом, отдающим прямо в уши. Чонгук запоздало замечает оставленный контейнер, который уже успел привлечь внимание спускающихся трибутов, а потому спешно начинает ползти в сторону другого выхода, искренне надеясь на то, что остался незамеченным. Его шумное нездоровое дыхание эхом разлетается по всей пещере. Он чувствует, как кто-то ползет вслед за ним, и отчаянно всхлипывает. — Черт!.. Когда он пытается подтянуться, опираясь о земляной выступ, его хватают за больную ногу. И тогда громкого вскрика сдержать не удается. Однако собственная спешка играет на руку — незашнурованный ботинок просто слетает со ступни и остаётся в чужих руках, давая возможность выбраться. А потом Чонгук начинает бежать. Так быстро и сильно, что в моменте все забывается: и опухшая голая лодыжка, и собственная усталость, и озноб, и даже потерянный где-то по дороге термос. Деревья пролетают мимо, сливаясь в какую-то серую вереницу. Перед глазами все троится и плывет. Лёгкие начинает словно жечь изнутри, из-за чего приходится делать редкие остановки, во время которых Чонгук сгибается пополам, пытаясь отдышаться. Затем он слышит чье-то приближение — или ему так кажется — и срывается вновь, раздирая босую пятку о корни и попадающиеся камни. В моменте это совсем не чувствуется — разум затмевает тупое желание выжить. Уже неважно, какой ценой. Он останавливается только когда добегает до края арены, со всей силы врезаясь в защитный купол. Его обманчиво мягко пружинит обратно и не пропускает дальше. Тогда он позволяет себе осмотреться, потому что совершенно не понимает, где находится. Это все ещё Игры, все ещё лес, но какой-то… страшный. Настолько жуткий, что стоящая в нем зловещая тишина вмиг начинает давить на сознание. Здесь не слышно даже шевеления листвы — все буквально замерло. Чонгук пятится назад, спотыкаясь о какую-то ветку, и больно падает на землю. Вмиг в чёрное небо поднимается что-то. Громадная стая птиц взлетает ввысь. Соек удается различить только по яркому синему оперению на крыльях, которое становится видным даже в ночной темноте. Чонгук с ужасом смотрит на них и, не в силах встать, прижимает ладони к ушам, готовясь к очередной пытке. Тэхён предупреждал… ведь знал, что они так сделают. Поначалу раздается только звонкое пение. Настолько бьющее по барабанным перепонкам, что хочется просто оглохнуть. Потом одна из соек — самая большая и намеренно приземлившаяся рядом с неподвижным Чонгуком — завывает его же голосом. — Накинешь ли ты петлю на шею вместе со мной? Чонгук судорожно мотает головой из стороны в сторону, думая о чем угодно, но только не о том выступлении в баре. Он не хочет вспоминать сейчас, иначе потом — когда и если это все закончится — он начнет проклинать Тэхёна. И один из самых теплых моментов жизни станет очередным кошмаром. Остальные птицы подхватывают мотив и слова, однако не пытаются сделать это в унисон. Наоборот, превращают песню в какую-то безумную вакханалию, сквозь которую Чонгук слышит выстрелы… один, второй, третий. Не стало ещё трех трибутов. Как?.. Однако у него нет времени об этом задуматься, потому что на мгновение абсолютно все звуки прекращаются. А затем какая-то искривленная и странная сойка медленно опускается на его плечо, заставляя убрать руку от уха и повернуться в свою сторону. Чонгук замирает, переставая дышать. Боится даже просто шевельнуться, потому что не знает, чего ожидать. Сойка внимательно смотрит на него каким-то злым взглядом и сюрреалистично кривит вверх уголок… клюва. — Встретимся ли мы в полночь у дерева висельника? Тэхён. Чонгук резко скидывает с себя птицу, которая вовсе не собирается улетать, вцепляясь когтями в теплую куртку. Она истошно орет, имитируя до боли знакомый мужской голос, и все остальные сойки, низко кружащие в небе, начинают вопить вслед за ней. В какой-то момент Чонгук понимает, что кричит вместе с ними, окончательно срывая голосовые связки. Однако собственный голос все равно не может перебить эти ужасающие звуки. Глаза упираются куда-то в землю, лишь бы не видеть страшных птиц, а ладони крепко сжимают выступающие корни дерева. Ему нужно держаться хоть за что-то, чтобы окончательно не сойти с ума. Чонгук ложится лицом прямо в снег, изо всех сил жмурясь, и руками пытается прикрыть уши. Вот только сойка, клюющая его в нежную обмороженную кожу, не даёт впасть в долгожданное незабытье. Где-то на фоне вновь раздаются выстрелы, только Чонгуку уже не удается их сосчитать — все перебивает раздирающий вопль Тэхёна. Что происходит? Почему трибуты умирают? Откуда симулированные сойки знают, как кричит его ментор? Что они делают с Тэхёном? Вот только Чонгук не догадывается, что в эту самую секунду Тэхён и правда кричит. Из-за того, какой ужас видит на экране. Из-за того, что никак не может помешать происходящему. Из-за того, что ему приходится просто отсиживаться в стороне, пока его возлюбленный борется за свою жизнь на глазах тысяч людей. Скорее, уже даже не за жизнь, а за собственный рассудок. И явно проигрывает. Ведь в какой-то момент Чонгук замолкает, оставаясь лежать в снегу. Тэхён с каким-то извращённым облегчением понимает, что тот просто потерял сознание. Лучше так… хотя бы так. Потому что теперь на арене остались лишь двое — он и ещё один трибут, сумевший чудом выжить в начавшейся с уродливыми тварями бойне.             Чонгук узнает об этом, когда чувствует прикосновение чьих-то ледяных рук, и рефлекторно сталкивает с себя чужое навалившееся тело. На снегу остаются темно-красные пятна. Не его. Человека, решившего закончить Игры. — Я убью тебя! — азартно кричит тот. — Убью! Чонгук, ещё толком не успев прийти в себя, на дрожащих руках пытается приподняться, запоздало понимая, что из-за холода даже не чувствует больной ноги. Он начинает беспомощно ползти вперёд, будто это и вправду сможет помочь. Его тут же толкают в спину, и он падает плашмя, зарываясь лицом в снег. Больше сил на то, чтобы подняться, у него не находится. Замерзшие слезы неприятно стягивают кожу наверняка разодранных щек. Синие искусанные губы сплошь покрыты саднящими ранками. Ладони печет из-за снега, как и все лицо. Этот человек — парень примерно его же возраста — хватает его за светлые волосы, заставляя перевернуться на спину. Чонгук даже не пытается сопротивляться, когда в очередной бьётся головой о что-то твердое позади. Рана на виске вновь открывается, подогревая чужое стремление расправиться с соперником. Густая кровь начинает течь куда-то к уху. Конец Игр уже совсем близко. Парень ещё раз прикладывает его о камень, а после начинает рыскать в поисках хоть какого-то оружия, но свое он успел потерять еще по дороге. А потому, не придумав ничего лучше, смыкает свои руки на беззащитной шее и изо всех сил начинает давить. Чонгук вцепляется в кисти будущего убийцы ногтями, раздирая его кожу до крови, и пытается скинуть его с себя. Эта борьба не приносит ничего — тот продолжает перекрывать кислород. Лишает последней надежды на жизнь. Чон неожиданно вспоминает о лежащем в кармане штанов складном ноже и тянется к нему. Сейчас он борется даже не с трибутом, а с собственным сознанием, которое грозится отключиться в любой момент. Воздуха перестает хватать, а шея начинает болеть так сильно, что кажется, будто там уже сломаны все позвонки. Чонгук резко вытаскивает подарок Тэхёна и со всей дури метит им в чужое бедро, вот только парень, имени которого он не помнит, выбивает нож из ослабевшей руки. Тот отлетает на несколько метров, оставаясь лежать где-то под деревом. Передышка из-за ослабевшей хватки не даёт ровным счётом ничего. Чонгуку удается сделать лишь вдох, прежде чем чужие беспощадные ладони вновь начинают давить на шею. Он плачет, то раскрывая, то закрывая рот, словно выброшенная на сушу рыба. Снег под пальцами начинает обжигать, и Чонгук невольно думает, что это будет последним, о чем он успеет подумать перед смертью… А затем он нащупывает валяющийся в пальцах тяжёлый камень. Времени на размышления не остаётся. Плохо это или хорошо? Жить хотят все. Жаль, что не все могут. И Чонгук с размаха бьёт им по чужой голове.

ххх

            Тэхён подрывается на постели, хватаясь за собственное горло. В какой-то момент он просто перестал дышать, потому что в снившемся кошмаре чьи-то искривленные длинные пальцы сильно сжали шею… не его. Соечки. Ким переводит взгляд вбок, смотря на еле различимое в темноте тело. Чонгук вновь убежал к самому краю кровати, свернувшись в клубок. С недавних пор ему по ночам всегда холодно, но вместо того, чтобы прижаться кожа к коже, он предпочитает зарываться в несколько одеял и включать обогреватель на полную мощность. Тэхёну из-за этого постоянно душно, но он не возникает, даже когда наутро просыпается полностью мокрым. Сейчас же его заставил вскочить даже не собственный кошмар — просто Чонгук ворочается и теснее жмется к подушке, грозящейся упасть с постели. Тэхён осторожно подтягивает ее к середине, боясь потревожить чужой беспокойный сон. Соечка и так практически не спит, потому что стоит закрыть глаза — и сразу встают картинки произошедшего на Играх. Однако Чонгук многого не помнит, потому что одолевшая его лихорадка стерла большую часть травмирующих событий. Зато Тэхён это не сможет забыть никогда. Соечка еле слышно мычит, сцепляя пальцы на одеяле. Те настолько напряжены, что светлеют на кончиках. Киму приходится нависнуть над мечущимся по постели парнем и аккуратно их разжать… однако Чонгук все равно внезапно раскрывает глаза и смотрит настолько испуганно, что Тэхён невольно накрывает своей ладонью его бедро, запоздало понимая, что сделал не так. Чонгук в панике уворачивается от прикосновения и чуть не летит с кровати прямо на пол — просто Ким вовремя успевает его поймать и прижать к себе за затылок, заставив уткнуться в выемку между шеей и плечом. — Это я, — тихо шепчет, поглаживая по белым спутанным волосам. — Все хорошо. Это я. Соечка беспомощно раскрывает рот, чтобы что-то произнести… и закрывает. Слышится только сдавленный выдох, а затем чужие руки неуверенно смыкаются на спине Тэхёна. Он невольно улыбается, утыкаясь взглядом в большое панорамное окно, за которым продолжает бурлить ночная жизнь Капитолия. Люди уже как несколько месяцев празднуют окончание Игр, вот только виновника торжества больше никуда не зовут. — Прости, что я не подумал. Я все ещё учусь… Сильно испугал тебя? Чонгук слегка мотает головой из стороны в сторону, не пытаясь вырваться из объятий. Тэхён в ответ тоже молчит, погружаясь в свои тревожные мысли, и только продолжает неспешно гладить растрепанные после сна пряди. В этой небольшой комнате с недавних пор стало тихо. Потому что Соечка больше ни с кем не разговаривает.             Сколько они так просидели — Тэхён не знает, однако ранним утром ему все равно приходится выбраться из чужой крепкой хватки. Чонгука никто не трогает — сам Ким не позволяет, давая время восстановиться, — однако кому-то все равно нужно отдуваться на всевозможных шоу. Люди хотят видеть своего победителя, который совсем не желает видеть их в ответ. А потому им скармливают то ведущую, то стилиста, то ментора, каждый из которых без конца продолжает говорить о том, какие великолепные это были Игры и каким неожиданным вышел финал. Тэхён, наверное, участвует в этом фарсе больше всех остальных. Он без конца ездит по съемкам, по Капитолию, по дистриктам, изо дня в день продолжая отвечать на одни и те же вопросы. Его ответы соответственно не меняются и строго регламентируются сценарием. На самом деле ему просто нечего сказать им всем. Правда о том, что его Соечку переломали, никому не нужна. А Чонгук тем временем всегда остаётся дома. Тэхён заведомо не знает, что он делает в одиночестве, но пытается не думать о чем-то плохом. Чужие мысли теперь под замком — их обладатель не хочет ими ни с кем делиться. Ким услышал его голос лишь раз — почти сразу после того, как Чонгук пришел в себя, несколько недель проведя в стенах палаты и не имея возможности даже самостоятельно дышать. Когда Тэхёна наконец-то впустили туда, он, не знавший слез столько лет, по-глупому расплакался под пронзительным взглядом своей Соечки. Чонгук выглядел осунувшимся и будто бы истонченным, но самое главное — он не говорил. Не ответил ни на один из десятков вопросов и просто рассматривал Тэхёна, будто какое-то чудо. Настолько удивлённо и непосредственно, что Ким и сам смутился, вновь по привычке отведя уголок губы куда-то вверх и в сторону. Они так и просидели тогда в тишине, пожирая друг друга взглядами. Тэхён прекрасно знал о том, что врачи долгое время запрещали Чонгуку говорить, чтобы лишний раз не перенапрягать повреждённые связки. После Игр у него горело абсолютно все. Горло, лёгкие… он сам тоже горел, борясь с воспалением. Однако на момент первой встречи в стенах палаты ему уже понемногу позволили произносить отдельные фразы. Тэхён не желал ничего сильнее, чем вновь услышать голос своей Соечки, потому что это означало, что все в порядке. Что все будет в порядке, даже несмотря на то, как Игры искалечили их обоих. И когда Тэхён, не выдержав, задал один из самых болезненных для себя вопросов… — Ты больше не хочешь со мной разговаривать? Потому что я никак не смог помочь тебе там. И бросил одного. …Чонгук только слабо улыбнулся и, сжав чужие пальцы, покоившиеся на больничной кровати, сипло ответил: — Я больше не хочу слышать себя. Потому что все повреждения оказались сильнее моего голоса. Потому что я больше не Соечка, которую ты так любил. — Что ты имеешь в виду? Но Чонгук тогда только отрицательно помотал головой и совсем затих. Это потом уже Тэхён узнал, что петь, как раньше, Соечка больше не сможет. И чужая трагедия почему-то начала восприниматься своей. Личной. Ведь несмотря на все противоречивые отношения, какие были между ним и Чонгуком, Тэхён всегда в глубине души понимал, что все это — напускное. Они целовались перед всем миром, но самые искренние поцелуи дарили только наедине. Они ругались как в последний раз, привлекая внимание окружающих, но по итогу самые горькие и обидные слова звучали только друг для друга. И эта тишина — она тоже общая и разделенная на двоих. Потому что Чонгук больше ни с кем не молчит так… особенно.             Этим ранним утром они вдвоем, окончательно проснувшись, поднимаются с постели и приводят себя в порядок, желая окончательно расправиться с только начавшимся днём. Сегодня последнее шоу. Больше их никто не будет трогать. Тэхён надеется, что они смогут хоть какое-то время спокойно пожить в небольшой квартирке на окраине Капитолия, но заведомо знает, что ни его, ни Чонгука никогда не оставят в покое. Это понимает и сам Чон, когда вместо того, чтобы в очередной раз отказаться от своего присутствия на шоу, он неожиданно соглашается, получая в ответ искреннее изумление в глазах Тэхёна. — Ты точно это хочешь? Уверенный кивок. — Я не выпущу тебя на сцену. Только закулисье. И ещё один. — И, когда я буду говорить… не смотри на экран. Слушай только меня, хорошо? Чонгук мнется, не совсем понимая этой просьбы, но снова соглашается. А Тэхён просто прекрасно знает о том, что они в очередной раз будут показывать все самые жестокие события Игр, заставляя комментировать каждое. Это его личная пытка — он так много раз смотрел на то, как его Соечка страдает от холода, убегает, бьёт кого-то камнем… Так много раз беспомощно наблюдал за тем, как Чонгука душат, что ему иногда кажется, будто по чужой шее вновь расползаются сине-красные болезненные пятна. И это постоянно заставляет его подходить к Соечке со спины и проводить носом по открытой коже. Чонгук поначалу пугался, но со временем привык, все не решаясь спросить о том, что происходит. Надо — так надо. Тэхён тоже многое принимает просто на веру, не требуя никаких объяснений. Они довольно быстро добираются к месту проведения шоу, и их тут же встречают у самого входа, наивно полагая, что Соечка все же решилась выйти в люди. Вот только Чонгук демонстративно садится в гримёрке, не позволяя ничего делать с собой и своим внешним видом, а сам начинает заинтересованно следить за сборами Тэхёна, из которого все пытаются сотворить классического представителя Капитолия… пока на пороге не появляется Джонни. Чонгук искренне рад его видеть, а потому позволяет ему неловко себя обнять. Он сразу же включается в работу, отгоняя от Кима остальных стилистов. Меняет вычурный костюм на более свободный: простую белую рубашку и черные брюки, а после добавляет один сомнительный элемент, который Чонгуку совсем не нравится. Он сам поплатился именно за это — за попытки поиграться с властью, которая никогда не терпела пустых вызовов. Однако Тэхён послушно соглашается надеть на себя браслет — тот самый, который он снял с Чонгука и бросил прямо под трибуну, где стояли Президент и распорядитель Игр. Чонгук беспомощно смотрит на украшение — символ победы смерти над жизнью — и уже собирается открыть рот, чтобы возразить. Тут же смыкая губы обратно. Тэхён, научившийся буквально слышать его мысли, все равно реагирует. Подходит ближе и присаживается на корточки, боясь испортить все труды Джонни, который тактично оставляет их наедине. — Чего ты? — ласково спрашивает Ким, укладывая подбородок на чужие бедра. Чонгук отводит взгляд в сторону и встречается с самим собой в отражении зеркала. Он уже давно не рассматривал себя так, потому что после Игр его внутреннее самоощущение разбилось на мелкие осколки. С виду же ничего не изменилось — все раны и увечья зажили так, будто их никогда и не было. На память осталось лишь одно самое горькое — голос. Которого нет. Соечка больше никогда не запоёт. Глупая и несчастная птица. — Давай… — шепотом произносит Чонгук, тут же закашливаясь. — Давай вернёмся домой. Тэхён отчего-то сразу же его понимает. Их дом — это «лесной» дистрикт, из которого они оба безуспешно пытались сбежать. Их дом — это покой победителя, который они никогда не смогут обрести. Их дом — эта совместная тишина, потому что время горячих споров и колких фраз подошло к концу. А ещё их дом — это ласково звучащее Соечка. — Давай, — также тихо отвечает бывший ментор. Самая ручная птичка.