Другая жизнь

*** В другой жизни он мог бы приходить в театр каждую неделю. С букетом цветов вместо бинокля, покупая место в партере, а не на балконе. Он знал бы её расписание не чтобы следить за каждым её шагом, а чтобы не пропустить ни одной постановки с её участием. Ждал бы у чёрного выхода, лишь бы только мельком увидеть её ещё раз. Не на сцене, а в жизни, живую, украдкой. Её наклон головы, волосы, небрежно спадающие на шею, лёгкую походку. Он мог бы поймать её взгляд однажды. Она бы выходила в морозный вечер в меховой шапке, остановилась бы на миг, чтоб поправить пальто. Он мог бы увидеть снежинки, падающие на её плечи. Мог бы увидеть тень на её лице от фонаря, длинные чёрные ресницы. Он мог бы... Но ничего этого он не мог. Время на чердаке тянулось медленно. Никаких звуков не было слышно: Драйман и Криста-Мария спали уже четвёртый час. Мягкая ночь опустилась на город и поглощала всех своими дремотными объятиями. Удо должен был сменить его через шесть часов. Можно было расслабиться и ни о чём не думать. Но не думать не получалось. Тягучее чувство засело в груди с того самого дня и никак не хотело уходить. Оно не мешало работать, но нарушало его такую спокойную жизнь. Раньше он делал всё, что касалось заданий, холодно и отстранённо. От буквы до буквы, где-то с изрядным занудством шёл напролом, а где-то с точностью хирурга подбирал ключи к людям чтобы заставить их говорить. Время, терпение и хладнокровие были его орудиями. Это было подобно игре, соревнованию, приносящему благую цель. Победить соперника, надломить его волю, заставить его выдать нужные сведения или наоборот молчать о них до конца жизни. Иногда это было просто, иногда нет, но он не сомневался, что идёт в нужную сторону. Ведь чтобы построить идеальную страну, нужно приложить много усилий. И он не жалел себя на этом пути. Методично и досконально он изучал все приёмы работы Штази во время учёбы и также применял их после её окончания, отточив многие до идеала. Он был одним из лучших в своём деле и учил этому студентов. Быть верному принципам, следовать инструкциям, идти до конца. Да, этому он учил. Но теперь что-то изменилось. Когда он увидел её впервые, он подумал, что она всегда будет для Драймана номер один, даже если у него будут и другие. Слишком она была сильной, слишком цепляющей. Как актриса и как женщина. Её актёрский талант он оценил уже в первые минуты спектакля, когда она, упав на колени, озвучивала своё видение. Криста-Мария Зиланд была действительно хорошей актрисой. Она была искренней, она была талантливой, она была красивой. Конечно Драйман должен был увлечься ей. Это был именно такой тип человека, которому нравятся актрисы, тем более хорошие. Их отношения были закономерностью, не вызывающей вопросов. Драйман любил её, возможно, даже немного сильнее, чем можно было от него ожидать. Но то, что они встречаются, было понятно и предсказуемо для всех. Непонятно было, почему она зацепила его, Герда Вислера. Сидя теперь на чердаке, он то и дело возвращался мыслями к тому вечеру. Снова и снова в надежде найти что-то недостающее. Вот он заходит с Грубицем на балкон, вот достаёт бинокль и осматривает зрителей. Видит министра, затем Драймана, советует присмотреть за ним повнимательнее. Потом начинается спектакль, Грубиц разговаривает с министром. Драйман будет их новым заданием, это становится очевидно даже с балкона. Но ничего примечательного за этот вечер так и не происходит. Он ничем не отличается от сотен других, где Вислеру выдавали персону для наблюдения и оценки. Всё как обычно: имя, человек, изучение привычек, анализ, составление плана. И всё-таки… Было ли дело в ней или в том, что он давно не ходил в места, подобных этому? Виновата ли была общая обстановка, свет прожекторов, сама пьеса или эти люди, живущие мире, так непохожем на его собственный? Он не мог дать точного ответа, и этот нерешённый вопрос прочно сидел где-то в его подсознании, мешая вернуться к привычному спокойствию. Что-то было не так, как всегда, что-то изменилось, неуловимо, незаметно, но неотвратимо. «Твоего Артура больше нет в живых» Холодный утренний воздух заставил его поёжиться. Было 6 часов утра, начинало светать. Можно было не опасаться, что он пропустит что-то важное: в такое утро никто не проснётся рано. Слишком уж комфортно спать в обнимку под тёплым пуховым одеялом. В девять он передаст смену Уве, который, может быть, на этот раз не опоздает, а дальше… дальше будет видно. Сейчас можно было засунуть руки в рукава, прикрыть глаза и слушать тишину дремлющего дома. Ему снилось лето и солнечное поле. Он шёл, касаясь руками мягких трав, перебирал руками жёлтые цветы и улыбался. Было легко и радостно, как было очень много лет назад, когда он маленьким мальчиком гулял в деревне. Тогда он бегал по пыльной дороге, солнце светило ему в глаза, и он не видел лица женщины вдалеке. Только её тёмные волосы, собранные в хвост, нечёткие очертания фигуры. Она и сейчас стояла перед ним, залитая солнцем. Он хотел позвать её по имени, протянуть руку… Вислер вздрогнул и проснулся. На часах было 8:17. Дом по-прежнему спал. Только голуби копошились где-то в дальнем углу, пытаясь согреться под утро. Вислер поёжился. Сны не снились ему давно. А если и снились, он забывал, о чём они были. В его работе и жизни для них не было места. Но когда он сдал дежурство и пришёл домой, сон всё ещё не выходил из его головы. Не выходил и когда он ел, и когда смотрел новости. Сидя уже перед выключенным телевизором он отчётливо понял, что помнит всё, что ему приснилось в этот раз. И это было также ясно, как то, что за окном уже вовсю светло. Ему снилась женщина в синем рабочем халате и с платком на голове. Ему снилась Криста-Мария.