Вальс-бостон

      Ноябрь пробирает до дрожи в пальцах, до мурашек вдоль позвоночника и холодного пота. Ветер забирается под куртку липкими касаниями, небо — темное, штормовое, тяжелое, вот-вот обрушится на головы. Листья опали и давно потеряли осенние краски, потускнели, затоптанные пыльными и грязными ботинками.       В ноябре — хуже. В ноябре всегда болит сильнее. И внутри, и снаружи.       Эндрю курит, стоя возле парапета на набережной. Смотрит в воду реки, что тускло переливается — солнца нет, но его отголоски заметны сквозь плотную сетку облаков, — и снова наполняет лёгкие дымом. Внутри что-то невыносимо тянет: до предела завязывают узел, до режущей боли, когда веревка в шаге от того, чтобы порваться. И Эндрю — тоже, как эта веревка, что перетерлась и растянулась до болезненной тонкости. Ему кажется, что любой момент может стать спусковым крючком, что любая деталь может довести его, и он порвется. Сломается. Рухнет, как карточный домик, осыпется на землю пеплом.       Всё вокруг него — в туманной дымке.       Он принимает таблетки, которые ему выписал врач, и иногда — принимает дозу больше, чем надо. Чтобы жить в этом сиреневом тумане, с тяжелой головой и рассеянностью мыслей. Ему проще, когда он не может думать, проще плыть во тьме, в никуда, не ориентируясь в пространстве. Он не боится потеряться: это уже давно произошло.       — Позволишь пригласить тебя на танец?       Он оборачивается на голос. Два пронзительно голубых маяка светят сквозь туман. Эндрю замирает, выдыхая дым, пока лёгкие не сжимаются, щурится, потом заставляет себя закрыть глаза. Но, когда открывает, наваждение не проходит: Нил всё так же стоит перед ним, протягивая предложенную ладонь, и его непослушные рыжие волосы — единственная яркая вещь вокруг, в этом бледно-сером ноябре. Тогда Эндрю тушит сигарету, бросая окурок в воду, и подходит ближе.       Нил обнимает его за талию одной рукой, другая невесомо берет его ладонь в свою. Подушечки пальцев Эндрю давно потеряли чувствительность, он не может понять, правда ли ощущает тепло чужой кожи, или ему лишь мерещится.       И они начинают танец. Вальс. Медленный, будто движениям сложно прорваться сквозь эту плотную дымку, словно время вокруг густеет, а мысли заторможены.       Эндрю чувствует внезапную сонливость — оттого, что внутри так тепло, и ему так спокойно смотреть в эти родные глаза; их лёд не морозит, а греет, и хочется просто прикрыть веки и провалиться в вату невесомости, отдать тело этой манящей пустоте. Но он не позволяет себе забыться, продолжает упрямо смотреть. Он боится, что закроет глаза — и всё исчезнет. И сладкая дымка, и осенний вальс, и хмурый ноябрь, — и Нил. В первую очередь — Нил.       Они танцуют, и Эндрю кажется, что издалека доносится мелодия. Ему хочется ближе, ещё ближе, ощутить танец каждой клеткой тела, но он уже не уверен, что вообще способен почувствовать те же эмоции, что раньше в нем вызывали прикосновения Нила. И он лишь спокойно и ритмично двигается, рассматривая каждый сантиметр его лица сквозь этот таблеточный ноябрьский туман.       — Прости меня, — вдруг говорит Нил мягко, одной простой фразой выбивая из Эндрю дух. Тот замирает, и пальцы проваливаются куда-то сквозь, он чувствует лишь мокрый холод, будто проткнул облако. Прикрывает глаза — всё-таки случайно поддается, и веки — из свинца, такие тяжелые, что нужно отдышаться, прежде чем открывать их снова.       — За что? — шепчет он в отчаянии, и звук собственного голоса звучит как взрыв. Он же — отрезвляет, пробуждает, вырывает из полусна и грёз. Где-то рядом проносится птица, громко хлопая крыльями, и Эндрю вздрагивает, высвобождается из сетей, пытается привести в порядок свое сознание.       Открывает глаза.       Открывает глаза в пустой, грозовой туман. За что? Изо дня в день, вот уже который месяц он продолжает задавать себе этот вопрос.       — Не уходи. Побудь со мной, — бормочет бессвязно, почти против воли — просто знает, что никто не услышит, и потому может говорить то, что думает. — Как же я тебя… — бормочет сквозь сжатые зубы и хочет сказать «ненавижу», но — любит. Конечно, любит — так, как никогда и никого.       Нила не стало семь месяцев назад. Не спас, не защитил, не справился. Ненавидеть он может только себя. За то, что пообещал, но не смог, за то, что, помимо Нила, чуть не задушил Кевина собственными руками, за то, что стал таким затворником и избегал жить. Но жить так, одному, с тех пор, как погиб Нил, было невыносимо.       На голову вдруг падает несколько капель, Эндрю медленно поднимает голову — наполовину он совсем не здесь, а далеко-далеко. Вдруг начинается ливень.       Он накидывает на голову капюшон куртки. Смотрит, как капли оставляют круги на поверхности воды, слушает их стук по увядшей листве, что выстилает землю. И всё глубже погружается в свой туман, позволяет мыслям перепутаться, опускается всё дальше и дальше — потому что его цель — проста: не позволять себе думать, не осознавать, не понимать.       И всё возвращается на круги своя.       Не было ни вальса, ни ярко-рыжего, ни вопросов, на которые не найти ответа.       Но Эндрю знает, что он сюда обязательно вернётся — и будет возвращаться ещё долго, пока не встретится с ним вновь, чтобы опять пригласить на танец.