А люди точно не птицы?

Turbis autem insurgentibus, et animis ira repletis, Lysimachus armatis fere tribus millibus iniquis manibus uti cœpit, duce quodam tyranno, ætate pariter et dementia provecto. Vulgata, capitula 4.

Утро. Небо ещё только еле посветлело, но очертания деревьев и лавочек уже стало внятным. Успел. Успел до рассвета, который он так терпеть не мог, когда, даже на облака, еле-еле падает алое пламя. На картинках часто рисуют первые лучи ярко жёлтыми и тёплыми, но на самом деле они багряные, ледяные и беснующиеся, особенно в треске утреннего морозца. Длинные полосы серо-синих облаков сбились за деревьями у горизонта, так что скорее всего днём опять пасмурно будет. Покрутив головой по всем сторонам, словно голубоглазая галка, и сильнее вжавшись в прохудившийся тулуп и подмявши ноги под себя, снова уставился на белокаменный призрак храма. Страж, окружённый его подопечными - погнувшимися и сутулившимися оградками с каменными надгробиями, обнесённые каменной, вековой стеной. Кладбище, которое было вдали за городской чертой, из-за урбанизации оказалось почти что на границе города. Здесь всегда было тихо, спокойно, и душа будто наконец могла перестать жаться, скинуть с себя самостоятельно навешанные ярлыки и нелепые клятвы, выпрямиться и раствориться в свете. Мельком припомнив последние месяца и свои деяния, подивился былому жуткому времени, очень пожалев, что родился в нём, хотя, подобное не выбирают. А может и выбирают, там, зная, как лучше всем и вся, и это абсолютно не значит, что будет «счастливый конец». А самое смешное, страшное, уже свершённое и удушающее - он вчера очень плохо пошутил и сыгрался с тем, с кем навряд ли можно даже разговаривать открыто. И сегодня, завтра, всю жизнь - он должен будет платить за это. А он сидит тут, под стеной, как самый убогий блаженный без каких-либо уже мирских забот, а, может, действительно стал блаженен. А он уехал первым поездом в уже родной город, прохудившийся, болезненный и точно также ссутулившийся, как и та река, на которой он возведён. Но ему так же уже и плевать. Он будет поступать так, как посчитает нужным, как повелит совесть, наплевав на человеческий суд, наплевав, что обругают и повяжут намыленный галстук. Ему перед Богом стоять, ему, а не им. А сделки с совестью он уверовал не заключать. Ох этот уже сотый раз проклятый ни за что вчерашний вечер!

***

– Чего вы хотите, Артур? Перестаньте себе лгать и признайте, что вы хотите. Он сидел на колене перед англичанином с таким лицом, с такими горящими глазами, на самом деле про себя смеясь и надругаясь над тем. Создавалось такое ощущение, что ему удалось заговорить мужчину, ввести того в какое-то гипнотическое состояние. Он казался таким обескураженным и потерявшемся. А после в синих омутах будто что-то решилось, ожило и поднялось мутью, что не очень ему понравилось и заставило насторожиться. – Дружить я с тобой хочу. Рядом быть и милость твою сыскать. Влечёшь ты как-то к себе, по воле своей и такой дивной живёшь. Свободный ты ото всех и вся, но по какому-то чудному, нечеловеческому закону живёшь. Ты что-то иное, не из мира сего, – с пугающим движением во взгляде, граничащем с помешательством, залепетал тот и подался вперёд, прикоснувшись пальцами к его плечу. Сказать, что он одурел от значения этих слов, от самой формы сказанного, от вида - ничего не сказать. Да, ему самому всегда казалось, что он действительно какой-то не такой. Но он склонялся к своему сумасшествию и больной душе, а не к чему-то подобному, да и это были его личные размышления, а сам-то человек может что только не надумать, да и не от чужого-то человека такое слышать! Даже иностранца. Но всё-таки этот в такой близи его напрягает, надо как-то отвязаться и тихонько выпроводить его. – Добро. Что бы и не дружить-то, раз охота такая? – Мне кажется, Гавриил, вы меня не поняли. Я хочу именно дружить, быть открытым и прямым, без липкой учливости, облупить душу свою, как детьми, что ли? Искренне и не боясь, не ждать каждый миг ножа в спину. – А как же ваша жена? Мне казалось, что вы в миру и спокойствии. Да и Наташа с вашей чаты завистливый глаз не сводила, от такого видного царившего понимания меж вами. – Именно что понимания-то и нет! Мы из абсолютно разного времени, разной мысли... – Тогда чёрта с два вы взяли, что мы с вами сладим? Я-то ещё позже родился, во-первых, во-вторых, я жизни-то даже не нюхал. – Это другое. – Да как же это? Это оно самое и есть. – Нет, точнее да, но... Я хочу с кем-то избавится именно от ноши времён и опыта. Снова вздохнуть полной, свободной грудью. Это, это как если представить весь этот слой прожитого - жиром, а то, что я хочу оголить - кости. Но они настолько стали немощны и хрупки, что самостоятельно и без жира - развалятся в кучу. Нужна опора извне. – То есть - я. А вы не задумывались, что я этого не захочу или я просто не тот, за кого вы меня принимаете? Вы не думали, что ошибаетесь в выборе человека? – Нет. В таком не ошибаются да и же видеть умею. – Ладно. Возвратимся к первому: если я не хочу?, если я не хочу брать эту вашу ношу на себя? Зачем мне это? Я не святой, чтобы так избавлять. Артур подался назад, отняв руку и потупив глаза, что-то пытаясь сообразить - было видно, что он запутался в славах, или наоборот что-то понял. Пока выпала возможность, парень вскочил и отошёл спиной к столу. У него складывалось такое впечатление, что он даёт какую-то клятву душевнобольному, что он изначально идёт на враньё, он изначально знает, что не соблюдёт. Но и врать-то он не хочет: на кой ему этот грех на пустом месте и не по его же глупой воле? – Артур... – проговорил тот. Мужчина поднял на него странный взгляд, будто только и ждущий, как он поманит жестом, чтоб бессловесно пойти за ним. – Вечер, – вывел итог мысли Ганя, – день был очень трудным что для вас, что для меня. Утро вечера мудреней. Давайте завтра, на светлую голову, придём к общей договорённости? – Да, ты прав, – поднявшись с постели, согласился мужчина. – Да и тем более я уверен, что завтра вы ещё горько пожалеете, что так были со мной красноречивы и свободны. Нет-нет! Вы не подумайте, что я хочу как-то вас принизить или насмехнуться ныне над вами! – тут же стал оправдываться тот, углядев щурившиеся чужие глаза, – у самого просто такое много раз бывало. И вам ли мне говорить такие вещи, в конце-то концов. – Ты прав. И висок снова токать начал, – устало выдохнул тот. – Пройдитесь по свежему воздуху и ложитесь спать. Да не спите до часу дня - это тоже не хорошо. Вас проводить? – словно соловей, затрепетал парень, отворяя дверь и выходя в коридор, вдруг почувствовав кожей, как в коридоре свежо, и как в комнате душно. – Нет, не нужно. Спокойной ночи, – неискренне улыбнулся мужчина, но взглядом задержался на его глазах, словно что-то договаривая. Но он ничего не понял. – Спокойной.

***

Ночевать остался в доме. Проспав два часа убитым сном, он с распирающей изнутри мыслью проснулся, понял, что сейчас ему нужно никого, абсолютно никого не видеть, не слышать, не чувствовать. Быстро собравшись, сняв портрет со стены и укутав того в ткань, оставил на столе записку, адресованную Нате, что он будет ближе к шести часам по полудню, хотя возвращаться по крайней мере сегодня не собирался. Отправился на вокзал, купил билет 3-го класса, шёпотом проговорив: - В тесноте, да не в обиде. А после, в обнимку с Иван Васильевичем, в холодной тряске проспал ещё четыре с половиной часа, едя к родному городу. А теперь тут, под стенкой. Кажется, он нашёл и привлёк сумасшедшего среди адекватных и здоровых в обществе людей, хотя, если этот изначально казался одним из нормальных, а теперь вона как, то может там никого порядочного нет, только так - показушно? Может, все эти утопические романы и рассказы русской классики не настолько зря клевещущие на высший свет? Ведь, в конце концов, дыма без огня не бывает. Может, право в нём всё сгнило, а этот понял, что не хочет так, «спастись» захотел? Только вот с выбором страны и помощника он, конечно, дал маху. Но всё-таки он надеется, что по его возвращению, Артур, сконфузившись и со странной миной, всё-таки попросит забыть его вечерний бред, а ещё потребует, чтобы он извинился за своё поведение аль ещё за что-нибудь. Так, он уже решил обратно ехать. – И когда Весенней Вестницей вы пойдёте в дальний край, сам Господь по белой лестнице поведёт вас в светлый рай. Тихо, певуче, проговорил он. Нет, ну вот угораздило его снова приключения найти и опять с тем же! И опять с той же дилеммой! Быть дураком, аль нет? А ответ всё тот же: потребует забыть - забудет; попросит быть другом - станет. И станет не потому, что он его жалеет, а потому что сам того хочет. Без причины, как в детстве. Хотя... он же хотел кому-то помочь, облегчить ношу, вдруг вспомнив свои давнишние слова в дневной дрёме при какой-то уже забытой мысли. Так вот, тебя услышали, принесли человека, которому, ха, ты нужен. Чего ныне-то опять сбегаешь, хвост поджавши? Но он не думал, что этот будет кем-то настолько... важным и значительным? Ангел никогда не падает, дьявол до того упал, что не встаёт, а человек падает, встаёт, и идёт дальше. Тогда, с Верой, он струсил, упал. Но он же сам себе постоянно твердит, что человек. Вот опять-таки шанс встать и пойти, тоже «с помощью извне». Господи, как же ему надоело кидаться из крайности в крайность. То с анархистами муть мутит, в которой он ни чина не мыслит, то под храмом плачется. И вот! При беде куда он бежит? к Швигу? к пьяницам в кабак? К храму он бежит. Хотя, и Макс ему помог. Ой, разводит Бог знает что, мутит чистую воду на пустом месте! Поднявшись на отнявшиеся ноги, полностью прочувствовав всё онемение своей пятой, вместе с картиной он всё также поплёлся на вокзал. Предполагая, что будет даже к двум, а не к шести.

***

Наташа со всей лихой бабьей дури дала ему пощёчину. – Заслуженно. – гордо оторопев, нахмурив брови, уставился он влево. – Какой шесть часов?! – Ну, я даже раньше... Не успев договорить, он получил оплеуху в другую щёку. – Женщина, успокойтесь! Прекратите меня избивать! – загородившись руками, парень отскочил на два шага, – Лучше скажи, где этот англичанин? – А я смотрю, вы прям подружились, – нахохлившись, с издёвкой крякнула та. – Ой, Наташа, не начинай, а? – С отцом и ещё одним они что-то выясняют: не все же дни кутить ночи напролёт. И всё же, где тебя бесы носили? Тебе тут куратор названивал по поводу твоего отсутствия на экзамене. – Не бесы, а поезда, хотя, всё одно. Ничего, пересдам, бог с ними. Помолчав и непонимающе, с каким-то осуждением и при этом сожалением, девушка всмотрелась на брата: – Не понимаю, что с тобой делается. – Жизнь, Наташка, обыкновенная жизнь.

***

Англичанина он в тот день так и не увидел, зато случайно наткнулся на своего деда. Кинул пару фраз, на которые ответили целой тирадой, прожужжав все уши, сначала даже интересно было, но после, когда до него дошло, что тот говорит, абсолютно не замечая происходящее вокруг, как мантру, то тут же стало скучно и как-то гадко от некого голоса внутри, который так и поддакивал утренней догадке об гнильце этого «злата». Потом в институт ездил, ссорился и смеялся, как обычно. А, после, завалившись на квартиру, не раздеваясь и не ужиная, как-то про себя выдохнув, напоследок подумал, что он и право как-то совсем других-то гостей то ли не видел, то ли не замечал, зациклившись на этом англичанине окаянном. Заснул сном без снов, крепким, как голая и метровая стена в его квартире. В доме Гавриил показался к девяти часам утра, точнее в парке перед домом. Уже удачно встретив там Артура. – Ну, Гавриил Ардалионович, вам на решение времени было дано даже больше, чем ночь, – не ходя вокруг да около, сразу начал мужчина, обернувшись на него со всё теми же тростью и шарфом. Всё тот же серьёзный, величественный, неприкосновенный, немного напыщенный англичанин. – И вам здравствуйте. А что моё решение-то? Вы всё так же хотите со мной дружбу водить, аль нет? – А по мне не видно? – выгнув бровь, раздражённо кинул тот. – По вам видно только то, что вы меня убить и сожрать хотите. – С серой, недвижимой и безэмоциональной миной кинул Ганя. – Бог с вами, как вы говорите, – в душах оскорблённо отвернулся тот, – нет, «сожрать» я вас не желаю. – Ну, мой ответ всё такой же: чего бы и не дружить. – Вот и решили, – снова как-то странно улыбнулся тот, только уже более хищно и решительно. – Нет, нет, нет, – нахмурив брови и округлив глаза, отшатнулся от него Ганя, чуть ли не крестясь, очень сильно подивив этим мужчину. Он просто воспользовался случаем напомнить о вчерашнем, – Договорённость, без которой никак: вы более никогда не будете вести со мной себя так, как вчера. Не терзайте душу мою, скажите, что вы вчера пригубили выше вашего. – Нда. Я действительно вчера выпил больше дозволенного моим желудком, да и нервами всё-таки был не здоров. Клянусь, больше себе, ежели вам, что более такого не повторится. – Ну слава богу, – выдохнул парень, обратно подойдя к англичанину. – Ну, привыкайте, что я постоянно опасно для собственного благополучия шучу. Дурно, глупо, пошло, но шучу. Да и сценки какие-то идиотские устраиваю. – Допустим. Каждый по своему... нелеп. Смотря на это серое и барственное существо, действительно как-то радовался глаз. Помолчав, Гавриил усмехнулся: – Не, вот, ещё брак по расчёту я знаю, но вот дружба... да тем более, чтобы обе стороны были заинтересованы, обе исполняющие стороны! – Нда, – уткнулся тот в шарф. Пропустив паузу, добавил с колкостью: – и кто же вы? – Я? Человек, – серьёзно ответил он. Ганя догадался, что ему в ответ хотят черно́ пошутить про их "семейные роли", но он слишком любит обламывать подобные моменты какой-нибудь серьёзностью и реальностью, вводя в ступор оппонента. И как уж ныне этого не сделать?