Зачем хочу тебя сейчас?

      Ночь такая же холодная и чуждая, как много других до нее.       Россыпь окон напротив собственного черная, под стать небу, и лишь кое-где поблескивают за стеклами и занавесками пятна света, точно звездочки, совсем иногда мигающие в чернильной гуще заволокших небо облаков. Они же, облака, по темноте совсем незаметные и тихие, знай себе кутаются угрюмо под фраком ночи, не оставляя и седеющего тумана, и прихватывают рассеянные звезды, изредка упуская несколько по оплошности, да и такие они блеклые и больные, что, кажется, вот-вот потухнут, легко их не заметить. Упустить легко. Потерять. А им только на радость так теряться.       Антон полюбил гармонию этих ночей. Полюбил, исподтишка подглядывая за ними из окна, уже тогда опьяненный оттенками мрака, но истинное его искусство познал, лишь вдохнув аромат тьмы, так нелепо дрожа в тонкой ткани мятой ночной рубашки и полосках домашних тапочек. Тогда ему казалось, что это кусает не холод, натравленный ветром и тревожными облаками, нет — для него тогдашнего существовали единственно мурашки и чувства, так контрастно пылающие на фоне тоскливого мира. Да, в тот момент небольшая его улочка казалась сравнимой с миром. Тогда, в целом, много чего казалось, и ночь была так чиста и неприкосновенна, что даже дышать Антон старался осторожно, притаившись, боясь ее спугнуть и больше не словить никогда.       Нынешний он бы с печальной усмешкой прошептал, что зря боялся.       Притяжение облаков-невидимок, ворующих звезды, влекло неимоверно и неистово, так и привязав себя к юноше, заставляя из раза в раз видаться с ним на том же месте, отпуская лишь разрисовав кисти фиолетовыми пятнами, пальцы — окунув в синий, а голову и вовсе утяжелить в добрых несколько раз, тогда только Антон уходил, еще немного наблюдая ночь из окна, по старинке, думая, как хорошо, что она есть у него — такая волшебная и таинственная. За ее пеленой он и дней не замечал, ожидая только милую свою подругу.       А однажды он к ней не вышел. Не знал, ждала ли та его, нет, все равно было — он был далеко. там, где никто не смог бы его поймать, — ах, поглядите на этого наивного мальчика! Он надеялся провести саму госпожу ночь! Так бесстыдно променял ее, и так неосторожно, отправившись то ли в бар, то ли в клуб, а может, куда еще, он сам-то не помнил, и его было не в чем винить, да никто и не винил. Ночь только тихо готовила месть, наблюдая за похотливыми его затеями, о которых он бы, может, и не вспомнил без ее помощи.       И сейчас он совершенно одинок. Сейчас от того романтика, укутанного нежной атмосферой чернильного времени, не осталось ничего. Сейчас он больше не верит в ночь, она осталась всего лишь пережитком дня и разлитой по небу краской. Волшебство закончилось.       Все произошло так быстро, случайно так. Пьяная встреча со старым знакомым, забытые дурманом часы, разговоры — Антон их не помнил, но они точно должны были присутствовать, так ведь? Он не старался сохранить в памяти хоть малейшие отрывки, уже тогда остатками сознания понимая, что о них лучше никогда не вспомнить, запереть далеко-далеко, по крайней мере, до другой такой же встречи, когда будет все равно, но — не вышло. Тяжелая голова предательски подсвечивала злополучное утро, встреченное в чужой постели, плывущую комнату и единственного четкого среди всего Арсения, так же безлико глядящего в стену, взъерошенного и уставшего, но пугающе привлекательного, а потому одиноко блуждающего в памяти Шастуна, будучи единственным, что осталось с той ночи не дымом и не пятном.       Попов остался колющейся щетиной и пронзительным голубым взглядом, до того ясным и глубоким, что можно было убивать людей, наблюдая, как они задыхаются, не в силах отвести собственных глаз от тех невообразимо красивых, остался грациозными пальцами по дрожащему телу, рваными вздохами и сухими губами, скомканной, неправильной нежностью и броским «я позвоню» на прощание. А чем для него был Антон — неясно, видно, даже ему самому, ибо звонить он не торопился, так бестактно бросив юношу в потоки протрезвевшего сознания.       Ему там не нравилось. Вопиюще. И он сбегал — к безобидным, казалось бы, бокалам вина у тусклого светильника, сигаретному дыму, оглушающей музыке и горячей воде, надеясь спрятаться от себя самого, и иногда почти успешно, но ни разу не ощущая того, что ожидал, а ожидал он хотя бы секундный глоток воздуха в виде, как ни отвратительно, Арсения.       Сейчас Антон усмехается, заменив ночной, некогда манящий аромат, никотином. Усмехается своему ребячеству и своей наивности, потому что Попов, будь он неладен, позвонил, как это бывает, в самый неподходящий момент, но Антону не хватило сил признаться, что тот опоздал, а может, ума не хватило, или все заслонила пелена неизвестности происходящего — черт его знает. Надеялся ли он действительно, что на этот раз все точно произойдет по-другому, как десятки раз до, или уже научился осознавать мысли наперед, Шастун сам не знал, знал только, что его ждут. Так же, как других таких же наивных и безбожно глупых, позволяющих Попову вертеть собой, как вздумается, но Антон то точно не такой — нет-нет, что вы! У них все иначе, у них все будет, все, безусловно, будет, нужно только подождать!..       Знай он, чего в итоге дождется, быть может, давно бы уже забыл аристократичные черты лица и холодные руки.       Теперь уже слишком поздно, да так, что ничего не помогает спрятаться, и даже под неистово огромными дозами алкоголя, мерзкого, но приевшегося, укутанный в облако дыма, готовое вот-вот сорваться, унеся его к покрытым плащом темноты звездам, где он бы, такой же потерянный, затаился навсегда, где бы он ни был и что бы ни делал, в мыслях прочно засел он. Парень, нет, мужчина, графскую ухмылку которого Антону доводилось лицезреть достаточно часто, чтобы стать от нее наркотически зависимым, каждый раз наблюдая, как искривленные в ухмылке этой губы бродили по телу, открывая его снова и снова, пока Шастун медленно умирал. Не от вина и завтраков сигаретами, а от этих губ, от рук и ловких пальцев, мощного тела и сражающего взгляда, от невозможности зайти дальше, чем уже, и пожирающей изнутри тоски.       Потому что он любил. Стыдно, рвано, причудливо и нелепо, как совсем юный мальчик, но — любил, не пылающее тело и отточенные движения, а бархатный шепот и океан голубых глаз, любил замечать, о чем Арсений говорит и что любит сам, как чудно и небрежно приоткрывает губы, мечтая коснуться их своими, ощутив тепло, по-настоящему адресованное ему, любил видеть Попова сонным и таким домашним, и ловил каждую секундную долю нежности, обреченно теша себя фантазиями о том, что она не наигранная. Он видел и фантазировал, яростно мечтая попасть в тот мир, где они вдвоем — вместе! — будут действительно счастливы, сам себя уничтожая каждым мгновеньем таких воображений.       Попов был и оставался его тайной и горечью. Уж сколько раз Антон утопал в безысходности, заставляющей нездорово бледные щеки обжигаться огненным потоком слез, за которые он бы себя очень корил, останься на это хоть немного сил, как часто клялся корявому отражению в зеркале перестать и, наконец, остепениться, так же часто проваливаясь с грохотом в бездну одиночества, которое окружало так давно, что заменяло стены, а сейчас схлопнулось, сдавив хрупкое тело до невозможного.       Сейчас же… Ничего. Действительно ничего. Он перестал бороться, перестал сопротивляться и стараться дышать, это единственное, что осталось, выбора не было, да и будь он — так намного легче. Виновник сего действа так ничего и не заметил — он вообще редко замечал что-либо, связанное с Шастуном, и его самого не заметить мог, ибо тот был только игрушкой, причем не той, дорогой и красивой, а старой, истерзанной, пыльной и ненужной, стоящей где-то в углу только потому что «выбросить жалко».       Забившийся в легкие дым шелестит о том, что лучше быть выброшенным, чем таким жалким и отвратительным. Как будто Антон сам не понимает. Не испытывает, как будто, к бесхребетному себе презрения и не думает ночами о том, как разрушил себя сам откровенно пошлой и идиотской любовью.       Страшно. Тихо. Холодно. Больно. Он разбит и одинок, страдальчески ищущий покоя. Он повзрослевший и потерянный. Глупый. Переполненный ненавистью к тому, кто нежно мечтает о чувствах, и задыхающийся в любви к тому, кто достоин презрения.       Антон затягивается последний раз перед тем, как уйти, отпускает окурок в полет с высоты балкона и скрывается за скрипом двери.       А ночь такая же холодная и чуждая, как много других до нее.