Преданное сердце не бьётся

      Горло скрежещет когтистым криком, бьющимся, пульсирующим, грозящим вырваться в безмолвную залу испуганным вороном и погибнуть в сей же миг, на взлёте. Колени предательски подгибаются, грозясь новым падением, но Дмитрий приказывает себе стоять смирно и прямо, как его учили. Вопреки боли, вопреки свинцовому небесному своду на безвольно опущенных плечах. Стоять и смотреть. Не сметь малодушно отводить взгляд. Не сметь плакать и кричать. Даже если душа обезумевшим зверем отчаянно рвётся наружу, ломая вздымающуюся грудную клетку, где больше нет сердца.       У Петра такое тихое выражение лица. Впервые за долгое время тёмные соболиные брови не нахмурены, а губы не сжаты в сухую линию. Он словно спит, так подумает кто угодно, но не Дмитрий, слишком хорошо знающий: сон у Петра Басманова беспокойный, мечущийся, сминающий простыни, разрушающийся от самого легкого прикосновения. А сейчас какие-то люди тормошат его, точно тряпичную куклу, поднимают руки, пытаясь надеть чистую рубашку. И от их прикосновений, слишком нерасторопных и грубых, вздрагивает не Пётр, а Дмитрий.       — Вы можете быть к нему бережнее? — злобно рычит молодой царь, и от его сатанинского выражения лица слуги бледнеют до цвета погребального саванна. Теперь уже никто не сомневается, что Дмитрий — сын Иоанна Грозного. Вздернутые на виселицах Шуйский с остальными заговорщиками — лучшее доказательство монаршей крови. Они хотели этого. Они так долго ждали грозы и грома, так пусть вкусят их сполна.       Нежная ладонь осторожно ложится на плечо Дмитрия, и он резко оборачивается. Он весь скопление боли и ненависти, он натянутая тетива, готовая в любой миг выпустит новые смертоносные стрелы. И Марина в душе почти боится его, этого страшного чужака под личиной её любимого, но продолжает стоять безмолвно за его спиной поддержкой и опорой. Тонкая, как ивовая тростинка, и такая же несломимая. Одного взгляда в её светлые серые глаза хватает, чтобы с лица Дмитрия исчез затравленный волчий оскал. Одно касание, и он успокаивается. Пускай и ненадолго.       — Они стараются изо всех сил, мой государь, — тихо говорит Марина, невесомо поглаживая плечо мужа.       — Тогда пусть стараются сверх сил! Если бы не этот человек, с которым они обращаются как с мешком муки, сейчас бы у них царём был Васька Шуйский! Если бы не Пётр…       Голос Дмитрия надламывается тонким льдом под тяжелым ударом судьбы.        — Уйдите все, — сдавленно приказывает Дмитрий, отворачиваясь ото всех. — Вы слышали? Прочь!       Слуги отшатываются назад, точно пред ними вырос огненный столп, и спешат, насколько позволяет приличие, исчезнуть с глаз государя. Грохот двери заглушает топот их бесстыдного бегства. Марина продолжает стоять, словно ничего не слышала. Его приказы никогда не касались её, вольной и величественной, истинно равной варварскому царю. Её ладонь лебяжьим пухом лежит на его окаменевшем плече. Дмитрию нет необходимости смотреть, чтобы увидеть эту ювелирно прекрасную руку с тонкими изнеженными пальцами, не покрытых ни кружевом перчаток, ни драгоценной оправой колец. Он видит её внутренним взором, на темной стороне опущенных век, но видение двоится, искажается, и он на миг, страшный краткий миг, видит и чувствует на другом плече тяжелую грубую руку с выцветшими росчерками шрамов.       «Скорбь по мёртвым не поможет тебе, мой государь. Лучше скорби и волнуйся о живых».       Он прав, он как всегда прав… Да только как можно следовать его совету, если выжили лишь трусы да предатели, а достойнейший из людей спит бездыханным беспробудным сном?       — Пожалуйста, Марина, оставь меня, — Дмитрий отдает все силы, чтобы голос его не дрогнул. — Я хочу попрощаться с ним наедине.       И пускай слова прозвучали бесчувственно, Марина остро слышит затаенное. Сердце её на секунду обмирает. Теперь она понимает, что привиделось ей в собачьем взгляде покойного воеводы. Её рука ещё раз оглаживает каменное плечо мужа, и только тогда Марина уходит. Ей хватает сил не остановиться в дверях и не оглянуться ещё раз на горе, которое будет идти за ними до конца их дней, пока смерть не уровняет их всех с Петром Басмановым. Величайшей жертвой чёрной майской ночи.       Дверь за ней закрывается с тихим отзвуком.       Дмитрий подходит ближе к Петру, медленно, едва волоча ноги. Слуги не успели завершить работу, погребальная рубаха распахнута на могучей груди, обнажая страшный рваный шрам от ножа. Эти поганые выродки пронзил преданное сердце Петра Басманова. Преданное сердце… От слова «преданность». Или «предательство». Дмитрий касается раны. Руки его дрожат. Он весь дрожит.       Холод родного тела обжигает сильнее пламени. Запекшаяся кровь крошится на кончиках пальцев. И крик боли вырывается из горла, вспарывает голосовые связки, рвёт губы. Дмитрий падает на колени, расшибает их, бьет кулаками об пол. Он не слышит своего голоса. Он не слышит ничего. Сквозь мутную пелену слёз он видит лишь безмятежное лицо Петра, и от этого вида хочется вырвать себе глаза.        Через несколько часов Петра заберёт земля, и от первого царского воеводы останется только могила да память. Он заслуживает большего. Он, его Пётр, его верный друг, его… Дмитрий сглатывает скорбь, и рыдания с новой силой бьют в голову. Он скулит и целует безжизненную руку, как величайшую святыню во всём чудовищном Божьем мире.        Его последние слова, краткие и страшные, как вся его жизнь: «Спасайся, а я умру за тебя».        Его последний поцелуй, будто порыв степного ветра: сухой и скорый. Он не обернулся, прежде чем выйти в объятия смерти, и Дмитрий не знает его последний взгляд.       Эти чёрные глаза больше не увидят его. Эти тяжелые руки не заключат его в объятия. Эти губы не дадут тепла его губам. Это сердце не станет вновь живым, оно навеки останется преданным.       Царь Дмитрий Первый жалеет, что не лежит мёртвым рядом с Петром Басмановым.