особый вид печали

you can get addicted to a certain kind of sadness

      — Что скажете? Подходят вам такие условия?       Фукудзава слушает, но совершенно не вдумывается в смысл сказанного, больше занятый оценкой голоса собеседника. Невыразительные интонации выдают усталость, легкая хрипота — больное горло. Наверное, оттого Мори так усердно кутается в свое извечное пальто, оттого чашка с горячим чаем так быстро опустела. Фукудзава ловит взглядом каждое изменение, каждую черточку на бледном лице напротив. Ему кажется, что бороздки морщин в уголках пурпурных глаз стали чуть более явными с их последней встречи. Неудивительно: жизнь руководителя такой крупной организации, как портовая мафия, тяжела, а видятся они теперь редко. Не в пример тому, как было прежде. Фукудзава смыкает веки, погружаясь в воспоминания о былых днях.       Прежде… всего какой-то десяток лет назад они виделись каждый день. Собственно говоря, проще было бы перечислить моменты, когда они находились порознь. Мори был обычным доктором — если так можно было сказать о том, кто осуществлял свою деятельность нелегально, — Фукудзава выполнял обязанности его телохранителя. Комнатка, в которой они частенько коротали время, не шла ни в какое сравнение с тем залом для переговоров, где встречались теперь. Бесконечная картотека, втиснутый между двух стеллажей стол, на котором чудесным образом уживались секретные документы, врачебные принадлежности и грязная кружка с вечно недопитым кофе.       Когда Мори не был занят зашиванием ран и перевязкой разбитых голов, он неустанно корпел над своими драгоценными бумажками. Одному Бисямон-тэну известно, чем занимался доктор, просиживая за столом долгие часы. Фукудзаву этот вопрос тогда волновал мало. По своему обыкновению, он молча устраивался на кушетке, что каким-то немыслимым образом умещалась между шкафом и дверью, и просто наблюдал. Иногда Мори был так тих и неподвижен, что Фукудзава, к своему стыду, умудрялся задремать. Он мог лишь надеяться, что эта маленькая слабость оставалась незамеченной.       Так или иначе, сам он становился свидетелем чужого сна куда чаще. Утомленный работой, Мори частенько засыпал прямо так, за столом, устроив голову на сложенных руках. Оба знали, что по пробуждении у него обязательно будут болеть спина и шея. Но доктор продолжал игнорировать существование нормальной постели, а Фукудзава неизменно укрывал его пледом.       Свойственный Мори трудоголизм достигал нечеловеческих масштабов. Фукудзава частенько сомневался в том, что перед ним настоящий человек, а не робот. Иллюзия рассеивалась, когда «робот» сваливался с температурой и превращался в капризного ребенка, отвергающего горечь лекарств и постельный режим. Эта черта характера сбивала с толку, но Фукудзава смиренно отыгрывал роль строгого взрослого, лишь бы поставить доктора на ноги.       Простуженный Мори был невыносим, но Мори здоровый мало в чем ему уступал. Как часто он позволял себе прикасаться к чужому лицу и волосам, а потом сам держался на расстоянии. Как часто язвил с видом абсолютно довольного своей жизнью человека. Как расстраивался, если Фукудзава не шел на провокацию и игнорировал его подначивания. Мечнику всегда казалось странно-привлекательным сочетание этой дурашливой веселости и профессиональной жесткости, неряшливости в быту и абсолютной точности в работе. Разумеется, он никогда бы не признался в этом самому Мори, но доктор был из тех, кто мастерски читал других людей по глазам. Фукудзава допускал мысль — и она ему очень не нравилась, — что доктор видел куда больше, чем ему самому хотелось бы показывать.       Понять, когда у Мори хорошее настроение, было легко — он начинал вредничать забавы ради.       — Фукудзава-сан, какой бы вы выбрали? — спрашивал доктор, по очереди прикладывая к воротнику рубашки два галстука, черный и синий в тонкую полоску.       Телохранитель никогда не считал себя сведущим в моде, ему это было неинтересно. И все же его мнением интересовались, а значит, он не мог промолчать.       — Черный, — немного поразмыслив, отвечал он.       Мори удовлетворенно кивал… и повязывал на шею полосатый галстук, который абсолютно не сочетался с его рубашкой. В самом деле было не столь важно, как Фукудзава ответит, доктор всегда выбирал противоположный вариант, наслаждаясь непониманием на чужом лице.       — Ты любишь этот город? — как-то раз спросил Фукудзава.       Они отсиживались на крыше какого-то жилого дома после продолжительной погони. Перед ними расстилалась панорама города, яркого даже ночью: подсвеченные магистрали, мигающие вывески магазинов, голубой телевизионный свет в окнах. У Мори в руке тлела уже третья по счету сигарета, ни одну из которых он так и не выкурил. Он перегнулся через перила и небрежно запульнул бычок куда-то в темноту. Искорка на секунду вспыхнула в воздухе, прежде чем раствориться в ночных тенях.       — К чему такие сентиментальные вопросы, Фукудзава-сан? — Мори привалился к перилам, устроил голову на согнутых в локтях руках. — И очевидные. Сам же знаешь ответ.       — Если любишь, почему не встанешь на светлую сторону?       Фукудзава сверлил взглядом чужие плечи, чью худобу не могла скрыть тонкая ткань рубашки. Мори фыркнул.       — Нацумэ-сенсей разъяснил бы тебе кое-что о балансе сил.       — Его здесь нет, как и его теории. Я спрашиваю тебя, — упрямо заявил Фукудзава.       Мори обернулся. В полумраке было не разобрать его черт лица, но Фукудзаве отчего-то показалось, что он слабо улыбнулся.       — Боюсь, на свету мне нет места.       Вновь щелкнула зажигалка. Зажженный кончик сигареты, словно светлячок проплыл по воздуху. Мори наконец сжал сигарету между зубов, но лишь затем, чтобы мгновением позже выдохнуть горький дым Фукудзаве в лицо и со смехом затушить окурок о перила.       — За что? — сквозь кашель возмутился мечник, рассеивая дым ладонью.       — Не люблю, когда ты делаешь такое лицо.       — Какое?       — Как будто смотришь на что-то важное, — бросил Мори, и шелест его голоса был тише шепота сухих осенних листьев.       «Может, потому что это правда что-то важное,» — промелькнуло в мыслях у Фукудзавы. Он и сам не знал, почему не сказал этого вслух. Может, просто не хотел признавать, что возможные последствия пугали его куда больше любых ножей и пуль.       Мори редко пускался в беседы по душам. В целом, создавалось впечатление, что он избегает откровенных разговоров. И даже когда дело доходило до чего-то подобного, отвечал неохотно и старался побыстрее сменить тему. Фукудзава не настаивал — сам был не любитель открывать сердце. И все же… иногда стены, так старательно возводимые обоими, рушились, и внезапно оказывалось, что они не были такими уж неприступными.       — Скажите, доктор, — шептал Фукудзава, — я могу умереть от счастья?       Он был серьезен — сердце в груди билось с такой скоростью и силой, будто грозило вот-вот выпрыгнуть наружу. Мори смешливо фыркнул ему в ухо.       — Не должен, — он отстранился, и в свете настольной лампы его глаза блеснули неестественным красноватым оттенком. — Но, пожалуй, пульс 190 в минуту — немного чересчур.       — Ты что, считаешь?       Вновь усмешка.       — Само собой, Фукудзава-сан. Вы ведь мой любимый объект для исследований.       Он произносит это без издевки, как факт, а затем вновь склоняется к неприкрытой воротом одежды шее.       Наверное, именно тогда сердце Фукудзавы пронзила игла непонятного чувства, горько-сладкого, вяжущего и крайне стойкого. Того, что осталось с ним даже годы спустя. Он не знает, была ли это любовь, но со временем чувство превратилось в глухую боль, что напоминала о себе длинными бессонными ночами.       — Фукудзава-доно? — голос вырывает его из размышлений, и он наконец распахивает глаза. — Неужели я настолько утомил вас своими речами?       Уголок рта босса мафии приподнят в усмешке. От такой кривой улыбки на его щеке появилась маленькая черточка, но лишь с одной стороны. Фукудзава видит его так редко, что малейшие изменения тут же бросаются в глаза.       Их разделяют десяток лет порознь, статус глав противоборствующих сторон, а еще — ореховый стол для переговоров. Когда-то давно, когда все было чуточку проще, столы не были преградой. Когда-то на их лицах не было морщин. Когда-то сердце сходило с ума от близости. Когда-то Мори не прятал руки в перчатки, а сам он беспечно засыпал в чужом присутствии. Когда-то они были чем-то бóльшим друг для друга. Теперь перед Фукудзавой сидел лишь человек, которого он когда-то знал.       Он качает головой и отводит взгляд.       — Нисколько, Мори-доно. Меня все устраивает, но давайте еще раз обсудим последний пункт.