Unfaithful

      На пол с дребезгом летит блюдце, обрамлённое золотистой каёмочкой. Одиннадцатая… Чонвон больше не вздрагивает, а Джей на него больше не смотрит.       Не отлагаемая ранее потребность потоптать февральскую слякоть более не стягивает его виски тугим шнуром. Тусклые фантики от любимых шоколадных конфет тонут в карманах растянутых штанов – Чонвон тонет в осколках посуды и предрассудков.       Он скучно пересчитывает каждый отколовшийся от тарелки кусочек, перенимает на себя горькую печаль бездушной посудины. Сделав шаг назад, он чувствует проколовшую ступню керамическую частичку, но назло своим прихотям остаётся неподвижным.       Желчь Джея переваливает за все возможные рамки – это он улавливает из покосившихся за оконной рамой деревьев, из гомона негодующе скрипящей вытяжки и наступающего на пальцы сквозняка.       Парень раздражённо косит взгляд вниз, там, где ледяные дуновения пускают вдоль мыльной лужи уродливые кораблики. Грузно висящий над ними потолок из крепких слов и приближающийся потоп – Чонвон не чувствует как из левого глаза, с лопнувшим сегодня утром капилляром, текут утраченные на бесплодные мысли силы.       – Чонвон, прекрати.       Он переступает чрез огромный осколок своей души, чтобы отняться взглядом от тяготящего его душу пола. Чонвон глядит на любимого двумя тусклыми разбитыми блюдцами, может, оттого его передёргивает от злобы и кривит. Но Чонвон этого не понимает, принимает за наказание подорванное настроение Джея, несчастно сжимает сухие губы.       Обида таилась в младшем на протяжении нескольких месяцев: откармливалась молчанием и затыкалась единственным поцелуем перед сном. Чонвон наивно ожидал её исчезновения, но она отчего-то толстыми пластами всё облепляла бронхи, теплилась под нутром и в конце концов несла за собой слившуюся с залегающими внутри лёгких шрамами ругань.       Джей поначалу испытывал его медленным и ровным гнётом, а потом подолгу извинялся, бережливо целуя то в нос, то в лохматую макушку.       Всё быстро заминалось, снова становилось неважным и невесомым. Горечь оставалась в нём, тайком черня дух и сознание – Чонвон улыбался, был озарён вспышкой счастья до момента, пока свет не потухал, дыра в районе груди не напоминала о себе, а Джей не растворялся за порогом их маленькой квартиры без слов.       Мало по малу, Чонвон выкладывал из своих недовольств и претензий плотную крепость: он отдалялся от любимого как можно дальше, а потом с дребезгом разбивался о собственные упрёки и громкие обвинения. С дребезгом разбилась и первая тарелка из тех, что они с Джеем, как парочка прилепившихся друг к другу неразлучников, выбирали в малюсеньком магазинчике, в символ их съезда. Затем вторая и третья.       Это продолжалось из раза в раз: Чонвон ругался, лил слёзы, Джей умерял его пыл своим похоронным и громким тоном, соседи упорно долбили по батареям.       – Я волновался… Почему ты опять ушёл, ничего не сказал, даже не позвонил? – Чонвон продолжает верить в силу собственной обиды, во рту пересыхает. – Разве это было так сложно?       Он рассыпается как оловянный солдатик, превратившийся в пепел; как переспевшие и впоследствии сгнившие яблоки из рваного пакета; как одиннадцатое блюдце с золотой каёмочкой, разлетевшееся по полу и задевшее что-то абсолютно тонкое и безвольное в его душе.       Джей молчит, взирает на Чонвона так, словно слова его – очередной сумасбродный каприз, который ему в очередной раз приходится безропотно сносить.       Чонвон грустно переводит взгляд на отсыревший подоконник с кошачьими мисками: озорной Бисквит выпал из окна две недели назад – сил убрать его «пожитки» по тумбам ни у кого из двоих так и не появилось.       – Снова забыл про меня? – слёзно хрипит он. Чонвон не хочет отступать, но всё внутри съеживается и сокращается. Забыл, забил, выкинул из головы, вычеркнул из жизни – бьёт фатально и так невозможно колюще, что пустые формы окружения теряются на фоне внутреннего кровотечения.       Джей взрывается – последствие включенной конфорки и его вспыхнувших нервов. Чонвон лишь вздыхает: он чувствует, что непременно оставил бы горечь при себе, не стал бы заражать пакостью голову любимого, если бы внутри всё не резало и не болело.       – Блять, хватит! Заебал вести себя как ёбаная обиженка! – его ладонь в бешеном порыве бьёт по столешнице. Вилки и ножи прячутся поглубже в цветастый, не вписывающийся в интерьер стакан. – Ты прекрасно знаешь, что когда я не пишу, не звоню, не докладываю, блять, тебе – значит, у меня есть на это причины. Прекрати компостировать мне мозги!       Шаткость в его положении заставляет вновь обратиться к окну: когда однажды с губ Джея сорвётся то самое – возможно, Чонвон сорвётся со скользкого карниза, как похороненный за сквером любимый ушастый. Будь он здесь – спрятался бы подальше под кровать и не вылезал до того момента, пока «сородич», хлюпая носом, не появится в спальне и его не придётся успокаивать, отмахивая длинным хвостом все невзгоды.       Клубы вечернего тумана делаются тяжелей, темней. Джей отпускает прежнюю строгость, но не напряжённо поднятые плечи. Он устало трёт глаза, лоб, а потом уже тянется в верхний шкафчик за банкой из-под рождественского печенья, в которой они держат чай. В потускневших глазах цветёт разочарование: то ли от отсутствия заварки, то ли от исхода всего дня.       Чонвон и сам давно замучен роем тревожных дум, но продолжает уповать на наивный мирок их с Джеем бесконечной любви и гармонии. Идиллия в доме, хранящем когда-то сладость двух сердец, давно достигла конечной точки: дальше следовали только осколки и лужи – мыльные и солёные. Пузырь, огораживающий их от невыносимого, лопнул; чужие губы больше не дарили тепло. Соображения рассудка приняли неприглядные виды.       Сердце просится к нему, сознание – от него. В торжестве грубости оно видит приближение их неминуемой гибели. Естественное стремление оказаться ближе к Джею пресекается сокрушительным: «Бросит». Они застряли в тупике.       Когда-нибудь Джей забудет о Чонвоне, о их бывалом светлом царстве счастья, о шёпотом сказанных друг другу признаниях, цепляющихся друг за друга мизинцах. Мёртвые стены сожрут Чонвона, и Джей никогда о нём больше не вспомнит.       Он сам себе враг, сам себе яд и ад.       Несмотря на душевные увечья он делает шаг вперёд, следом второй. По пути собирает ещё больше осколков, глотает их ещё глубже, охотнее. Оказывается перед лицом неопределенностей и не старается выбраться из их пучин во что бы то ни стало.       В окинутой сумраком комнате Чонвон хватается за шею старшего, пока тот не успел уйти, вновь оставить за собой только шлейф табака и мороза, без отлагательств тянет его к себе. Их бесцеремонно столкнувшиеся губы, соль чонвоновой уязвлённости, смешавшаяся под ногами вода и кровь – изуродованная вечной грызнёй любовь.       Джей кусает за нижнюю губу, Чонвон вбирает в себя всю его грубость. Он раскалывается в существе как двенадцатая и последняя тарелка, оставляет за собой колющий под кожей порошок. Неумышленно взывает любимого следовать за собой.       Их теперь уже не радужная обитель когда-нибудь непременно рухнет. Чонвона поглотит гнёт одиночества, небытие захватит его в стальные кандалы, Джей потеряется в неясных видениях, а синяки пустят чернила к рёбрам и доведут до самых трагических последствий.       Когда-нибудь непременно. А сейчас эмоции бурлят и кипят вместе с ними, гематомы и шрамы расцветают под веками, а трещины временно уступают им своё место в разрушительном урагане чувств.