Клубничная содовая

      — Ты вообще видел о чём они судачат? Какой идиотизм — вот так запросто взять и перемыть кости мёртвому человеку?! — возмущению парня не было предела.        — Ну и что с того? Она ведь уже мертва, какая ей разница кто и что думает? — Аль-Хайтам отбросил челку.        — Как что? Если бы ты умер, тебе было бы приятно? — Кавех почти дымился от возмущения, алые глаза блестели ярче обычного, хотя он и не знал убитую лично.        — Мне было бы мертво. — В принципе, ничего удивительного, Аль-Хайтам был в обычном расположении духа.        — Ладно, пойдём от другого — если бы был мёртв я, ты был бы рад слушать, как меня купают во лжи?        — С чего ты вообще взял, что это ложь, Кавех?       Кавех и сам застопорился на секунду. Та девушка, кем она была? Да, он не был знаком с ней лично, но слышал от других, что она была злосчастной стервой, которая хотела взять всё под свой контроль. И с чего вроде бы открытому по своей сути человеку обнародовать свои думы после смерти? Кавех категорически отказывался принимать факт самоубийства.        — Ты на чьей стороне вообще, Аль-Хайтам? — он взвился разъяренной фурией, но пламя было потушено зеленью изумрудов.        — Ни на чьей. Мне эти распри и всеобщий культ почитания почившей не интересны. И тебе советую, волноваться будешь гораздо меньше. — Аль-Хайтам отсалютовал Кавеху коробкой яблочного сока. В столовой практически никого кроме них не находилось, так что предъявы второго остались без придания огласке.       Кавех лишь устало хмыкнул и откинулся на спинке стула. Яркий свет в столовой слепил глаза, когда они упирались в потолок, но более в помещении школы не было ничего особенного. Кроме, естественно, шушукавшихся учеников.        — Тебе показывали ту записку? — неожиданно для обоих спросил Аль-Хайтам, а потом вперился взглядом в стол. Видимо, не такой уж он и отстраненный, каким хотел казаться.        — Ага. Психолог завалился к нам в середине биологии, когда до меня семимильными шагами начали доходить закономерности наследственности. Не то что мне было её не жаль, но в чём смысл оглашения её предсмертных мыслей? Разве это поможет в будущем сделать что-то в коллективе лучше? Это ведь пустая потеха, о которой все забудут спустя неделю, — Кавех и вправду не понимал, к чему это может привести, кроме десятков сплетен и оправданий.        — И что ты думаешь на этот счёт? — сегодня Аль-Хайтам был подозрительно пытливым.        — А это тебя волнует? — Кавех приподнял правую бровь, поднеся и свой стакан ко рту.       Вишнёвый сок отрезвлял не хуже нашатырного спирта, настолько был кислым. Но он выпил весь даже не поморщившись.        — Меня волнует всё, что связано с тобой.       Стакан замер, отодвинутый от губ. Капля сока стекла по подбородку и капнула на жилетку, когда Кавех замер, не успев слизнуть её.        — Это необычный для тебя интерес, — он смерил Аль-Хайтама подозрительным взглядом. — Но я отвечу. Я думаю, что это идиотский поступок. Не стоит выкладывать скелеты из шкафа уже мертвого человека. — Большой палец нервно гонял кольцо по среднему.       Аль-Хайтам понимающе кивнул, но губы всё же поджал.       И Кавех почувствовал в этом жесте некое волнение.       Сразу после встречи в столовой с Аль-Хайтамом, у которого было абсолютно другое расписание, Кавех отправился на физкультуру. Предмет спорный, ведь и должного внимания на укрепление организма там не уделялось, и спортом они толком не занимались, просто тянулись и бегали.       Сумка висела на плече тяжелым камнем, который в довесок был выпилен под мысли Аль-Хайтама. Какой парадокс случился в его высококлассном разуме? Какой вывод он сделал, и был ли тот верен?       Из дум Кавеха вывела неожиданно пронёссшаяся перед глазами девушка — мокрая с ног до головы. Вода оставляла за ней скользкий след, и Кавех проследил за ним глазами, но когда опомнился — беглянки уже и след простыл.       Кавех махнул рукой и отправился переодеваться. В последнее время в школе творилось чёрт знает что — известие о смерти Хезер Чендлер поразило всех, почти без исключения. Девочки, которые общались с ней, срывали уроки затяжным плачем или потерями сознания, парни, от которых у той не было отбоя, как гласила школьная газета, взрывались динамитом, своей волной задевая всех.       У Кавеха не было особого желания помогать девушке — у той наверняка была толпа подруг, и они все дружно сцепились в единый комок «Хезер-прости-нас».       Вот и славненько.       Но это не был конец и близко.       Следующую волну шока вызвало двойное убийство. Как говорил заголовок — даблшот.       Двух парней нашли голыми в окружении «гомосексуальных» предметов по типу банальных журналов и вызывающей бутылки минеральной воды.       Тут уже Кавеху стало некомфортно.        — Гонения гонениями, но самоубийство? Двойное? — он сидел, не моргая, губы почти полностью высохли от беспрерывных рассуждений вслух. — Сам посуди: стал бы кто-то, кто скрывал свой секрет, на смертном одре вскрывать его?        — Ну, они вызвали происшествием резонанс. Ты слышал, что родители говорили, давая интервью? — Аль-Хайтам всё ещё оставался серьезным до крайности, хотя левая рука мяла рукав водолазки.        — Мы гордимся нашими сыновьями-геями, мы любим наших сыновей-геев, любите геев, будте геями и бла-бла-бла, — он выдохнул это всё сразу, замахав ладонью. — Ты, имея столько знаний и пищи для размышлений, всё ещё не понял, что эти атрибуты там оставил кто-то другой? Возьмём наш пример. Сколько раз в неделю ты пьешь минеральную воду? — Кавех бегал глазами по лицу напротив, но вышел из-за стола и встал рядом с Хайтамом.        — Ноль. — Без промедлений ответил тот, сместив фокус на парня, который прошел рядом, не обернувшись.        — Я тоже. Но что такое? — Кавех резко схватил Аль-Хайтама за подбородок, насильно повернул голову и почти врезался в него губами так, что зубы стукнулись друг о друга.       Аль-Хайтам лишь ошалело распахнул глаза, не решившись схватить Кавеха за шею, чтобы притянуть ближе, или за плечо, чтобы оттолкнуть, поэтому рука осталась висеть в воздухе, истерически покачиваясь из стороны в сторону. Но Кавех и сам быстро отлип, мазнув языком по мягким губам.       — Вау, мы любим друг друга и не хлещем минералку сотнями кубов. Неожиданно, правда? Всё это брехня, просто гиперболизированная попытка свести всё к самоубийству. Их обоих убили.       Сначала Аль-Хайтам молча сидел и пялился на грудь Кавеха, пока у самого вверх по шее бежал румянец, но, когда заметил, что слово отдано ему, кашлянул в кулак.        — Даже если и так, то я всё ещё не советую тебе в это лезть. Чем чёрт не шутит, может и нас с тобой наградят клеймом минеральных рыб.       Попытка разрядить обстановку изо рта Аль-Хайтама звучала по-идиотски, но худо-бедно он смог усмирить разыгравшийся пыл Кавеха. Того словно током ударило после его слов.        — Ты серьезно? — он поднял прищуренные глаза к изумрудным, глядя так, будто готов был обернуть в пепел всё, что попадёт в поле зрения. — Это не смешно, Аль-Хайтам. Люди умирают. Не шути так.       Тот сначала замер буквально на пару секунд, но потом моргнул и склонил голову в покаянии.        — Извини. Правда, прости, Кавех. Я не подумал. — И, Боже, он никогда не слышал голоса печальнее. — К тому же, я тоже думаю, что это было не просто самоубийство. Я слышал своими собственными ушами, как один из них признавался в любви к девушке. Опять же, на нашем примере. Ты бы стал звать встречаться девушку, будучи геем?        — Определенно нет, — Кавех поджал губы и опёрся на спинку стула, которая в этот раз упиралась ему в грудь.        — И я о том же, — Аль-Хайтам покачал головой и потёр нос пальцем. — В любом случае, это была «потеря для всего человечества». Просто театр теневых актеров, которые не снимают масок. Но в кои-то веки им придётся оголить лица.       Спустя всего пару дней статьи пестрели новой сенсацией: «Волна суицидальных наклонностей у учащихся школ, живее проверяйте своих детей на подверженность трендам!»       Кавех чувствовал, как при каждом взгляде на буквы, из которых складывалось слово «суицид», у него подкашивались ноги, а горло начинала сжимать ледяная рука паники. Он никогда в жизни не чувствовал себя более погано, даже после развода родителей.       Когда он лежал у Аль-Хайтама на груди, тот читал книгу, а из телевизора в гостиной снова донесся репортаж о попытке самоубийства девушки Марты, которая бросилась под машину, но выжила. Кавех просто не выдержал, вскочил и, гулко топая, побежал на первый этаж.       Чёрт знает, кто додумался оставить телевизор включенным на таком канале, когда по Кавеху невозможно было не заметить взвинченное состояние. От волнения он чуть не упал, когда ладонь впечаталась в панель с кнопками.       Только когда Кавех почти свалился за стол, он заметил, что его всего било мелкой дрожью. По правде сказать, он ощущал это гадкое чувство уже достаточно продолжительное время, всю ту неделю, за которую произошло четыре «суицида». Но теперь эта тревога просто вышла за рамки, лезла изо всех щелей.       Покрасневшие глаза забегали по комнате, попытавшись за что-то уцепиться: вот магниты на холодильнике, но отсюда он не мог разглядеть изображение, зелёное полотенце на дверце плиты, один раз он почти подпалил его, когда готовил лазанью, мама Аль-Хайтама тогда только посмеялась на кучу извинений, машины ездили за окном.       А вот босые ноги шлёпали по деревянной поверхности. Шлёп-шлёп.       Шлёп. Шлёп. Шлёп. Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп.       А потом он услышал кроткий вздох и ощутил на себе горячие руки.       Первичное желание вырваться сжалось в немощный комок и было забито ударами всполошенного сердца, когда пальцы сжали затылок, вжав лицо в мягкую ткань флисовой рубашки для сна.        — Ш-ш-ш, спокойно. — Тихий голос еле доходил до мозга, чуть менее удачно, чем набатный бой сердца.       Кавех резко вскинул трясущиеся руки, но не для того, чтобы отстраниться. Он обернул их вокруг чужой талии и притянул ближе, постаравшись накрыть разум приятным теплом, а не промозглым холодом переживаний.        — Давай, Кавех. Может, расскажешь мне про кружок искусств, который собираются открывать? Вроде, его обещали объединить с книжным, это может помочь юным дарованиям с вдохновением. Возможно, ты захочешь стать организатором? — Аль-Хайтам говорил тихо. Оперевшись на тактильный контакт, он шарил пальцами по выступам плеч. Руки тёрли грудь, скрытую только неплотной майкой, горячее дыхание обжигало кожу на правом ухе. — Я слышал, туда собирается прийти гурьба талантливых ребят.       И как же Кавех был ему благодарен.       Разнообразие слов заставляло отвлечься от тревожных мыслей, что пускали сердце ходуном, а голову кругом, мозг был обязан сосредоточиться на речи, ведь говорил Аль-Хайтам. Как он мог его не послушать?        — Я… — слова прозвучали неожиданно хрипло, Кавех почти выхаркивал их, сбившихся в ком. — Не думаю, что мне стоит. — Он опёрся лбом о плечо. На спину сразу же легла нежно поглаживающая рука. — Не настолько я искусен в этом. К тому же, я совсем не умею преподавать.        — Знаю это на своём горьком опыте, — хохотнул Аль-Хайтам. Но Кавех слышал в этом смехе что-то ненастоящее. — Помнишь же? Я так и не понял, как решать те системы, только появилась идея купить шумоподавляющие наушники.        — Эй! — Кавех пихнул его в бок, нахмурив брови. — Это делается очень просто, ты просто глубококоренной пень, незнание которого выкорчевать стоит дороже собственной жизни!       Кавех знал, зачем Аль-Хайтам завёл эту тему. Он хотел увести его в противоположном направлении от тех мыслей, что были минутами ранее, когда он кинулся на первый этаж. И от благодарности ему хотелось расцеловать всё светлое лицо.        — Так ты подписал ту петицию? — Аль-Хайтам чуть отстранился, но рук с плеч не убрал. Заглянул в лицо и поиграл бровями.        — Конечно, — Кавех фыркнул, подавившись улыбкой. — Правда, я не совсем понял, почему именно «Биг Фан» участвует в организации школьных кружков. Не школьный совет ведь…        — Мне, в принципе, без разницы, кто там за старшину. До того момента, пока их возглавляешь ты. Потом уже начнут появляться вопросы. — Аль-Хайтам наигранно нахмурился, отрицательно покачав головой.       А Кавех лишь улыбнулся. Он любил видеть Хайтама таким, но повод, который в обычное время влек за собой сие действие — расстраивал.       Так они и простояли, обнявшись, минут двадцать в гостиной, пока кухонная дверь не открылась, когда мама Аль-Хайтама вернулась домой.       За три дня перед началом каникул был назначен баскетбольный матч. Туда собралась вся школа, коридоры гудели от сотрясавших их голосов, мусорки полнились банками из-под газировки до талого.       Кавех решил сбежать от суеты в столовую, Аль-Хайтам же и вовсе не пожелал являться на такое суетливое мероприятие. Ведь, если бы он захотел, всё равно бы услышал всё из сплетен и газеты.       Перед Кавехом стояла коробка с куриными ножками, которые разрешили приносить в школу только в тот день, и литровый стакан клубничной содовой. Он посмотрел половину матча, выяснил, что их команда сдаёт позиции ещё на начале партии, и покинул этот балет накаченных и высоких парней спустя час. На лбу к тому времени проступил пот от высокой температуры в помещении и громких выкриков толпы, от которых голова теперь гудела в полной тишине кафетерия.       Ещё перед ним был телефон — он ждал звонка от мамы. Она обещала забрать Кавеха после матча, но срок в добрые четыре часа ещё не вышел, так что ему пришлось ждать назначенного времени.       Он ел, думал о каникулах, о планах на них и о времени, которое он сможет провести с Аль-Хайтамом, пока снова не наступит пора нудных профессоров и колоссально огромных докладов.       Всё, лишь бы не думать о смерти. Лишь бы не думать о подстроенных суицидах, как говорила интуиция.       Когда ещё спустя час тупого пялянья в ведёрко, исполосованное кетчупом, на обглоданные ножки и пустой зал, где даже продавщиц не было, Кавех хотел покинуть эту унылую атмосферу и присоединиться к веселью, но, когда подошёл к двери, и потянул ручку на себя, та оказалась запертой.        — Ла-адно, — протянул он. И решил подождать, пока придет кто-то из персонала. Они должны были появиться, ведь оборудование всё ещё работало, да и кухня закрывалась на каникулы.       Кавех вернулся на свой стул.       Так прошло ещё полчаса. Он почти плевал в потолок, дошёл до того, что начал громко петь попсовые песни, понадеявшись, что вой раненой собаки с мотивами популярных артистов кто-то услышит. Ведь нечастое же явление — собака, воющая Бритни Спирс.       От сие увлекательного занятия Кавеха отвлёк гудок складного телефона, оповестивший о звонке.       Кавех кинулся к нему, чтобы рассказать маме о том, что его заперли в кафетерии и упёрлись на матч, но когда глаза вытянули из мигающего дисплея буквы, его сердце на секунду дрогнуло.       Это был Аль-Хайтам. Аль-Хайтам, который никогда не звонит, предпочитая гудящему голосу реальное общение.        — Да? — Кавех поднял звонок одной кнопкой, прижав трубку к уху. Почему-то он готовился к чему-то ужасному.        — Кавех? Это ты? С тобой всё в порядке? — на него сразу свалился ворох вопросов. Аль-Хайтам звучал до крайности взволнованно, будто случилось что-то из ряда вон выходящее.       И оно случилось.        — Абсолютно. Я отошёл в кафетерий, но меня здесь закрыли. Ты что, искал меня? — Кавех начал мерить шагами ширину зала. — Заодно попроси, пожалуйста, ключи у охранника. Я битый час уже пялюсь в стену.       По ту сторону телефона послышался облегченный вздох.        — Пожалуйста, Кавех, оставайся на месте. Не смей выходить, и ни за что не пускай никого в кафетерий. Ты понимаешь меня? — а вот это уже было странно.        — О чем ты, Хайтам? Что за идиотские шуточки, я же говорил тебе так не делать, — Кавех сделал свой голос настолько жестким, насколько мог. Богом поклялся, что пришибёт Аль-Хайтама, если это дурацкий прикол.       Но втайне надеялся, что это именно он.        — Кавех… — голос в трубке был сбивчивым. — Я не шучу, послушай меня, пожалуйста. Это ради твоей же безопасности.        — Какой к дьяволу безопасности, Аль-Хайтам?! Что ты мелешь? Если сейчас же не ответишь, обещаю, я выйду и сам всё выясню, даже если мне придётся вышибить окно!       Наверное, Кавех сам не понимал, как на него влияет волнение всегда спокойного, как удав, Аль-Хайтама. В тысячекратном размере больше, чем новости по телевизору или крики школьников.        — Кавех, послушай меня. — Речь на секунду прервалась глубоким вздохом. — Я только что видел, как какой-то парень занёс в школу бомбу. Не знаю, где он её разместил и одна ли она, но, пожалуйста, не выходи из запертого помещения и никого не впускай. Ты понял? — Аль-Хайтам ждал ответа.       И Кавех был бы рад его дать, но язык просто онемел.       Только в тот момент он понял, что переоценил свои навыки и физическую подготовку, потому что окна были слишком высоко и, кроме как стулом, он ничем бы их не выбил. А если и выбил бы, то что дальше? Искалечить себя о стекло, при этом чёрт его знает, не подорвёт ли его вместе со зданием.       Отличный план, без единого косяка.        — Кавех, скажи. Скажи, что ты меня понял! — за хаотичными рассуждениями и мыслями Кавех только сейчас заметил, что Аль-Хайтам почти кричал в трубку.        — Я понял, Хайтам. — Отрывисто произнёс он. — Пожалуйста, оповести кого-то, не нужно ждать меня под окнами или дверьми, всё равно ничего не выйдет, если нас всех подкинет на воздух.       С того конца послышался только обрывистый хрип, будто Аль-Хайтам был категорически против такой идеи, но не мог не послушать Кавеха.        — Я ведь старший, забыл? А ну пошёл, говорю. — Кавех натужно хохотнул в телефон, но попытка была плохой, на том конце трубки Аль-Хайтам покрылся холодным потом. — Пожалуйста, Хайтам. Найди полицию, они помогут. И знай, я тебя люблю.       Только до него донеслось зарождение слова, как Кавех сбросил трубку, нажав на кнопку. У Аль-Хайтама сейчас была более важная задача, чем болтовня по телефону. На его плечах лежало спасение всей школы.       А тот гадёныш выбрал правильный день, когда даже самые ярые прогульщики были отмечены значком «присутствует».       Тревога Кавеха была не напрасна, он доверился интуиции и уставшему мозгу, а теперь остался в относительной безопасности. Он был полностью уверен, что одна бомба была на стадионе, если он не весь кишел ими.       Но тревога росла в исполинских масштабах, пока время текло. А текло оно медленно, тянулось по-сволочному.       Сначала Кавех просто сидел на месте, разглядывая свои ладони и одежду. Когда форма перестала держать на себе фокус внимания, он походил по залу, повалялся на чистых столах и мысленно извинился перед уборщиками. Потом, когда положение начало припекать, Кавех всё же попытался влезть на окно, но оно было на высоте в полтора его роста.       Отчаянная драка с дверным замком тоже не увенчалась успехом, и привела лишь к сбитым в кровь костяшкам и ноющей боли в плече.       Ощутив, как кишки скрутило в комок, Кавех сполз по стене.       Сполз, уставился в потолок, а потом треснул затылком о стену.       Раз, второй, третий, четвёртый.       Бах-бах-бах-бах-бах-бах-бах!       Только когда перед глазами начало темнеть вкупе с цветными кругами, Кавех опустил подбородок на грудь, поджав ноги.        — Я не хочу умирать. Не хочу сдохнуть жалкой смертью из-за тупоголового подонка! — прорычал он в колени, скользнув ладонью по затылку. Тот неприятно кольнуло, и след крови отпечатался на пальцах.       Через любое время, какое только взбредёт в больную до мозжечка голову, это здание взлетит к облакам. Кавех надеялся, что Аль-Хайтам не сможет найти его истерзанное тело, если то, конечно, не разлетится на куски.       Когда трясущиеся пальцы нащупали отрезвляющий холод корпуса мобильника, Кавех замахнулся и швырнул его в стену напротив.       Одна слеза стекла по щеке.       Он не знал, потерял ли сознание или попросту уснул, но когда пришёл в себя, раздался громкий взрыв.       Сердце кольнуло от осознания того, что существовало ещё множество вещей, которых он не сказал Аль-Хайтаму.       Например, что хочет завести собаку, несмотря на аллергию на них. Что хочет собственный дом где-то в удалённом уголке мира, чтобы никто не докучал. Не рассказал о своей мечте и о том, что собирался подарить маме на день рождения. О том, что у него было готово кольцо ко дню Святого Валентина, невзирая на запреты подобных браков.       Не сказал и в сотой мере того, насколько его любит.       Так что, когда дверь кафетерия оказалось распахнута, а на входе появилось ещё больше побледневшее лицо с родными изумрудными глазами, Кавех просто не выдержал.       С губ слетел первый всхлип, потом второй.       А потом эту бешеную волну не смог остановить даже искренний смех облегчения от того, что всё закончилось, искренний мольбы перестать его слюнявить и нежные, но крепкие объятия.       Но после поцелуя в лоб, Кавех всё же смог выдавить:        — Я чертовски сильно тебя люблю.       И зашелся в новом рыдании.