Что в имени тебе моём?

— Ромео! Постыдись, Создателя ради! Червовый король отстранился от уха своего валета, в которое шептал слова любви, плавно переходящие в напоминания того, что было прошлой ночью. Когда блондин пихает его в плечо ладонью, кареглазый тихо хихикает. Феликс становится таким милым, когда злится или смущается. Порой седьмой думает, что эмоциональность и гиперактивность четвёртого - не проблема. Ромео любит своё личное солнце таким, какой он есть. Что в имени тебе моём? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальний, Как звук ночной в лесу глухом. Феликс чешет переносицу, продолжая краснеть. Оранжевые глаза бегают, а ладонями валет периодически прикасается к своим щекам, дабы проверить, спал жар или ещё нет. — Да ладно, сладкий. Что я такого сказал? — Ромео совершенно непонимающе хлопает глазами, в которых так и пляшут чёртики, кричащие, что всё-то король знает. — Да ты же только что мне сказал, а сейчас прикидываешься! — Феликс только хочет начать ругаться, но замирает, а после решает играть по правилам короля. — Хм… А давай подумаем, Ромео. Что ты мне сказал? Король слегка покраснел и занервничал. Валет склонил голову набок и подсел ближе. — Я говорил о том, как люблю тебя, Феликс. Ну… И о том, что случилось прошлой ночью, хах, — романтик улыбнулся, обняв своё солнце за талию, придвигаясь ближе и укладывая голову ему на плечо. Феликс двумя руками обнимает поэта, снова смущённо фыркая. — Прав был Куромаку, у тебя стыда нет. — А чего стыдиться? Того, что я говорю о нас с тобой? Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке. Феликс промолчал. Ромео хоть и слишком часто упоминал их совместные ночи, но ведь он так выражал своё восхищение. — Да и мне кажется, тебе это нравится, милый, — король беспечно улыбнулся, поцеловав валета в шею. Феликс хихикнул и крепче обнял старшего по масти, закатив глаза. В Ромео вновь узнавался тот слегка ветреный поэт-романтик. Валет опустил глаза вниз. Они сидели на балконе, на розовом диванчике, прижавшись друг к другу, а жёлтый невольно вспомнил, как ещё пару недель назад кареглазый вытирал кровь с его искусанных губ, практически не сдерживая слёзы, но всё равно стараясь не плакать при своём солнышке. Для четвёртого это был признак, что его король очень переживает. — Хех, ну, может немного нравится, но не больше! — Феликс нервно смеётся. Ромео только шире улыбается в ответ, тянется к лицу младшего по масти и целует в скулу. — А помнишь, как в первый раз ты попросил меня назвать своё имя, если вдруг забудешь его? Феликс вздрогнул и сжал зубы. Он хотел бы не вспоминать то своё состояние, в котором находился, но, как говорил Данте, все проблемы надо проговаривать, как можно чаще с самыми близкими, а не засовывать куда подальше. Ромео же, король Феликса, всегда был проницательным, порой даже слишком. В этом ключе валету повезло с одномастником. — Помню. — А зачем тебе оно? Что в нём? Забытое давно В волненьях новых и мятежных, Твоей душе не даст оно Воспоминаний чистых, нежных. Феликс снова опускает глаза. В порыве чувств и эмоций он мог нести бред и зачастую забывал, о чём говорил, если, конечно, никого не обижал. Но этот момент он запомнил хорошо. Валет не мог объяснить себе, зачем его королю лишний раз напоминать о том, как его зовут. Будто блондин способен забыть то, что знает наизусть с самого своего появления на свет. Он не забудет того, кого полюбил всем сердцем. — Я хотел… Хотел снова услышать своё любимое имя, — четвёртый находит это хорошим оправданием, но по большей части это чистая правда. — Ох, сладкий. Я тебя так люблю… Улыбнёшься? — Король почувствовал, что тает от слов возлюбленного. — Конечно! Я тебя тоже люблю, Ромео! Феликс сразу повеселел и широко заулыбался, как ребёнок, показывая белые зубы. Ромео улыбнулся в ответ, потёрся о сильное плечо и посмотрел в небо. Солнце медленно садилось за горизонт. Смотреть закат в Вероне вдвоём было куда романтичнее, чем сидеть тут одному. Король не любил быть один, в моменты одиночества тёплый воздух казался холодным, а родной красный плащ с белым мехом становился неважным, так же, как и факт того, где он сейчас - на плечах короля, в тронном зале, в его спальне - плевать. Ромео в такие моменты забывал даже про свою корону. Но в день печали, в тишине, Произнеси его тоскуя; Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я. А Феликс продолжал улыбаться. Спустя столько времени самые острые углы их отношений наконец сгладились. Валет крепко обхватил плечи короля, спуская кольцо рук чуть ниже, и напоследок проговаривая имя седьмого в голове. Понимает, что если вдруг ему отшибёт напрочь память, он вспомнит нежный голос, запах розовых кудрей и большие карие глаза, а потом уже имя. Всё потихоньку, медленно, постепенно, так? Валет должен защищать своего короля и биться за него до последнего. Но даже если враги придут на их земли, Феликс будет здесь раньше, чем они успеют причинить боль его королю. Блондин не простит им и царапинки на пальце его любимого. Потому что стоять он будет не за Верону и даже не за Фелицию. Люди не отступаются и воюют за то, что считают правильным, святым, за то, что пытаются уберечь, за то, чему они преданы, во что они верят. И в данном случае воевать надо будет не за себя и свои интересы. Вот и Феликс сражаться будет за то, чем он живёт. Его жизнь - карие глаза и масть червы, больше ничего.