Ах, подростковая влюблённость

Они лениво целуются, сидя перед не зашторенным до конца окном. Поцелуи мягкие но напористые, каждый сражается за право быть лидером, но всё равно не очень активно. Для парней это скорее способ быть ближе, чувствовать друг друга, и понимать что вот он, твой любимый человек рядом. Тебе больше не нужно боятся. Темноволосый вяло отрывается от чужих и уже слегка распухших от долгих поцелуев губ, смотря в столь любимые глаза. –Тебе тут прядь на глаза попала. Говорит Достоевский, аккуратно пальцами, что бы не тревожить, убирает светлую прядь волос что блеснула в тусклом свете настольной лампы. Николай снова тянется за поцелуем и получает ответную реакцию, на этот раз садясь чуть ближе, и это становится первым сигналом. Сейчас поцелуй более прерывистый, более напористый и желанный, интимный. –Федь, ты совсем не умеешь целоваться. –Ты, между прочим, тоже. Лёгкая улыбка на губах первого заставляет задуматься, а действительно ли это реально? Хотя, даже если нет, то такая фантазия или сон, их обоих вполне устраивает. В квартире довольно холодно, снова ведь отопление отключили, но под жаром поцелуя это ощущается слабее. В какой-то момент он не выдерживает. Хочется быть ближе, быть его, обладать им и не прекращать это. Николай перебирается на колени своего партнёра, и снова усмехается. Точно лис. Достоевский на это лишь хмыкает, лишь слегка запрокидывая голову. –Ты не меняешься. Чужая тёплая рука аккуратно ложится на ключицу, кончиками пальцев аккуратно вычерчивая контур выступающей косточки, а со стороны второго слышится тихий вздох, видимо от контрастных ощущений или чувствительности. Тут уже не понятно. Ухмылка. На лицо снова спадает белёсая прядь, а в слабом свете лампы видно подрагивающие ресницы с белыми кончиками. Он готов утонуть в этих винных глазах, окунуться в них с головой и сделать вид будто так всё и было, но увы, это невозможно.. На второй руке, что до этого покоилась на пледе что накинут на диван, чувствуется чужая, такая же тонкая, но холодная, и такая любимая. Она переплетает их пальцы, заставляет стать ещё ближе, хотя казалось бы, куда ещё? Вторая рука поглаживает щеку, и снова он тянется за поцелуем. Он не устанет целовать этого юношу. Юношу, который всем показывает свой образ клоуна и вечного шутника, и только с Фёдором он показывает себя настоящего. Когда они наедине, когда рядом рядом нет надоедливых людишек и парни могут полностью посвятить себя друг другу, зная что могут довериться. Поцелуй влажный и очень смазанный. Будто прикосновение утренней прохлады. Такой же приятный и обволакивающий сознание. Рука Гоголя высвобождается из чужой хватки, медленно забираясь под рукав, а потом ныряя под домашний свитер, мягко оглаживает бока не перетступая через границы дозволенного, а юноша отстраняется, извиняющеся смотрит в глаза на против. Знает ведь, что ему может не понравится. И если ему не позволят, он уберёт руку, и они продолжат поцелуи этого вечера. И ему позволяют. Рука продолжает выводить замысловатые узоры, пока чужая уже нежно поглаживает бёдра, умело задевая чувствительную точку на внутренней их части. Слышится лёгкий полустон, что свидетельствует о том, что Николаю нравится, и Достоевский продолжает, снова целуя его. Они никогда не устанут. Поцелуи прекращаются только минут через 10. Дальше поглаживаний под одеждой у них не зашло, и этого более чем достаточно. Им обоим слишком нравится вот так сидеть, и лениво целоваться пока за окном ходят люди, ездят машины озаряя комнату лучами света от фар. Пока уличные коты мирно спят в найденом укромном и тёплом уголочке, пока их ровесники развлекаются в шумных и душных клубах, пока в городе "кипит жизнь". Эти двое предпочитают отдавать себя друг другу. Через вот такие поцелуи, через разговоры на кухне за чашкой чая ни о чём, за общей тишиной изредка нарушающейся дыханием одного из них. Им этого досточно. Николай слезает с нагретого места, садиться на диван, а потом и вовсе подминает к себе ноги, ложась на чужие колени и сладко протягивая: –Феденька, почитай "Хроники Сирентайи"? Темноволосый на это лишь вздыхает, накрывает свои плечи и ноги Николая пледом, берёт книгу что всегда лежит на столике около дивана, и тихо отвечает: –Хорошо, душа моя.