amour manqué

Когда Невилетт смотрит на нее — такую летящую, такую легкую и невесомую, такую светлую и недостижимо божественную, — он думает, что мог бы полюбить. Где–то в туманном прошлом, что могло бы быть правдой. В прошлом, где не существовало никакого проклятья, где не увидела свет Фурина, где маленькой океаниде не пришлось обманывать лживые небеса. В прошлом, где Фокалорс восседала на троне, ей заслуженном, среди людей, ею созданных, с улыбкой искренней, а не пришитой к губам чужими просьбами–прошениями. Богиня бы смотрела на людей нежно, с искрами восхищенья в зрачках, с отсветами обожания. Богиня бы тонула — не в сожалении — в любви. И Невилетт позволяет себе представить, как влюбляется в нее. В воровку, с силой, по праву ей не принадлежащей. В обманщицу, посмелившую обойти небесный порядок. В фиглярку, которая была готова обманывать во имя жизни своего народа. В преступницу, которая была готова на кражу ради защиты своего народа. В матерь, которая бережно вплетала ручьи–нити первозданного моря в сущности океанид, тоскующих по суше. В Фокалорс, которая от любви не задыхалась — которая любовью дышала. Он представляет мимолетные взгляды, брошенные на нее в оперном театре. Как всезнающая улыбка блестела бы в ее глазах, смеющихся, но не насмешливых. Богиня смотрела на него как на несмышленного юнца, понятного ей, но неясному для самого себя. Невилетт, отчего–то, чувствует лишь тепло и неуверенную, еще совсем не оформившуюся в своей окраске и проявлении радость, вместо смятения и неприязни от чужой снисходительности. Он представляет смех искристый, льющийся из уст журчащим ручьем, блестящем в ее свете. Не тот пустой–наигранный–кричащий–истеричный, которым щедро осыпала Фурина окружающих, безуспешно пытаясь скрыть свое полное страданий и горечи существование. Смех искренний, всегда забавы полный, никогда — кусачий иль насмешливый. Он представляет робкое желание быть ближе, быть рядом и быть для нее. Невилетт думает что он мог бы понять любовь только ради того, чтобы любить ее. Чтобы ласково обвиться не змеей–драконом вокруг шеи, а шелковым касаньем заботы. Чтобы приносить ей чашечку чая во время дел, чтобы аккуратно забирать себе документы с ее стола, чтобы водить по чужой спине после рабочего дня — не вымотаной, лишь уставшей. Чтобы его любви хватило на двоих, ведь Фокалорс — только о людях, и никогда о нем. Когда Невилетт смотрит на нее — такую мудрую, такую напуганную, и в тот же момент умиротворенную, такую свободную, и в то же время заключенную — он думает, что сможет любить. Где–то в быстротечном настоящем, между первым взглядом и последним вздохом обреченной богини. В ласковых глазах, во вселеннской усталости под веками, в облегченном дыхании, в журящем–заботливом «гидро дракон, гидро дракон, не плачь». В нежном смехе, без сожалений, и невесомом прикосновении ладони к щеке, с целью успокоить. Сказать «я в порядке», прежде чем встать под гильотину. И Невилетт позволяет себе представить, как влюбился в нее. Дышит отрывисто и нечасто, брови изламывает в неверии и ужасе–сожалении, чувствует как очи наполняются слезами. Пламенно желает огладить чужие ланиты, стирая невидимые слезы, однако не храбриться зайти дальше чуть поднятой руки. Он глядел–глядел–глядел на нее, не отрывая взгляда от дивной фигуры, и пытался задушить в себе рыдания, прежде дракону неизвестные. Горе еще не случилось, а он уже тоскует по неушедшей богине, по неслучившейся любви. Фокалорс почти летает над полом, возвышенная и эфирная, освещает сцену своим светом — свободой, облегчением, любовью — и Невилетт не позволяет себе прикрыть глаза, даже если ослепляет до слез и кома в горле. Он представляет, как бы она танцевала, находясь в его аккуратных руках прямо сейчас. Представляет, как успевает обнять ее в первый и последний раз. Представляет, как успевает оттащить ее от гильотины, спасая — убивая — богиню. Представляет, как успевает сказать, что полюбил. Когда Невилетт смотрит на нее — такую обреченную, такую субтильную, но сильную, такую полную надежды, — он думает, что смог бы любить. Где–то в небывалом будущем, с выжившей Фокалорс, с людьми, не растворившимися в океане. В сошедшей к ним богине, истинно верной и единственной, которая сможет дать людям ту жизнь, что они заслуживают. Богине, которая каждого фонтейнца покроет слоем своей теплой и тягучей любви, словно из сахарного сиропа, чтобы те покрылись защитной корочкой. Дабы упрятать от Селестии, от гнева божеств, стихийных бедствий и проклятий. Он позволяет себе грезить: долгие разговоры, полные искренности и доверия, оберегающие объятия, в тягостные времена, и ненавязчивая жантильность, неуверенно распускающаяся любовь. Он позволяет себе думать — Фокалорс бы ответила. Она бы поняла, она бы расцвела своей всезнающей улыбкой, она бы потрепала его десницей за щеку и разрешила. Дала бы право на такую дерзкую фривольность — на робкое обожание. И если бы в ответ любви не встретил, но и сопротивления не получил — добродетель богини безгранична — он бы не отступил. Не отпустил, не оставил бы. Пусть Фокалорс будет любить народ, пусть Невилетт будет любить Фокалорс. Его любви было бы достаточно для них обоих — она сравниться только с материнской любовью богини к своим детям. Когда Невилетт смотрит на нее, — такую мертвую, — он думает, что больше не полюбит.