Остаться до утра

никто не обещал остаться до утра

      ٭ ٭ ٭

      Над линией горизонта, там, где скрылся из вида тусклый диск солнца, сгущаются тучи: тяжёлые, кажущиеся почти чёрными на вечернем небе. Если верить всплывшему на дисплее телефона уведомлению, эта синева вот-вот прольётся дождём, превращая землю и мелкую гальку под её ногами в размытую грязь. До гаража — некогда технического помещения на территории заброшенного парка аттракционов — рукой подать. И она прошла уже большую часть пути, но сама не понимает, а зачем? Поддалась какому-то внутреннему порыву, когда вечеринка в расписанном граффити и подсвеченном неоном недострое стала казаться раздражающей. Там, среди пьяных и обдолбанных школьников, которым на каникулах в прибрежном и отрезанном от остального мира городке нечем заняться, она чувствовала себя чужой. Не разделяя всеобщего веселья трудно влиться хотя бы в одну из компашек, даже Меленин, обычно поддерживающий с ней разговоры, сегодня попал под влияние Анжелы, от которой ни на минуту не отрывался. И не то чтобы этот факт огорчал, вовсе нет. Они с Егором не настолько близки. Но показалось правильным уйти, ведь главную потребность — заглушить тревожные и пугающие мысли — на вечеринке удовлетворить не получилось. Только прихватила бутылку вина, уже кем-то открытую и оставленную на импровизированном столе среди прочего алкоголя, а пока шла вдоль морского побережья, утопая ботинками во влажном песке, вспомнила о гараже.       Порывистый ветер, кажется, только усиливается. Он треплет тонкий кашемир её бежевого шарфа, путает состриженные до плеч волосы. Пробирает до мурашек, ведь от этого холода не спасает даже плотное укороченное пальто. Сомкнутые вокруг горлышка зелёной бутылки пальцы покрасневшие, замёрзшие. Девушка их будто даже не чувствует, когда несколько раз громко стучит костяшками в дверь. Прячет в шарф нижнюю часть лица и в ожидании рассматривает мутное окно, изнутри подсвеченное желтоватым светом, благодаря которому на стекле видны старые, запылившиеся разводы — чья-то давняя попытка привести гараж в порядок.       Несколько секунд ничего не происходит. А потом немного затихает музыка, слышится неясный шорох и звук падения чего-то металлического, прежде чем дверь всё-таки распахивается, вынудив отступить в сторону.       Зуев, сжимая в одной руке бутылку пива, собирается что-то сказать незваному гостю, но в замешательстве молчит, увидев на пороге знакомую девушку. Сперва долго бегает взглядом по женскому лицу, а потом, наклонившись, выглядывает наружу, за её плечо, будто проверяя «хвосты».       — Ты одна, что ли? — из-за недавней простуды голос до сих пор с хрипотцой. Свободной рукой Гена упирается в дверной косяк, глотая из тёмного стекла горькую пенящуюся жидкость, и качает головой. — У меня голяк, приходи через пару дней.       Сообразив, о чём он говорит, девушка опускает взгляд. Почему снова ощущение, словно её стыдят? Передавая товар, Зуев каждый раз смотрит так… укоризненно? Будто бы сам не толкает эту дурь. Будто бы сам не является звеном этой грязной цепи. Из-за его неодобрительных взглядов и тонко поджимающихся губ возникают мысли бросить всё, перестать приходить за зип-локами, но… не может. Ей нужны деньги. Пусть и заработанные таким способом.       — Я не за этим… — откашлявшись, кивает ему за плечо. — Можно?       И показывает початую бутылку вина.       Выражение мужского лица остаётся нечитаемым. Не понимая, какие эмоции вызывает в парне её внезапный приход, она готова услышать отказ, когда Гена вдруг зарывается пальцами в тёмные пряди, взъерошив их на затылке, и вздыхает: «Ну, заходи». Однако остаётся на месте, лишь убирает руку с дверного косяка, поэтому девушке приходится протиснуться мимо, задев плечом его грудь.       В гараже, который не продуваем со всех сторон ветром, гораздо теплее, а под стеной стоит старый обогреватель, решётка которого уже накалена докрасна. Первый порыв — подойти ближе и протянуть к нему продрогшие руки, но девушка лишь делает несколько шагов вглубь помещения, слыша, как позади захлопывается дверь.       — Чё тебе дома не сидится-то? А, Полинка? — обогнув её, Гена садится на диван и наблюдает, как девушка стаскивает с шеи шарф. — Ваши же все на берегу.       — Я ушла.       — Понятно.       Хмыкнув, он ничего больше не произносит. Гена словно забывает о её присутствии. Запрокидывает голову, чтобы затылком касаться спинки дивана, и прикрывает глаза. Повисшее молчание не стало неловким только благодаря играющей музыке. Не современной, под которую в недострое отрывается молодежь их небольшого городка, нет, здесь звучит та самая неубиваемая классика русского рока, песни групп, зародившихся ещё в девяностые.       Оглядевшись, девушка замечает старую двухкассетную магнитолу, рядом с ней — стопка музыкальных кассет. Тех самых, которые приходится карандашом перематывать, когда лента с одной катушки перетекает на вторую. Кто-то назвал бы их старьём, но в подвыпившей Полине эти вещи вызывают приступ ностальгии, и она, взглянув на Гену, подходит к потёртому комоду с облупившимся лаком, касаясь пластика магнитолы кончиками пальцев.       Услышав звук девичьих шагов, Зуев нехотя поднимает голову и находит взглядом её фигуру, наблюдая, как Полина перебирает подкассетники с потускневшими обложками. Парень позволяет себе рассматривать Яковлеву, пока та не видит, и в очередной раз убеждается: Полина обычная. Ничем не примечательная. Она не одевается в вызывающие наряды, не прячется за массой косметики. Наверное, будь она из состоятельной семьи, всё обернулось бы иначе, но девчонка живёт с бабушкой и не шикует. В последнее время на неё столько навалилось, что Яковлева, похудев, словно начала таять — черты лица заострились, под глазами залегли тени. И думая о причинах последнего, Гена не уверен, виновна ли в них некачественная тушь, осыпавшаяся с нижних ресниц.       — Можно?       Он встречается взглядами с обернувшейся девушкой, хмурит брови и смотрит то на неё, то на магнитолу, пока не понимает, что Полина хочет поменять кассету.       И отмахивается:       — Делай, что хочешь, Яковлева.       Когда она улыбается, а не просто приподнимает уголки губ в подобии радости, Гена чувствует, что залипает. Никогда не видел её улыбку — искреннюю, как сейчас. Хочется либо зациклить этот момент, либо вызывать такую эмоцию вновь и вновь… И эти мысли сродни выбитой из-под ног почвы. Только вот Зуев по-прежнему сидит на диване, глядя на отвернувшуюся Полину, и не понимает своей реакции, не понимает, почему под рёбрами вдруг так гулко бьётся сердце.       Чтобы выбросить лишние мысли из головы, он большими глотками допивает оставшееся в бутылке пиво и тянется к следующей.       Девушка тоже пьёт, морщась от кисловатого привкуса вина, оседающего на языке, и прислоняется бедром к комоду. Из-за прилившего к щекам жара Полина расстёгивает пальто, а обведя взглядом заставленный всяким хламом гараж, смотрит на Зуева, пока под боком из магнитолы льётся знакомая мелодия.       Услышав, как Яковлева невнятно подпевает словам вокалиста, парень приподнимает бровь.       — Я думал, вы сейчас Скриптонита слушаете или, там, Элджея… Кто ещё популярен?       Под насмешливым взглядом Гены девушка пожимает плечами.       — Папа любил такие песни. Ну, до того как… — произнести «сошёл с ума» не поворачивается язык, поэтому торопливо продолжает: — Мы порой ездили за город. Папа сажал меня на переднее сиденье, а я маленькая, дальше капота ничего не вижу. И на весь салон играли эти песни. И ветер, знаешь, такой тёплый-тёплый… Волосы запутывал вечно, после этих поездок расчесать их — дело нелёгкое. Папа же так и не научился плести косы, отводил к тёте Ларисе, чтобы та по плечи волосы состригала. В школе потом ругались, что без бантиков. Я домой в слезах приходила, и папа вечно повторял, что я красивая, а они там просто завидуют…       От воспоминаний, со временем становящихся всё тусклее, к горлу подступает горький ком. Девушка замолкает, испытывая смущение, вызванное эмоциями, что делают её настолько открытой перед Геной — чужим, по сути, человеком. И Полина прикладывается к бутылке, будто вместе с парой глотков вина пытается затолкать эти неловкость и тоску поглубже в свою душу. Пальцы на горлышке дрожат. Будучи ребёнком, она тяжело переживала гибель отца, думала, что станет легче, когда повзрослеет, но… ничего подобного. В груди по-прежнему болит, как и в тот день, когда обнаружила его на асфальте под окнами многоэтажки.       Со своего места Зуев не видит, действительно ли в глазах Полины появились слёзы, но по её дрогнувшему голосу понимает: девушка близка к этому. Он не знает, как успокаивать плачущих женщин, и, нервничая, выбирает тактику забалтывания, посчитав, что это лучше, чем наблюдать чужую истерику.       — А нас батя всегда пиздил, — Гена упирается локтями в колени и хмыкает. — Бывало, с друзьями «на работе» задерживался. Мамка меня спать отправит, а сама сидит и ждёт его. Батя среди ночи возвращался. Под синькой, естественно. И начинал шпынять её: то ужин, блять, остывший, то мерещится, что она смотрит на него как-то не так. Я от ругани просыпался. Мать, забившись в угол, голову закрывала. Ей стыдно было на работу с синяками на лице ходить. А я же мелкий, сделать толком ничего не мог: по ногам и спине колочу его, а батя как замахнётся… Я однажды в больницу с сотрясением загремел, прикинь?       Глядя на носки своих тёмных ботинок, Зуев не решается посмотреть на Полину. Он с посторонним человеком впервые делится тем, что происходило в семье. Наверное, это неправильно, но Гена предпочитал следовать правилу, которое невольно в нём взрастила мать. Она, замазывая синяки и морщась от боли, повторяла, что сор из избы не выносят. Даже когда из-за многочисленных травм, нанесённых мужем, развилась неизлечимая болезнь, твердила, что его вины нет. Тогда в Гене что-то сломалось. Нет, отца он по-прежнему любит — всё-таки единственный родной человек, — но от этих горьких воспоминаний внутри разгорается злость. Она до того заполняет собой грудную клетку, что становится трудно дышать, и Зуев старается подавить эмоции, чтобы не сорваться на ферму.       Полину терзает вопрос, нужно ли сейчас подойти к Гене. Чужие откровения усиливают в ней чувство жалости уже не только к себе, но и к парню, который до побелевших костяшек сжимает бутылку пива и шумно дышит. Может, он неправильно истолкует попытку поддержать и разозлится ещё больше?       Но Зуев в один миг разрешает её сомнения. Разжав пальцы и поставив бутылку на пол, он поднимается с дивана и с натянутой улыбкой смотрит на Яковлеву, вздрогнувшую от его движения.       — Понесло нас, да? — посмеиваясь и скрывая неловкость, отходит к металлическому шкафу. — Сейчас. Есть тут у меня кое-что. Чё тухнуть, верно? Будем получать этот, как его… эндорфин.       Гена ищет то самое «кое-что» на полках, а Полина, чтобы чем-нибудь себя занять, жмёт на кнопку магнитолы. Она западает, из-за чего переключается сразу несколько песен, и девушка решает больше не трогать технику. А подняв взгляд на стоящего спиной Зуева, понимает: алкоголь делает своё дело — уже появилось непривычное ощущение, что мир вокруг смазывается, теряет чёткость при чрезмерно резких движениях.       Когда парень бормочет «Вот оно» и поворачивается к Яковлевой, девушка приподнимает бровь. Её небольшой «минус» не позволяет с такого расстояния увидеть, что Гена держит в руках, а стоит ему подойти ближе — перед лицом Полины мелькает зип-лок с парой цветных таблеток.       Объяснять, что это, не нужно.       — Будешь?       Гена не настаивает, оставляя выбор за девушкой, и садится на диван.       Яковлева смотрит, как он открывает упаковку из мутного полиэтилена, и мучается сомнениями. Она неоднократно слышала от Кислова, как во время приходов все проблемы отходят на второй план, видела, каким расслабленным и весёлым он бывает, когда примет дозу. И сейчас хочет почувствовать хотя бы десятую часть той эйфории, чтобы забыть о проблемах, которые в последнее время рухнули на её плечи грудой камней. Способом достижения этого могут послужить вещества… Полина почти готова согласиться, но боязнь стать рабыней зависимости — преграда на пути к безрассудному шагу. Открытые уроки в школе не прошли даром: аргументы о вреде запрещённого прочно сидят в голове.       Посмотрев на Гену, ждущего ответ, девушка встречается с ним взглядами. И весь мир сужается до фокуса на одном только Зуеве.       Обычно она избегает такого контакта глаза в глаза. Сперва было боязно и, забирая расфасованный для продажи товар, Полина старалась смотреть в точку меж тёмных бровей парня. Потом появились неловкость и смущение. Найти им объяснение Яковлева смогла лишь после того, как сердце начало сбиваться с ритма, когда они с Геной случайно соприкасались руками. Или если она разглядывала молодого человека, а он, повернув голову, замечал это. В такие моменты её щёки обдавало жаром, казалось, что поймали на постыдном.       И сейчас, так долго и открыто глядя на Зуева, Полина вдруг понимает, насколько ошибочным было решение прийти сюда. Но на вечеринке её не покидало чувство одиночества. Тянуло в старый гараж, где — девушка почему-то не сомневалась — смогла бы увидеть Гену. А теперь возникла потребность сблизиться с ним хотя бы в этом чувстве эйфории, пусть даже и искусственной. На большее ей рассчитывать не стоит. Полина видела, с какими девушками Зуев проводит время, и особых надежд не питает.       — Буду.       Услышав согласие, Гена хмурится, думая, что ослышался, но Полина присаживается рядом и в ожидании глядит на него.       Предлагая «колесо», парень не надеялся на положительный ответ.       Когда Яковлева впервые пришла к нему с просьбой свести с теми, кто сможет дать товар, Зуев ненавязчиво расспросил Кислова о девушке. Подловил в нетрезвом виде, и Киса без лишних вопросов заложил одноклассницу, рассказав, что та живёт с бабушкой, в сомнительных компаниях замечена не была, и даже с сигаретой её никогда не видели. Характеристика оказалась слишком положительной, а оттого — подозрительной. Но, видимо, девчонке и впрямь очень сильно требовались деньги, потому что при следующей встрече она глядела на Зуева так, словно готова встать на колени и умолять о помощи. Тогда в Гене взыграла жалость. Только вот вскоре он стал наблюдать за Полиной из любопытства, а потому знает: даже сблизившись с Кисловым, она всегда оставалась чистой от веществ.       Тогда почему вдруг сейчас решила?       Однако о причинах этого не спрашивает. Не его дело. Главное, чтобы проблем не доставляла, а на остальное — плевать.       — Впервые? — всё-таки решает уточнить.       Полина кивает.       Она сидит вполоборота на диване, положив локоть на спинку, но не рассчитала расстояние между собой и Зуевым, и теперь полусогнутым коленом касается его бедра. Отодвигаться уже неловко, поэтому девушка замирает, глядя, как Гена высыпает на ладонь пару «колёс» из зип-лока. Протянув руку, молодой человек не торопит, оставляя возможность отказаться от предложения простимулировать хорошее настроение, но Полина касается пальцами его кожи, забрав жёлтую таблетку, и Гена улыбается, подбадривая девушку, которая, поколебавшись, кладёт «колесо» под язык.       Секундой позже Зуев проделывает то же самое и откидывается назад.       — И всё-таки… Почему не осталась со своими?       Не став разбираться, кого он подразумевает под «своими», Полина пожимает плечами. Меняя положение, лопатками упирается в плотную спинку дивана.       — Они шумные. А тут спокойно так.       Говорить о том, что тянет её сюда, не решается. С того дня, как бабушка попала в больницу, это желание стало лишь сильнее. Сбегая от Кисловых домой, везде чувствует, будто её лишают воздуха — опустевшая квартира давит на мысли воспоминаниями о потере, которую уже переживала много лет назад. И мечась раненым зверем, кажется, что покой есть лишь с Зуевым, который слеп, не замечает ни значение её взглядов исподтишка, ни дрожащих — вовсе не от холода — пальцев, когда наедине забирает протянутый им товар. Рядом с ним фокус внимания смещается с проблем на глупые чувства.       Будто догадываясь, что Яковлева о чём-то умалчивает, Гена пристально смотрит на неё, заставляя нервничать. Боясь сболтнуть лишнего, девушка прикладывается к бутылке вина, чтобы утолить жажду и на что-нибудь отвлечься. Кислинка дешёвого пойла оседает на языке. У подростков нет денег на нормальный алкоголь, поэтому травятся тем, что есть.       Зуев больше ничего не спрашивает. Устроившись удобнее, они молчат, ожидая приход.       Вскоре к голосу Самойлова, поющего, что «окончен бой, зачах огонь, и не осталось ничего», присоединяется шум начавшегося дождя. Он усиливается с каждой минутой, и тропинку к жилой части города наверняка размыло, но думать, как будет добираться домой, Яковлева не может. К этому моменту девушка уже погружена в чувство непривычной и ни с чем не сравнимой лёгкости, в которой утопает, будто после прыжка в мягкую пуховую перину.       — Я сказал: «Успокойся и рот закрой», — тихо вторит солисту Агаты Кристи. А затем улыбается. — Иногда Кислову хочется так же сказать… Не представляешь, как трудно находиться с ним в квартире, когда он на отходняках. Хотя вы-то, Д’Артаньян и мушкетёры, точно знаете…       — Вы с ним поладили.       — Попробуй не поладить… Он то в двери щемится, то в окна лезет, когда спасается от Хенкина-старшего. Я устала с ним спорить.       Эти слова вызывают у Гены улыбку. В его одурманенном сознании картинка, как Кислов ныкается от Бориного отца, выглядит забавно, и Зуев, распаляя воображение, уже не может сдержать смех.       Полина, улыбнувшись, поворачивает голову.       — Ты чего?       Но парень не может объяснить, что его так насмешило. Яковлева продолжает неловко улыбаться, пока и сама не заливается хохотом, поддавшись заразительному смеху.       Гена пытается взять себя в руки, с шумным «Ф-фух» вытирает выступившие в уголках глаз слёзы.       И, всё ещё посмеиваясь, предполагает:       — Может, он влюбился? И старается быть этим, как его… рыцарем! Вот.       — Не-ет, — девушка яро качает головой. — Чушь.       — А он тебе нравится?       Искренний интерес Гены вызывает удивлённый взгляд Полины.       — Что? — молодой человек подпирает голову рукой, сев вполоборота. — Это же Киса, он многим нравится.       — Мне он не нравится.       Яковлева с трудом представляет себя в отношениях с Кисловым, который сродни бомбе замедленного действия. Невозможно предугадать, когда его эксцентричный характер и провоцирующее поведение станут причиной эмоционального взрыва. Да и внешне, оказалось, он совершенно не привлекает Полину — девушка признаёт, что Ваня симпатичный, но не более.       Ей кажется, что Гена хочет спросить что-то ещё. Но парень, тряхнув головой, продолжает молчать и не сводит взгляд с Яковлевой. Она видит, как его глаза потемнели из-за зрачков, потеснивших радужку. Пристальное внимание Зуева вызывает щекочущее волнение под рёбрами, и девушка в смущении рассматривает полки за его плечом, но не может избавиться от ощущения, что физически чувствует мужской взгляд.       Вновь посмотреть на парня вынуждает его голос.       — Он не врал.       Полина прокручивает в голове их диалог, и всё равно не понимает, к чему это сказано.       — Что?       — Ну… что ты и без бантиков этих дурацких красивая. Твой отец не врал.       На смену растерянности приходит ещё большее смущение, из-за которого даже голос садится, ведь её «Спасибо» почти не слышно. Но Гена читает это по губам и улыбается.       Сейчас он и впрямь считает Полину, утончённую и наконец расслабившуюся в его компании, красивой, даже не допуская мысль, что такой «фильтр» накладывают таблетки из зип-лока, который смят и спрятан в карман штанов. Не вспоминает, что ещё совсем недавно называл её неприметной и обычной.       Расстояние между ними меньше, чем при вытянутой руке, и парень видит россыпь блеклых веснушек на чужих щеках, залитых румянцем. Хочет прикоснуться и проверить, а горячи ли они? И чтобы потом обязательно скользнуть пальцем на шею, туда, где — он помнит — ниже линии челюсти в треугольник соединяются небольшие родинки. Но вместо этого Гена, повинуясь сиюминутному желанию, прикасается к волосам, заправив те за ухо с простой серёжкой-гвоздиком в мочке. Руку он не убирает. Лишь впутывается пальцами в пряди и скользит к девичьему затылку, глядя в лицо замершей от таких действий Полины.       — Хочу тебя поцеловать.       Он не спрашивает, можно ли это сделать, но после озвученного желания оставляет шанс оттолкнуть его. Видит, как девушка распахивает губы, собираясь ответить, и остаётся безмолвной. Её сердце стучит так, словно выпрыгнет из груди, а пульсирующий шум в ушах заглушает остальные звуки, даже музыку, льющуюся из магнитолы в паре метров от них. Всё это уходит на второй план, пока Гена загрубевшими пальцами нежно касается её так, что от самого затылка — вдоль позвоночника — рассыпаются приятные мурашки.       Полина преодолевает волнение, когда поднимает взгляд. Боится увидеть на мужском лице улыбку, означающую, что он всего лишь решил посмеяться, догадавшись о её чувствах. Но Зуев смотрит без насмешки. Его кадык дёргается, стоит глазам опуститься ниже — к пересохшим от волнения губам Яковлевой.       Ответ должен прозвучать уверенно, но голос, дрогнув, подводит.       — Тогда поцелуй…       Для Гены эти два слова — зелёный свет.       Он наклоняется вперёд, а Полине кажется, что она вот-вот умрёт: ну, невозможно продолжать жить, если сердце так сильно колотится в груди, а ладони вмиг становятся влажными.       Слабый запах лекарств, впитавшийся в одежду Яковлевой, которая сегодня ходила в больницу, парень оставляет без внимания. Лишь прикасается своими губами к женским, что покорно распахнулись для него, и перемещает руку с затылка Полины на щеку. Этот поцелуй невинный, но у девушки сбивается дыхание, а Гена, прижавшись к её лбу своим, думает, что девчонка выглядит такой хрупкой… Даже касаться боязно, словно от грубого прикосновения она рассыплется сотнями порхающих, подсвечивающихся изнутри блеклых бабочек. Его охватывает внутренняя дрожь от этих мыслей. Только вот развить их не получается. Едва почувствовав, что он собирается отстраниться, Полина тянется следом, хватается за его плечи и целует сама — неумело и застенчиво.       Она искренняя, не пытается притвориться опытной, и в Гене от такой честности что-то щёлкает, медленно формируясь в низу живота в жгучее желание.       Полина отстраняется, едва дышать становится нечем. Её щеки пылают.       Когда Зуев кончиками пальцев обводит контур нижней губы, женское дыхание — частое и прерывистое — на пару секунд обрывается, возобновляясь с шумным вдохом, стоит его руке спуститься ниже, к шее, которая в местах прикосновений покрывается мурашками. Реакция Яковлевой приводит молодого человека в тихий восторг и вызывает слабую улыбку. Её чувствительность хочется испытывать, проверяя, как ещё девушка может отзываться на ласки.       Гена вновь припадает к женским губам, чувствуя на них остаток бальзама и послевкусие вина. Но от прежнего трепета ничего не остаётся. Полина, не оттолкнувшая его, безмолвным согласием на продолжение лишь сильнее распалила желание. Благодаря действующей таблетке и прикосновениям Зуева она перестаёт думать о собственной неопытности, расслабляется, становясь податливой и мягкой. Ей кажется, что целуясь с Геной в гараже на старом диване, её будто заточили в другом измерении. И пока за окном бушует стихия, здесь — тепло, и есть место лишь удовольствию и обострённому восприятию.       Они целуются долго. Иногда прерываются, чувствуя на губах неровное дыхание другого, и целуются снова, снова, снова… Ткань на штанах Гены предательски топорщится в области паха, и с губ молодого человека срывается тихий стон, когда Яковлева садится на его бёдра, прижавшись к возбуждённому члену.       Одна рука покоится на плече Зуева, а второй она зарывается в тёмные, немного жёсткие волосы, сжимая те в пальцах, когда тянет голову Гены назад. Ею движет непреодолимое желание прижаться к шее, украсить её багровеющими засосами. Но вместо этого Полина нежно касается губами солоноватой кожи, ведёт россыпь трепетных поцелуев из-под челюсти к горлу, одновременно расстёгивая молнию на мужской утеплённой зипке, которая сейчас лишь мешает. И выгибается под чужими ладонями, когда парень лезет руками под её укороченное пальто. Он раздосадованно ругается, понимая, что так не прикоснётся к телу, и стягивает верхнюю одежду с хрупких плеч, из-за чего Полине приходится отстраниться.       Девушка остаётся в юбке и чёрной водолазке, которую Гена задирает на спине, чтобы надавить ладонью на женскую поясницу, прежде чем скользнуть рукой вверх. Задевает пальцами застёжку бюстгальтера. И впивается короткими ногтями в острую лопатку, когда Полина трётся о стояк. Тот факт, что парень возбудился от поцелуев с ней, вызывает слабую улыбку. Её тоже потряхивает от возбуждения и нетерпеливого желания сделать что-либо, чтобы сбросить пульсирующее напряжение.       Руки Зуева поглаживают обтянутые капроновой тканью бёдра Полины, прежде чем он пробирается ладонями под плотную ткань расклешённой юбки и сжимает ягодицы. От этого девушку окончательно кроет. Когда Гена, прижав её к себе, совершает движение навстречу с женских губ срывается тихий стон.       Как через слой ваты слышит его хриплое: «Здесь нет презервативов».       Яковлева с трудом фокусирует плывущий от алкоголя, наркотика и возбуждения взгляд на молодом человеке. Её крошит от того, насколько красив сейчас Гена. Возбуждённый, с припухшими от поцелуев губами и растрёпанными волосами. Полина залипает: внезапная мысль, что всё не по-настоящему, обрушивается приступом дереализации. Она почти уверена, Гена просто не может быть таким с ней. Но проходят секунды, а Зуев по-прежнему рядом, и только взгляд его становится напряжённее.       — Поль?       Он зовёт её тихо, впервые сократив имя. Что-то в этом ласковом обращении заземляет девушку, которая несмело улыбается, и Гена забывает о короткой заминке — за один только вечер Яковлева улыбнулась ему столько раз, сколько не улыбалась за все недели знакомства. От мыслей об этом под рёбрами тянет.       У Полины дрожит голос, когда она предлагает: «Давай так?» и повторяет недавнее движение Гены, ещё плотнее прижавшись к нему, чтобы задеть затвердевший под одеждой член.       — Блять… — уронив голову на спинку дивана, парень до боли сжимает женские бёдра.       Сперва он направляет её, а когда Полина схватывает нужный темп, позволяет ей вести самостоятельно. Зуева нельзя назвать фанатом петтинга, но сейчас он теряет рассудок от постанываний и тяжёлого дыхания девчонки и чувствует, как удовольствие, вызванное её фрикциями, вышибает все мысли из головы.       Жарко.       Кожа под одеждой покрывается испариной, а по телу Яковлевой бегут мурашки, когда Гена задирает водолазку и спускает чашечку бюстгальтера. Очередной стон звучит громче предыдущих — молодой человек, ненадолго сжав ладонью её грудь, надавливает большим пальцем на затвердевший сосок, прижимаясь губами к коже под острой ключицей.       Под ними поскрипывает диван, и будучи трезвой, Полину смущали бы эти звуки. Но сейчас она лишь хватается для большего удобства за его спинку, чувствуя, как под вспотевшей ладонью скользит искусственная кожа. Ей слишком хорошо в руках Гены. О причинах острого удовольствия девушка не думает. Но позже обязательно будет мучиться в догадках: в этом виноваты алкоголь и «колёса» или такая чувствительность вызвана близостью именно с Зуевым, что приспускает горловину водолазки и кусает под челюстью, вырывая из её груди сдавленный звук. После этого парень спускается мелкими поцелуями к треугольнику родинок на девичьей шее. Под его губами и языком истерично бьётся чужой пульс.       Полина сбивается с размеренного темпа. Чаще и резче притирается к нему, кусая губы, и Гена понимает, что фрикции приближают её к оргазму.       Яковлева низко стонет, вздрагивая, и чувствует, как сконцентрировавшееся в ней тепло распространяется тёплыми волнами по всему телу. Мышцы охватывают мелкие вибрации, а искры удовольствия, покалывающие в спине и ногах, медленно рассеиваются. Полина чувствует себя опустошённой и в то же время по-глупому счастливой, когда с тяжёлым дыханием роняет голову на плечо Гены.       Его самого будто опаляет жаром, исходящим от девушки. И Зуев испытывает укол разочарования и пустоты, едва она отстраняется. В паху тянет неудовлетворением физического желания. Но Полина становится коленями прямо на бетонный пол перед диваном и тянется к резинке его штанов, из-за чего Гену одновременно охватывает томительное предвкушение и неловкость, будто принуждает Яковлеву сделать это. Он хочет сказать, что не обязательно, что справится сам, но… Взглянув в глаза девушки, не может вымолвить ни слова. Что-то во взгляде Полины вынуждает его сдаться и, приподнявшись, чтобы приспустить спортивные штаны и нижнее бельё, он откидывает голову назад и прикрывает глаза.       И хоть сознание ещё одурманено веществами и испытанным удовольствием, Полина благодарна, что хотя бы сейчас Гена не смотрит на неё. Отчасти смущённая своим желанием, но решительно настроенная, она сперва прикасается к возбуждённому члену рукой и проводит вдоль его длины, больше размазывая предэякулят. Когда девушка обхватывает губами горячую, покрасневшую от трения о ткань головку члена, над Полиной звучит шумный вздох Зуева.       Вязкая предсеменная жидкость и непривычная тяжесть члена на языке не вызывают у Яковлевой отвращения. Мужская плоть во рту — не так ужасно, как говорили некоторые девчонки в раздевалках перед уроками физкультуры, когда делились своими историями. «Может быть, свою роль играет симпатия к Гене и желание доставить ему удовольствие?», — думает Полина, глядя на то, как Зуев, запрокинув голову, тяжело дышит через распахнутые губы. Она впервые делает минет и боится вызвать рвотный рефлекс, а потому не старается взять глубже. Сосредотачивается на головке и помогает себе рукой, вспомнив, как о таком говорили те же одноклассницы. Делает всё интуитивно: прячет зубы, чтобы не задеть ими и не причинить Гене боль; выпускает головку изо рта, чтобы отдышаться, и несмело проводит языком по выступающей венке, прежде чем снова обхватывает член губами, посасывая. А ещё пытается не обращать внимания на волосы, упавшие на лицо.       Гена смотрит на девушку и собирает мешающие ей локоны в кулак. Удивлённая этим жестом, Полина поднимает взгляд на молодого человека, и он, близкий к разрядке ещё во время петтинга, чувствует — всё. Яковлева сейчас выглядит как нечто запретное, как что-то, что никто больше не должен видеть. Мир перед его глазами блекнет, а скопившееся напряжение, до одури приятное, выплёскивается белесой жидкостью. Гена едва успевает отстранить от себя Полину, пачкая спермой ткань штанов и совсем немного свой живот.       После оргазма преследует звенящая пустота, которая медленно, словно нехотя, отступает. Но тело продолжает наполнять приятная лёгкость, настолько сильная, что двигаться совершенно не хочется.       — Подашь салфетки? — просит вставшую с колен Яковлеву. — На столике.       Среди предметов нелегко отыскать запылившуюся упаковку салфеток: из нотной тетради вываливаются пожелтевшие листы, задетая гитара дребезжит расстроенными струнами, а мелкие шурупы скатываются на пол. Вытащив пару влажных салфеток, остальные Полина протягивает молодому человеку, и они молча приводят себя в порядок.       Из магнитолы — песня о девочке с глазами из самого синего льда, а слова, что «скоро рассвет, выхода нет», звучат как приговор. Но эйфория всё ещё заполняет сознание Яковлевой, в чьих мыслях пока нет вопросов о правильности произошедшего. Она вытирает испачканные в слюне и смазке губы, после чего тянется к недопитому вину, которым перебивает послевкусие. Из-за количества выпитого алкоголь уже не кажется мерзким, каким ощущался при первых глотках.       Гена бросает испачканные салфетки на пол, решив, что уберёт их позже.       Он вытаскивает из мятой пачки сигарету, сжимает ту губами, несколько раз чиркая зажигалкой, и выдыхает сизый дым под потолок. Ощущение полного удовлетворения и нездоровой радости, вызванной химией, откликается пульсирующими волнами, а когда парень закрывает глаза, кажется, окружающий его мир покачивается даже при полной темноте под веками. Но стоит открыть их — и всё вокруг взрывается цветными пятнами. В них сознание превращает огни лампочек, которыми увешан гараж; пацаны умудрились засунуть эти гирлянды даже в неработающий автомат, где должны лежать игрушки.       Пива больше не осталось, поэтому Гена тянет руку к Полине.       — Спизженное на вечеринке? — хмыкает, приглядываясь к этикетке, и отпивает вино.       — У них ещё много.       Действие жёлтого «колёсика», принятого из рук Гены, продолжается, но теперь к ощущениям лёгкости и блаженства добавляется дисторсия времени. Кажется, между текущим моментом и уходом с вечеринки прошла целая вечность, и где-то в этой временной пропасти она — Полина — стала чуточку счастливее. Девушка уже не помнит, когда испытывала подобное. С того момента, как здоровье бабушки стало ухудшаться, жизнь похожа на вереницу негатива: необходимость в лекарствах, нехватка денег, попытки их заработать и, как следствие, внимание со стороны Хенкина-старшего…       Сейчас обо всём этом Яковлева не думает.       Её всецело занимает навязчивое желание прижаться к Гене. Его прикосновений оказалось чертовски мало, а те, что парень дарил минутами ранее, пробудили тактильный голод. После такой близости их отстранённость — ножом по сердцу, и Полина, рассудив, что сейчас всё простительно, двигается ближе к Зуеву. Он сидит у подлокотника и не возражает, когда девушка ложится рядом, прижимаясь спиной к его боку. А Яковлева отсчитывает гулкие удары своего сердца, пока Гена наконец не обнимает её за плечо, положив руку на живот.       — Искать тебя не будут?       — Тётя Лариса думает, что сегодня ночую дома, поэтому — нет.       Рассеивающийся в воздухе никотиновый дым в одурманенном сознании Полины обретает причудливые формы, кажется осязаемым, но, протянув руку, девушка касается лишь пустоты, а затем «разбивает» выпущенное Зуевым сизое кольцо.       — Мы здесь застряли, — Гена вслушивается в звуки ливня. — Возвращаться в темноте по размытой дороге — ебучка. Ещё и зонта нет.       А в следующий момент они остаются в темноте: задрожав, свет цветных лампочек по периметру гаража гаснет, погружая пространство в беспроглядный мрак. Молодой человек над головой Полины грязно ругается, пока сама девушка издаёт тихий смешок. Отчего-то сложившаяся ситуация кажется ей забавной.       Яковлевой приходится отстраниться, чтобы Гена мог встать и, подсвечивая гараж телефоном, пойти за фонариками. Лишённая его тепла, Полина вслепую шарит рукой по дивану в поисках пальто, помня, что в боковом кармане остался мобильный, но замирает — где-то совсем рядом раздаётся усиливающийся звук капающей воды.       — Гена, — прислушиваясь, девушка поворачивается к Зуеву, который возмущается отсутствием хотя бы старых свечей и не слышит её. — Гена!       Тот оборачивается лишь после громкого оклика.       — Ну, что?       Но вместо ответа Полина, вскрикнув, подрывается с дивана из-за обрушившегося на неё потока дождевой воды. Вмиг промокшая водолазка прилипает к телу, а волосы — к лицу. С крыши теперь льёт как из ведра, заливая гараж изнутри, и эта неожиданная протечка так испугала Яковлеву, что из-за шума в ушах и гулкого сердцебиения она даже не слышит, как подходит Гена.       От прикосновения девушка отшатывается, едва не упав, когда напарывается на что-то в полумраке. От падения спасает Зуев, успевший схватить за руку.       — Эй-эй, спокойно, — убедившись, что Полина твёрдо стоит на ногах, Гена отпускает её плечо. — Ты как? Нормально?       Не в силах ответить, она часто кивает головой. Холодная вода и всплеск адреналина, казалось, немного отрезвили.       Подняв телефон, парень светит на Яковлеву фонариком, чтобы понять, как сильно девчонка промокла, и в этот момент крыша не выдерживает вновь — в шаге от Гены начинает литься ещё один дождевой поток.       — С-сука!       Желая успокоить Зуева, процедившего сквозь зубы желание «разобрать эту дыру», Полина выдыхает:       — Главное, чтобы она сейчас не рухнула.       Взглянув на Гену, девушка несколько секунд молча смотрит на него, а затем — от абсурда — оба начинают смеяться. Яковлева утыкается лбом в мужское плечо, стараясь успокоиться, но только сильнее заходится в смехе.       Через несколько минут, окончательно взяв себя в руки, Зуев предлагает отодвинуть диван.       — Не хочу провести целую ночь под этим Ниагарским водопадом, — объясняет, вызвав у Полины смешок. — Новая достопримечательность, блять.       Воду с искусственной кожи, обтягивающей отодвинутый на пару метров диван, девушка вытирает найденным на крючке полотенцем. В обычном состоянии для этого потребовалось бы несколько минут, но не сейчас, когда Яковлеву настигают проблемы с координацией и её пошатывает.       — Тебе переодеться надо. Заболеешь ещё, — Гена озирается в полумраке, который окончательно не рассеивает даже выисканный фонарик. — Ща. Тут Хенк недавно куртку оставил…       Пальто Яковлевой, тоже ставшее жертвой протёкшей крыши, висит на стуле. Без обогревателя, работавшего от электричества, гараж постепенно остывает, но Полина пока не чувствует холод. Только неприятная дрожь пробирает из-за мокрой водолазки, которую приходится снять, когда Гена протягивает сухую верхнюю одежду. Повернувшись к Зуеву спиной, девушка через голову снимает кофту и на несколько секунд зависает в размышлениях, стоит ли снять промокший бюстгальтер. Но всё же оставляет его, просто надевая поверх плотную — зимнюю — куртку Бори, которая ей немного велика в плечах.       Найденный Геной плед пахнет пылью. И ещё он остаётся единственным шансом не околеть за ночь в этом гараже, пока на улице продолжает бушевать непогода.       Зуев пропускает Полину под спинку, а сам, обняв, ложится сзади, и его размеренное дыхание слегка щекочет женскую шею.       Они молчат.       Яковлева рассматривает отблески фонарика на обивке дивана, боясь закрыть глаза. Из-за принятых веществ её словно качает на волнах. И в голову невольно лезут воспоминания, как в детстве она уговорила папу взять с собой на рыбалку. К вечеру море разбушевалось. Лодку покачивало, а руки Полины, крепко сжавшие деревянные борта, облизывала солёная вода.       Над головой звучит заторможенный голос:       — Ты чё дрожишь так?       Парень лениво шарит рукой по пледу, проверяя, достаточно ли укрыта девушка, и ещё сильнее прижимает Яковлеву к себе. Диван не слишком широк, вдвоём лежать на нём тесно, однако это никого сейчас не волнует: Гену затягивает игра нетрезвого сознания, и у Полины тоже не остаётся сил сопротивляться этому — её не покидает ощущение, что тело становится лёгким, как воздушный шар, и она закрывает глаза.       Тогда — в лодке — ей было страшно. А сейчас уже нет.