Снискание в пучине

Вы когда-нибудь пробовали глядеть на что-либо с разных точек зрения? Уверен, что пытались, что воплощали, что объективничали. Под точкой зрения я понимаю человеческое, но не общественное. Общественное, в любом случае, зависит от человеческого. Но и человеческое зависимо от общественного. В таком случае, можно ли утверждать, что точка зрения — это лишь общественное? Никак нет, ибо точка зрения тесно сопряжена с человеческим постольку, поскольку тело связано с сознанием или душой. Также тождественным точке зрения является восприятие. Одно исходит от сознания, другое — от души. Одно совокупность мнений, убеждений, другое — чувств и ощущений. И они всегда наполнены как истинами, так и заблуждениями. Стремление к получению истины, по Платону, свойственно философам и высшему удовольствию познания. Но как далеко может зайти эта потребность? Насколько реальным может быть человеческое бытие? Желание расщепить всё до мельчайшего, до искомого, до основного. И оно может доходить до фанатизма, до одержимости, как любая другая безмерность. Но эта безмерность считается полезной, чудотворной и волшебной, с чем трудно поспорить. Как минимум, некоторое количество монолитов и титанов культуры сложено в ходе этой одержимости, например, в «Божественной комедии» иносказательное проявление любви Данте к Беатриче. Это говорит о исключительной пользе таких состояний, но есть ли тут другой выход? Повелось, что подобное растворяется в подобном, поэтому не считать ли нам, что эта философская одержимость является неотделимой частью творчества, растворяется в ней, если накладывать упомянутый выше эмпирический принцип на бытие как таковое? Тогда, можно сказать, и в любви способно раствориться творчество. Возможно, но не буду утруждать вас излишними умозаключениями. Мы можем продолжить нашу дискуссию чуть позже… Ночь. Лёгкий туман придаёт всему пейзажу какой-то мнимый, фантастический вид. Луг, стрекотание сверчков, а также особые периодические проявления биолюминесценции в виде светлячков, слабо пробивающихся сквозь пелену тумана, были спутниками ночи. Будучи ослеплённым её великолепием, не каждый бы выстоял этого исключительного удовольствия пребывать в столь невероятно приятном забвении, на грани дрёмы и реальности. Можно сказать, это состояние природы — неповторимое, непревзойденное по своей натуре, могло опьянять не хуже крепкого коньяка или водки. Наслаждение, раскрываемое этим местечком, имеет природу несомненно гедонистическую, затрагивающую искомые струны и нити души, коих растрогать может лишь нечто крайне первобытное и дикое, правда, в хорошем смысле. Тут можно было потеряться, впасть в грёзы и лишиться рассудка запросто, причём по несколько раз в моменте. Однако и ужасом место было наполнено не меньшим, если даже большим, чем наслаждением. Опьянённый разум слабо различает эти эмоции, но отрезвлённый без труда способен отличить некоторую неправильность и даже гротескность происходящего. Разум же поумнее задастся вопросом, «а почему?», не поняв откуда и каким образом он оказался в сим просторе. Пожалуй, в своих размышлениях и осенениях, ежели уж они поразят его своей чудовищностью, он будет верен, ибо боль он ощущает, и реалистичность всего не даёт оправдательной части сознания соврать. Выходит, освобождения от этих необыкновенных оков нет? Иль есть..? В целом, одним из хороших решением будет прислушаться к своим чувствам, к тому, что они говорят, вместе с подавлением назойливого гедонизма. В тандеме с разумом, чувства дают необыкновенный результат, показывают самую, насколько это возможно, объективную реальность, что можно лишь почувствовать. И раздавшийся треск, затем шаги, были единственными звуками в этой глуши. Чуть позже его сменили некоторые речи: — У меня нет сил сражаться… Пожалуйста, не трожь меня — я не хочу умирать… — раздался жалобный писклявый голосок. Он доносился откуда-то с поверхности земли, в месте достаточно видимым, не заросшим травой. По всем расчётам в той точке пространства должно было быть что-то. Впрочем, оказавшееся там существо не было ни ребёнком, ни каким-нибудь животным. Цветок, с минималистичной мордашкой, с ужасом глядел на того, кого так боялся до одури. Нереалистичный рот и глаза напоминали нечто крайне комичное, будто выдернутое из мультфильма. Встретить подобную этому одухотворённому растению календулу было невозможно, впрочем, может и возможно, но на это потребовалось бы, как известно, бесконечное количество времени. Хрупкий зелёный стебель с редкими листочками вился из-под цветка, позволяя удерживаться тому над землёй. Он ждал, ждал ответа, иль участи своей, но ожидание хоть и было мучительным, однако недолгим в действительности. На мольбы цветка раздался лёгкий, басовитый и стремительно несущийся сквозь воздушное пространство голос, присущий какому-нибудь юноше приятной наружности: — Что за… Я не понимаю. Молчание. — Нет, я правда не понимаю, что это всё означает… Казалось, что с цветочка наконец-то ушло всё напряжение и тот перестал дрожать от ужаса всем своим ничтожным существом. Он, немного помедлив, ответил тому, кого мы обозначили за юношу: — Я и не распознал в тебе человека сначала. Так, значит, ты тут новенький? — Ну… да? Я не уверен, но это место кажется знакомым, — ответил юноша, нахмурив брови в собственных размышлениях. — Не припомню, чтобы встречал кого-то ещё тут. Впрочем, меня зовут Юстин. Я цветочек Юстин, — с лёгким выражением недоверия, он попытался выдавить из себя улыбку. Получилось не очень. — Юстин. Я запомнил. Однако же… цветок? — вопросил тот, с искренним непониманием, по крайней мере, кажущимся таким. — Что, "цветок"? Так и не можешь этого понять, осознать? Впрочем, тебе всё равно придётся мириться с этим. Этот мир — жесток и бессердечен, но в той же степени волшебен, — пояснил Юстин с какой-то неожиданно назидательной манерой. Можно это расценивать по-всякому, например, как эдакую благодарность. — Ага, а какой толк мне тебе доверять? — подхватил юноша, с лёгкой улыбкой на лице, переводящей всё это в шутку. — Проблема в отсутствии возможностей. Если был бы я в силах, мог бы и навредить. А так мне нету от этого должной пользы. Но и не будь столь глупым… — едва закончил Юстин, чуть поникнув. — Так, назойливость твоя меня тоже раздражает. Хотя, я дам тебе шанс, — парень оглядел того с видом демонстрирующим сожаление. Цветок ничего не ответил, будучи в некой фрустрации. Ему очень хотелось наказать юношу за его самодовольство, но он ничего не мог поделать, лишь стыдливо глядел на землю. Но и сам юноша молчал, не зная, что добавить, ощущая очень сильное неприятное чувство вины, обволакивающее изнутри. — И что ты молчишь, человек?! Ты не дал мне закончить мысль, — пропищал цветочек, наконец взглянув на того. — Так договори, чего уж так злишься? — он встрепенулся, когда Юстин наконец-то продолжил. — Не глупи, не доверяй кому попало, будь бдительнее — вот что я хотел сказать. Но ладно, грубость — это не выход… Достань-ка мне (как тебя зовут?) вон тот ботинок и засыпь его внутри землёй, — произнёс цветок в более спокойном тоне, показав на старый и дряхлый атрибут мужской обуви, который должен был быть на шнурках, но самих их не было, лежавший чуть поодаль от него. — Хм, меня зовут Валент, — проговорил юноша уже взяв ботинок. Тот медленно наполнил его плодородным слоем почвы и предоставил его Юстину. — Теперь, пересади меня в него. Только аккуратнее, пожалуйста! — Без проблем, — юноша взял цветок за стебель и аккуратно поддел его, затем чуть вырыл местечко вокруг, насколько мог, руками и вырвал того с корнем и налипшим к нему слоем земли. Опустив в импровизированный горшок, коим и являлся ботинок, Валент отряхнул от почвы руки, благо проблем она не вызвала и была определённо влажной. — Отлично, теперь я могу передвигаться, — Посредственно, незаурядно произнёс Юстин. Ботинок заметно расширился, кожа, из которой он состоял, растянулась, раздался звук удара, но его лишь дёрнуло в сторону. — Ладно, мне нужно привыкнуть… Возьми меня на руки, Валент, — Юстин взглянул на того с небольшой неуверенностью. — Правда? Мне кажется, это уже потратило слишком много моих сил и времени, — не имея выбора, он взял этот сапог на руки с абсолютно снисходительным выражением лица. Несмотря на внешнюю дряхлость, он оказался довольно прочным и выдерживал вес внутри. — Кхм… Валент, иди туда, куда направлен сапог, — юноша держал его перпендикулярно собственному телу и он показывал налево. Сквозь туман было тяжело разобрать, что там такое находится, но, видимо, так как в той стороне было темнее, там действительно зиждилась густая и высокая растительность. — А почему туда? — решил спросить юноша. — Там лес, выжить шансов больше, хотя опасностей не меньше. — Эм, мне кажется, что там наоборот… — искренне недоумевал парень, глядя вопросительным взглядом на Юстина. — Давай я объясню: здесь, в этой местности, как бы тебе сказать… Силы природы меньше. В лесу они гораздо сильнее, благодаря чему я могу использовать свои способности эффективнее. — Силы? Способности? — Да, тут многие обладают магией, а те, что не способны ею владеть, погибают. — Это звучит как издёвка, — смутился Валент. Перспектива в виде смерти не сильно забавляла его. — Ну, я хочу тебе помочь, — усмехнулся цветок. — Видимо, ненадолго. Впрочем, я не собираюсь сдаваться. — Ах, самоуверенность. Возможно у тебя что-то выйдет, что-то удастся, но я ничего не гарантирую… По крайней мере, если ты умрёшь, то, вероятно, героически, в схватке с чем-нибудь сильнее тебя. Неожиданно, раздался шелест травы, звук быстрых движений и стремительного приближения. Нечто двигалось довольно шустро, пересекая сонмы растительности. Учитывая атмосферу, из-за которой клонило ко сну, подобные нежданности мгновенно включали бдительность, порядком задряхлевшую. — Пожалуйста, только не паникуй. Тебе жизненно необходимо вовремя среагировать сейчас, — жалостливо говорил Юстин, всем своим существом надеясь на удачливость Валента. И, тем не менее, тому удалось умудриться от непонятного создания. Как только звук приблизился достаточно близко, Валент сделал один единственный неряшливый отскок, не зная, что перед ним из-за удерживаемого в руках ботинка. Юстин тихо пролепетал: — Теперь беги. Ему ещё долго менять своё направление движения. Без слов, Валент побежал. Бежал не чувствуя ног, не видя ничего, сквозь ставшую высокой траву, сквозь не понять что. Он не понимал, зачем бежит туда, но знал, что бежит верно. Юстин молчал, значит направление было избрано правильно. Впрочем, ему не было больно комфортно, — казалось, расстилающийся поток воздуха и, вместе с тем, тумана могли вовсе сорвать растение, однако оно держалось в ботинке крепко. Тут уж стоял вопрос о том, выдержит ли ботинок сей нагрузки, но он, по крайней мере, выдерживал. Ночь сияла, была прекрасна. Ночь по-настоящему цвела, но поэтическое наслаждение красотой природы было не то что вторично, даже десятерично и двадцатирично стояло в мнимом списке приоритетов на данный момент. Коли была бы необходимость, рассуждали бы они и о красоте и о вечности, но её нету. Тем не менее, Валенту не давали покоя размышления о сущности той молниеносной штуки — он её толком не видел, посему чуть запыхаясь, спросил: — Нет, а что это всё же было? Юстин ответил, прикинув: — Это? Я называю его "колесом". В действительности, это создание является своего рода насекомым, вернее букашка сидит внутри, под плотным слоем хитина в форме сплюснутого шарика, а снаружи колья и колючки. Я знаю, что у них внутри, потому что глазами своими видел, как одна из таких раскрывалась. Они ещё кричат истошно, если от оболочки избавляются, всех привлекают, кого только можно. Поэтому, пожалуй, на этот раз нам повезло. Выслушав объяснение, Валент напрягся. И магия, и твари какие-то, что несутся стремглав. Это точно не обещало ничего хорошего или приятного, превращая пребывание тут в одну лишь борьбу за существование. Впрочем, голова была всё таки пуста, не отягощена мыслями, зато ноги делают своё дело. Поэтому путь не был долог, пройдя незаметно, не затронув ничего в действительности, что можно было бы затронуть. Сова ухала в той стороне, что лишний раз доказывало правильность движения. Хоть и в воздухе витало напряжение, но, кажется, ничего не предвещало дальнейшей беды. Было чудесно, ведь всё прошло без всякого рода происшествий.