Premonition

— «Есть ли кто стервознее вас?» Черлидерши недовольно цокали и отвечали: «Триш». — Угомонись. — …и это была сущая правда. Пастельно-голубой корвет несется на отрезке пустой автомагистрали, будто в один прекрасный момент мир запустил для них обоих обратный отсчет. Триш не покидает дурное предчувствие еще с прошлой заправки. И всё, практически любая мелочь действует на нервы. Дерри вытворяет эти виражи за рулем даром что лишний раз с несносным видом подразнить и понаблюдать за реакцией (а как далеко, в самом деле, можно зайти?), ведь злиться на него долго она не может. Но вот желание побольнее зарядить куда-нибудь в сухое субтильное плечо никуда не уходит, а только непрерывно растет в геометрической прогрессии. И уж тем более когда речь заходит о том, как её бросили накануне поездки, но— Триш обыкновенно спокойна и резка, обрывает Дерри, плескающегося в своем эталонно придурковатом остроумии, еще прежде, чем тому взбрело бы взять реванш и задать неудобный вопрос, который и вовсе не его ума дело. Впереди несколько утомительных часов дороги, а она не может позволить себе быть беспечной и, как братец, полым пространством черепной коробкой не думать о ближайшем обозримом будущем. Триш потому и утомленно стервозничает, что у неё нет внятных ответов; и кому, если не Дерри, об этом знать, переходя на спокойные шестьдесят миль в час. У их разговоров, как у брата с сестрой, нет адекватного окончания. Они говорят потоком, обо всем и ни о чем, пока фургон эпохи мезозоя с противным околотеплоходным гудком не начинает таранить корвет, и Дерри, задыхаясь бешеным сердцебиением, подглядывая в зеркало заднего вида и крепче вжимаясь в черный пластик баранки, натурально в толк не возьмет, откуда форы в этом гнило проржавевшем корыте. Чудом как отвязываются; в висках еще гудит, но дыхание, вроде как, восстанавливается. Лицо Патриции бледнее мела, когда они проезжают мимо облюбованной падальщиками заброшенной церкви, где этот злосчастный фургон и двухметровый амбал сбрасывает что-то в окровавленных простынях. А следом немигающе смотрит прямо на них.

___

«Теперь я думаю не только о том, что касается меня». «А вдруг человек в простыне еще жив?» «Не верю, что ты можешь взять и уехать!» «А будь там ты?» Принесла нелегкая. Своя жизнь еще дорога, а братец после всего каким-то чертом вздумал играть в эмпатию и неуместное благородство. Триш притихает от пережитого, а потом взрывается, пристально заглядывая в бистрово-карие, доставшиеся от мягкосердечной матери глаза: еле смотали удочки, неужели идиоту всё неймется? Дерри переиначивает её слова, сказанные четверть часа назад, берет на слабо и до сих пор по-подростковому выискивает бреши в чужой логике, на гребне щемяще-запрятанной неполноценности стремясь доказать, что он взрослее, чем есть на самом деле. Серьезно, не может же она так легко повестись. Но куда она отпустит Дерри одного?

___

Неосторожная кровь, скудно размазанная по грязной трубе мусоросборника, засохнув, отдавала свежестью лет и неизведанной ранее терпкостью, капля по капле приглашая к своему источнику. И тем отмерила последние часы своего хозяина. Искусственно пахнущие глицерином бальзамированные тела, запечатлевшиеся ровно такими, какими он оставил их при смерти, сплошь покрыли крипту, подобно фрескам на Сикстинской капелле, и наверняка надолго заставили нежелательного гостя утихнуть, сбив все дерзости и остроты перед десятками человеческих ликов отчаяния. От него ведь долго не прячутся; рано или поздно он находит всех, делает частью своей утопии и их преисподней. Испущенное последним вздохом смирение на живодерном крюке пронзает насквозь не хуже когтей, лезвий или строительных балок. Нельзя терять бдительности и привлекать к себе внимания; отведав вырванной наживую из брюшины печени и насытившись наполнившим её буро-зеленым желчным соком, Криперс поджигает прежнее обиталище, чиркнув каминной спичкой в клочках пожелтевших от времени черно-белых газет, где белозубые актеры пятидесятых между колонками текста мертво улыбаются ненаступившей американской мечте. И бросается в погоню, у которой лишь один исход. Дурманящий запах юнца, пробивающийся через гарь и скорбную труху полуразрушенной часовни, тянется по всему километражу трассы, и Криперс чересчур одержим добычей, чтобы не подпитывать изнутри раздирающий потроха зов.

___

В полицейском участке Патриция Дженнер впервые за полгода срывается на сигареты в заначке и не встречает предсказуемо плоской остроты братца, лишь прочищенное криками горло жжет горячий никотиновый смог. Один только бог знает, что он встретил в логове того психопата-серийника: Дерри, которого иной раз не заткнуть, вытягивается во весь рост перед стендом пропавших без вести, напрягается струной и целую вечность с приговоренным видом молчит. Молчит так, что у Триш, которая не из робкого десятка, если честно, мороз по коже. И… глаза пластмассовые от испуга, ширящиеся будто акварельной жирной кляксой зрачка — вот-вот перекроет радужку. Дело дрянь. Она никогда Дерри таким не видела и, хлопая через блеклую болотно-зеленую футболку по спине, чуть ли не чувствует сжимающийся снаружи комок нервов. Скабрезная обзывающая игра, которую они придумали еще подростками, и в половину не разряжает гнетущую атмосферу — но развеселым шатким смешком, маскирующим дрожь, синхронно реагируют оба. Триш спешит думать, что всё позади, и тревожно прикусывает губы. В памяти размах дьявольского крыла прорезает ветхую ткань плаща и протыкает лакрично-черное бесшовное небо. Они проехались по этой твари около десятка раз; раздробив все кости, размазали по трассе, что и хоронить нечего. Как же она ошибалась. За разговором местной помешанной, ворвавшейся как гром средь ясного неба в участок, Дерри обреченно догадывается, что он, возвращающийся на двадцать три дня каждые двадцать три года, не покинет их, пока не получит свое по праву. Добрый наряд полицейских в камере заключения на другом конце рации расчленяют и пожирают, и рассеченная ладонь под повязкой начинает жечь с новой силой.             Им не спрятаться. Бог явно их оставил, раз позволил подобной твари вырваться на свободу. Обрушившееся отчаяние побуждает искать лазейки и проблески мизерной надежды в бреднях и снах душевнобольной; Триш предсказуемо не находит в этом смысла, ведь не была там, вместе с ним, и не видела долбаную декоративную лепнину из человеческих трупов, будто все еще проклято живых, на стенах. А Жизелль видела — Дерри распознает в глазах, в бессонных от бесчисленных кошмаров синяках тот же парализующий страх. «Когда-нибудь сны не сбывались?!»                   Им не спрятаться. Они укроются на верхнем этаже и загонят себя в угол. Криперс заберет её, вдоволь измучает в своем новом логове, каком-нибудь покинутом богом месте, которое окрестит выворачивающими наизнанку криками, а Дерри умрет от горя следом, нисколько уже не гадая, что Триш ждет и как далеко этот дьявол способен зайти. Время поджимает. Это не обсуждается, но в допросном кабинете они схватываются друг с другом, потому что внизу невысоко и окно с деревянной рамой без решеток не настолько прочное, потому что он может разбить стекло и остаться вместо, потому что Триш, черт побери, может сбежать. Дерри, хватая за проворные девчачьи руки, до последнего не оставляет попыток оттащить её к найденному выходу, а у самого сердце скоро вот-вот остановится. Чудовище вламывается, нечеловеческой силой срывая двери с петель — фрамуга ничтожными осколками разлетается Триш в ноги, как и любые иллюзии на призрачное спасение. Берет обоих, приперевшихся к стенке, за горло, а потом швыряет её как мусор. И как по заказу врываются оставшиеся выжившие копы, которым срочно надоело жить. Дерри, повисая под давлением невыносимой хватки и давясь через слово, на сестринские крики взять её произносит проклятое «не геройствуй». Это его ошибка, это из-за него они в полной заднице, это он один во всем виноват. Но любовь сильнее всех смертей, так ведь?! Дьявол выносит раму своими отвратительными распростертыми крыльями, взмывает в бледнеющее сиренью утреннее небо, насмерть впиваясь когтями в плоть, и он, провожая немым от ужаса взглядом постепенно отдаляющиеся очертания бегущей Триш, почти не поверил.