house of balloons

      Идëт дождь.       Сплошняком, грозясь затопить улицы и неудачливых фонтейновцев, которые не успели добежать до дома вовремя. Хотя, как им успеть? С утра на небе не было ни облачка, предвещающего такой промозглый ливень.       Это Гидро дракон чем-то вновь расстроен. Вновь и вновь.       — Не из-за меня ли? — тихо шепчет Ризли себе под нос, убирая из рук сухую газету, и тоскливо смотрит в окно. На стекле бисеринки дождевой воды, но герцогу они кажутся алой кровью — отвратительной, смердящей, липкой.       Может ли быть, что эти слëзы из глаз Верховного Судьи — его вина?       Никто не желает такого соулмейта, как Ризли. Нëвиллету бы кого-нибудь себе под стать — утончённо-хрупкого, имеющего достоинство и такой же идеально безупречный нрав. Его и Ризли рядом с друг другом поставить — получается что-то из ряда вон, как капли ягод вишнёвых на белом полотне. Неправильно, уродливо, криво.       Ризли не знает, как спросить об этом Нëвиллета — тот всегда и везде одинаково холодный и отчуждëнный. Даже тогда, когда герцогу очень, очень хочется услышать своё имя, слетающее с его тонких розовых губ, или взгляд, подëрнутый поволокой, сквозящий немым обожанием и отблесками двоичного безумия, что можно разделить с Ризли.       Но он видит лишь въевшийся иней холодного безразличия и сизые разводы глухой тоски. Его красивые гиацинтовые радужки не пачкает ни похоть, ни желание, ни страсть, ни даже ненависть. Ризли знает, какое бремя на себе несёт Верховный Судья, знает, что многие его справедливость не считают таковой, знает, что данная ему власть оборачивается проклятием, что сила ответственности хочет раздробить его в мелкую труху, не оставя ничего. И Ризли бы рад помочь, но Нëвиллет упрямо молчит, вылавливая скомкано:       — У меня всё в порядке.       Не в порядке, — понимает Ризли, скользя приоткрытыми губами по алебастру кожи лица Судьи, собирая с них тёплые солёные капли — пот смешивается со слезами и слюной, обильно пачкая их лица горячей влагой. Губы герцога совсем немного щиплет — они у него заветренные, с мелкими бело-розовыми пластинками застывшей кожицы, на уголках острые, практически режутся. Нëвиллет тянется к ним, трётся гладкой щекой, пытаясь отдать ему все свои слезинки, но они всё также упрямо из глаз капают. Ризли зажмуривает глаза, чтобы не видеть, чтобы не чувствовать, но в груди предательски всё сводит тоской и отчаянием. Они — связанные, им делить и горе, и радость, и слëзы, и смех. Им делить всё, но Нëвиллет отказывается это делать из-за патологического упрямства или же глупости — этого герцог понять не может, а когда хочет спросить, его же соулмейт говорит ему глухо:       — Это мои собственные заботы.       Их они на двоих не могут делить, по его мнению. Друг друга тяготы носят близкие люди, но этого он не понимает. Или не хочет. Даже не пытается хотеть.       Сухой песочный жар губ Ризли выжигает каждый миллиметр аристократически бледного лица, язык в контрасте влажный ведёт вслед дорожку, нос скользит по коже, пока дыхания смешиваются воедино. Грубые шероховатые ладони изучают острые крылья лопаток, ведут по впалой линии позвоночника, доходят до шеи и мягко пересчитывают пальцами комья торчащих позвонков. Первый, второй, третий, а, может, уже четвёртый — и рука зарывается в серебряные нити длинных гладких волос, запутываются, у корней тянут несильно. Нëвиллет покорно откидывает голову назад, подставляя подëрнутому страстью взгляду тонкую практически по-девичьи шею с выступающим вперёд кадыком. Его Ризли ласкает мягко кончиком языка, чувствуя вкус его кожи — что-то солёно-морское, до умопомрачения сладострастное и желанное, — прихватывает тонкую кожу зубами, оставляя еле видные розоватые следы. Они выцветут к утру, может, даже раньше, но Ризли-то знает, что у того ещё будет потягивать болью — верный признак принадлежности.       Здесь хочет только Ризли. Ему пока достаточно — ведь Нëвиллет не отталкивает сейчас, не говорит «Перестаньте», не делает абсолютно ничего. Просто принимает его ласки, его шёпот, обжигающий кожу мириадами огненных вспышек, его поцелуи и объятия.       Ткань белья неприятно натирает вставший член — она ощущается как наждачная бумага, что беспощадно раздирает кожу в кровь. Ризли одной рукой продолжает путаться в серебре волос, а второй скользит по гладкой белой груди вниз — очерчивает литые свинцом мышцы, проводит кончиками пальцев меж кубиками торса, спускается к паховому треугольнику и наконец добирается до горячей плоти; герцог довольно рыкает в тягучий поцелуй, ведь у Нëвиллета член тоже стоит, не смотря на его бездействие. Не вставай бы у герцога на него, он бы подумал, что Верховный судья — дитя фригидности.       Он без стеснения кольцует его член у основания, практически всухую, лишь немного естественной смазки, чтобы не причинить боли и не вызвать у него дискомфорт. Ризли чувствует, как Нëвиллет под ним напрягается, как ладони, покоящиеся на его плечах, сжимаются сильнее, причиняя приятную боль. Он невольно, но подаётся вперёд неторопливо ласкающей руке, толкается, пытаясь сымитировать бóльшее трение, чтобы получить удовольствие. Но Ризли ограничивает его, вжимаясь тело на тело — пригвождает к кровати, не желая опускать доминанту, которую ему сам же и вручил Нëвиллет. В наказание за вольность прикусывает нижнюю губу сильно, чувствуя выступившую кровь, ласкает кончиком языка, ощущая пряность выпитого перед этим вина, и тут же втягивает её в рот, обсасывая поочерёдно с языком. Его вело — тело жарко пылало желанием и похотью, но разум охлаждал его пыл, приказывая не причинить боль своему соулмейту. Ризли не хотел — поэтому подкреплял свою выдержку нужными касаниями и извилистыми дорожками поцелуев. Под его губами двигались крепкие мышцы в волнительном танце возбуждения, его слуха касалось хриплое учащённое дыхание, на его язык ложился вкус морозной морской свежести. Он же Гидро дракон — поэтому и на вкус такой же невозможно приятный, а именно сейчас — сексуальный.       — Сядь, — коротко приказывает Ризли.       Ему бы разозлиться на такое откровенное бездействие и отсутствие инициативы, но возбуждение взяло верх над раздражением. Нëвиллет, глядя на него немного заторможенным и расфокусированным взглядом, сначала не понял, чего от него хотят, но стоило влажному поцелую осесть совсем рядом с причинным местом, тут подчинился. Он стëк на край кровати одним изящным движением, а Ризли опустился на колени возле кровати. Ладонью стянул с чужих бёдер ненужное бельё, обнажая твёрдый член полностью — его вело от ощущения совсем скорого удовольствия. Герцогу хотелось до белых искр перед глазами доставить Нëвиллету хотя бы крупицы наслаждения и на секунду позволить прошить разум шальной мысли, что однажды его соулмейт будет сидеть перед ним также и с таким же намерением.       Ризли не смотрит наверх — это пока. Ладонью ласкает весь ствол сразу, размазывая сочащуюся жемчужными каплями смазку, увлажняя ладонь. Касается красными губами такой же красной головки — она тёплая, солоноватая на вкус, — и сразу же опускается на половину, расслабляя горло. Чувствует, как бёдра под ладонями дëргаются от нахлынувших разом крышесносных ощущений. Ризли не знает, каково это — чувствовать на себе чей-то тёплый рот, но очень надеется узнать в будущем. Член Нëвиллета упирается в глотку, но ещё совсем неглубоко. Герцог отчаянно водит языком, чувствуя пульсирующие венки, ласкает уздечку и быстрым движением опускает член изо рта, выдыхая на него через нос. Хмыкает довольно, когда слышит сверху сдавленное шипение. Кидает лишь мимолëтный взгляд наверх и на секунду млеет — у Нëвиллета по щекам щедро расплескался румянец, крылья носа трепетали, губы горели багрянцем и были приоткрыты. С левого уголка губы текла вязкая капля слюны — Ризли жадно следил за тем, как она стекает медленно по коже и перетекает на подбородок. Он поднялся на руках, слизывая её длинным дразнящим движением. Лизнул вертикально, поверх губ, потом снова опустился и примкнул к члену. Обхватил лишь головку, посасывая — Ризли до ломоты в сухожилиях хотел, чтобы рука Нëвиллета сама, по собственной воле зарылась в его чёрные пряди волос, чтобы его бёдра сами толкнулись навстречу ласкающему языку. После двух минут вялой ласки, он понял, что если хочешь что-то сделать — лучше делать это самому.       Его ладони раскалённым свинцом легли на мощные белые бёдра, сжимая до красных пятен. После он обязательно полюбуется оставленными следами, но сейчас куда важнее сделать приятно. К тому же, герцог не может отдавать бесконечно — у самого в белье тесно и больно, но он самоотверженно терпит ради своего флегматичного соулмейта. Стоит ли это того? Ризли считает, что стоит, стоит, стоит. Тысячи раз стоит — потому что ему хочется делать приятно тому, кто владеет его душой и разумом, даже телом сейчас.       Сжав талию ладонями, Ризли с напором двинул чужое тело вперёд, безмолвно приказывая делать так, как показывает он. Нëвиллет с судорожным вздохом подчинился — теперь уже не герцог двигается ртом, а Судья толкается в его глотку. И у Ризли дыхание спирает от восторга. Он даже глаза закрывает — но на изнанке век настойчиво стоит образ Нëвиллета; его розовые щеки, затуманенный взгляд и капля слюны, медленно стекающая по бархатистой коже. От одного этого вида Ризли рад бы кончить, но дрянная физиология не даёт этого сделать. А член с каждым толчком пульсирует во рту всё сильнее, и он чувствует — вот-вот Нëвиллет кончит. Губы резко соскальзывают, обхватывая лишь набухшую от крови головку. Влажной рукой Ризли помогает себе — движения плавные, мягкие, тягучие до тремора в груди и полной дезориентации в голове. Пульсация становится всё отчётливее, судорожный полустон сверху говорит о правильности действий Ризли — и у самого всё внутри сводит от удовольствия и возбуждения.       Нëвиллет кончает с глухим стоном — запрокинув голову до красиво выступающих сухожилий и мышц, вновь оголяя кадык и лихорадочно бьющуюся ручьевину голубой венки. Ризли быстро слизывает его сперму со ствола — полностью, досуха, — а попавшие на пальцы капли уже демонстративно, тягуче, глядя в растерянные фиалковые глаза. На вкус семя тоже солоноватое и тёплое, и совсем это не противно, как думают многие.       Затем Ризли его снова целует, пока от жара в голове плывёт. Он ведёт по груди Судьи жадными ладонями, движения его рваные, лихорадочно-ищущие, не расторопные, как минуты назад. Сейчас он словно изголодавшийся пёс в поисках косточки, как оголённый нерв, по которому течёт жидкий ток — набросится в любую секунду. Одно лишь его останавливает: связь, волокнами вплетëнная в его душу, в разум, в изнанку кожи — её не вывести кислотой, не выжечь огнём и даже не выплакать слезами, как желает это сделать Нëвиллет. Никак не избавиться — лишь прими, сглотни это и продолжай жить. Даже если твоя половина не хочет тебя принимать. Даже если ваши отношения держатся лишь на горизонтальной плоскости. Даже если эти отношения нужно держать в тайне. Даже если спать приходится в своём доме и просыпаться наутро одному. Даже если тот, кого он жаждет больше всего на свете, не отвечает ему ничем, кроме скомканого:       — Я в порядке.       Ризли учится этому тяжёлому мастерству — любить. И один урок он усвоил точно: не получаешь желаемого, учишься обходиться без него. Или же добиваться желаемого, здесь выбор небольшой.       Они снова целуются — торопливо, будто боясь не успеть, будто вот-вот испустят дух, и единственное, что их спасёт — это смазанные горько-сладкими чувствами поцелуи.       Ризли хотел бы, чтобы Нëвиллет также, как и он, исцеловал его сверху донизу, чтобы обводил пальцами белёсые шрамы, выделяющиеся на его шероховатой коже, чтобы смотрел любовно и рьяно, но между кристалликами его гиацинтовых глаз лишь залежи холодной флегматичности, льдинки суровости и налёт этой блядской, блядской тоски. У него же есть Ризли. Неужели ему этого недостаточно?       Или наоборот — эти глаза грустят из-за него одного?       Стянуть с себя бельё ничего ему не стоит — Нëвиллет уже стоит перед ним в коленно-локтевой — он складный и невероятно гибкий, не смотря на свои габариты. Ризли видит умопомрачительную ромбовидную ямку на его пояснице, видит красиво выступающие широкие мышцы спины, видит изящную впалую линию позвоночника. Он придвигается на коленях вплотную, кладёт одну горячую ладонь на его талию, а другой разводит ягодицы. С их прошлого раза прошло не так много времени, но растянуть Нëвиллета снова не помешало бы — для его же удобства.       Ризли вновь скользнул вниз, смачивая губы в слюне. Через секунду он примкнул к тугому колечку мышц языком, мягко вылизывая. Податливые, они расходились под несильным напором его языка. Ризли сжимал пальцы на упругих ягодицах, слышал, как тяжело дышит Нëвиллет, как с его губ поочерёдно срываются тихие, всё такие же тоскливые стоны и всхлипы. Он терялся, это понятно — всё, что они делали сейчас, было что-то на грани или даже за, но Ризли плевать, плевать, плевать, тысячи раз, блять, плевать.       Он работает языком всё усерднее — колечко ануса краснеет от стимуляции, и герцог осторожно проникает в мягкое пространство сначала одним пальцем. Чувствует, как Нëвиллет снова крупно вздрагивает, охает, подаваясь назад в неконтролируемом порыве — и член у него совсем скоро вновь наливается кровью от возбуждения. У него удовольствие на самой границе с болью — и он боится неожиданно приятных чувств к этим ненормальным ощущениям.       Второй палец скользит уже легко — Ризли растягивает его изнутри на манер ножниц, доходя до самых серединных косточек. Спустя несколько движений он попадает по простате, срывая с губ Судьи громкий надрывный стон. Того словно током бьёт каждый раз от этого приятного чувства, которое напрочь вышибает мозги и оставляет лишь голое желание быть оттраханным.       Терпение у Ризли на грани — поэтому, совершив последнее движение влажными пальцами, он высвобождает руку и вновь встаёт на колени. Несколько раз проводит членом между ягодиц, после толкается — на пробу, входя лишь на глубину крупной головки. Но потом проникает одним слитным движением, процеживая сквозь зубы глухой стон удовольствия. В нём узко, в нём горячо, в нём до неприличия правильно. На поступательные движения у него уже не осталось выдержки, поэтому темп Ризли задаёт быстрый, размашистый, частый — пальцы одной руки до красноты сжимают белую поясницу, другая же зарывается в длинные серебряные пряди, которые в слабом свечении переливаются перламутром. Шлепки тел друг о друга, загнанное дыхание, всхлипы-стоны, сладко отзывающиеся в низу живота. Ризли видит, как Нëвиллет сводит свои лопатки, как изящно он выгибается в спине, подхмахивая бёдрами, подстраиваясь под его ритм. Но Ризли этого мало — он хочет до чёрных искр перед глазами видеть лишь его лицо, искажённое удовольствием.       Он выскользнул из него и быстро перевернул на живот резким движением — Нëвиллет удивлённо охнул, когда Ризли лёг на кровать и потянул его на себя, перехватив за тонкое запястье.       — Давай теперь сам, — прохрипел он, требовательно дёргая белую руку. — Мне надоело быть сверху.       Нëвиллет подчинился нехотя, словно через силу; но, всё же — он подчинился, и у Ризли даже в голове зазвенело от нахлынувшего чувства эйфории. Судья упёрся ногами по обе стороны его бёдер, ладонями неуверенно сжав собственные бёдра пальцами и начал медленно насаживаться на стоящий член. Герцогу это не понравилось — схватив его за талию, он одним толчком вошёл до упора, заставив Нëвиллета вздрогнуть от жара, широко лизнувшего позвоночник. Он начал двигаться лишь спустя время, когда организм жалобно заныл от нехватки стимуляции. Под коленями неприятно морщилась синяя простыня, в голове взрывались мысли, уши совсем заложило — только изредка пробивались чужие хриплые стоны наслаждения. Нëвиллет намеренно не смотрел на Ризли — боялся, что, увидя в его глазах дрейфующее отражение собственного лица, умрёт от гипоксии, ведь в них целая бездна небесных глубин, и захлёбываться там можно вечность и даже больше, а Нëвиллет не хочет, не хочет, не хочет, пусть и судьба сроднила их, пытаясь спаять новый сплав. Соулмейты — это лишь грязная шутка, дурацкий эксперимент, не имеющий смысла.       Но, глядя в эти небесные глаза, он понимает с болью в груди: ему только так кажется.       Он насаживается на его член мощно, сильно, целясь достать до простаты. Одной рукой упирается в кровать сзади, а другой надрачивает собственный член, пока капли пота рассеяно блестят на лбу и застилают глаза сплошняком — это как тот дождь, лишь недавно закончившийся. Ему невыносимо хорошо и плохо одновременно везде — поэтому он сначала судорожно сжимается вокруг чужого члена, а потом кончает в свою руку, при всём этом сдавленно охая. С тонких обкусанных губ слетел всё же стон — томный, глубокий, но такой надрывно-тягучий, словно шëл от самых тёмных глубин его израненного сердца.       Ризли кончает вместе с ним — при этом хрипя и жмурясь до тупой боли в висках.       Чуть позже Нëвиллет лежит, прикрывшись белой прохладной простынëй. Рядом с ним устроился Ризли — поза лотоса, локоть на бедро, голова на колено. Смотрит он рассеянно, задумчиво, прямо перед собой. Хочет его спросить о чём-то очень важном, но Нëвиллет ещё не готов отвечать и делиться тем, что у него на сердце. Груз слишком тяжёл, он убеждает себя в том, что не нужно делиться проблемами с тем, кто не знает его абсолютно и полностью. Но Судья, каким бы он справедливым ни был, не понимает, что сейчас поступает совсем в противовес своим устоям.       Он глухо благодарит за стакан воды и ложится на кровать, укрываясь и отворачиваясь от Ризли. Тот наблюдает за каплей воды, упавшей с влажной серебряной прядки на новую простынь. Остался тёмный след. Хорошо, что это вода, а не драконьи слëзы. И так странно — перед ним Гидро дракон, а выглядит он совсем как человек, только язык, пожалуй, длиннее нужного, да и под перчатками пальцы очень сухие и острые, пусть кожа у него и гладкая. И о чём думала судьба, когда свела вместе человека и дракона? Явно не о хорошем. Именно поэтому они — лишь какой-то дурной эксперимент и насмешка. И проходить им это испытание тоже вдвоём, а не поодиночке. Они повязаны одной цепью и ничто этого не изменит.       Почему Нëвиллет этого не понимает?..       Ризли заснул с этой мыслью рядом с Судьёй, который уже сонно сопел. И герцог не проснётся до утра — только услышит сквозь плотную пелену сна, что снова с неба полил дождь.