Крестики на руках

— Что это? — Крестики. — На руках? — Ага. Чуя рисовал их маркером каждый раз, когда ему было плохо. Иногда за день не набиралось ни одного, а иногда ими была покрыта вся кожа: от кисти до локтя, все зависело от обстоятельств, глупых или серьёзных, зависело от настроения, настолько переменчивого, что Накахара иногда сам не мог уследить за ходом своих эмоций. Чуя писал свои чувства на бумаге, а потом рвал ее, хотя обещал этого не делать. Каждый раз лгал самому себе, что не сорвётся, что будет спокоен, как удав, но, видимо, этот удав оказывался слишком вспыльчивым для него. Чуя боялся темноты, ведь видел в ней существ, жадно пожирающих его своими черными глазами. Он ненавидел находиться один по ночам, потому что каждый раз думал, что уж эта точно окажется последней. — Я стал их видеть даже днём. Накахара всего лишь обычный подросток, со своими загонами, странностями и мировоззрением верх ногами. Поэтому он и нравился Дазаю. — Ты опять? Дазай никакие каракули на себе не рисовал. — Я случайно… И на бумаге ничего не писал, хотя пробовал когда-то. — Случайно оставил на себе больше десятка порезов? Он не верил в монстров. Но ради Чуи был готов поверить. Когда на улице играл уличный музыкант, Дазай хватал Накахару за локоть и тащил его поближе к музыке. Новый день — новая мелодия, новая атмосфера: от скромного парня с фальшивящим голосом до рок-гитариста, у которого явно высокое эго. — Ты мог бы сыграть лучше. — Но я всего лишь новичок. Чуя играл на гитаре, хотя знал всего пару песен, но для Дазая он был настоящим профессионалом. Даже если иногда тот не попадал на нужный лад или случайно задевал лишнюю струну. Даже если Чуя сам утверждал, что ему ещё многому придётся научиться, прежде чем он сам пойдёт играть на улицу. Когда Осаму проходил мимо таких музыкантов, он невольно вспоминал именно своего друга. Мысль проскальзывала вскользь, касалась памяти мельком, заставляя съёжиться от щекотки. Дазай хотел научиться играть на синтезаторе или барабанах, чтобы когда-нибудь составить компанию Чуе на улице. Но дальше желания никогда не шёл. — Не против остаться на ночь? Дазай ненавидел, когда к нему прикасались, но всегда разрешал это делать Накахаре. Временами, по привычке, уклонялся от его руки, так желающей потрогать его волнистые волосы, но постоянно компенсировал этот момент, когда притворялся спящим. Чуя боялся трогать Осаму, потому что знал его неприязнь к подобным вещам. Шанс предоставлялся ночью, когда тот впадал в сонное состояние: Дазай засыпал раньше друга. Постоянно. Бледные пальцы пробегались по коротким прядям, зарывались в них, оттягивали, игрались с кончиками. Волосы столь мягкие, что Чуя дремал прямо в них: утыкался носом, вдыхая аромат шампуня. Он редко дотрагивался до рук Осаму. А если и делал это, то слышал недовольное «больно же». Никто не понимал почему. А они понимали. — Мне тяжело смотреть, когда тебе так плохо. Чуя рисовал на своих руках крестики маркером, а Дазай лезвием. — Почему? Он не писал свои чувства на листках бумаги. Он выплёскивал их на своё тело. — Потому что… Пожалуйста, не говори эти мучительные мне слова — Ты мой друг. Чуя боялся ночных существ. Дазай страшился самого себя. Однажды Осаму застал Чую пьяным. Тот уверял, что просто был на дне рождении своего друга. Дазай верил. Он пытался не думать о том, что Накахара вновь сорвался и опять утонул в своей печали, преследующей его, наверное, всю жизнь. Чуя извинялся. К полуночи Дазай просто перестал считать, сколько раз он это слышал. Ему не было противно, хотя Чуя был уверен, что парня рядом воротило от него. Осаму старался утешить как мог, а тот не нуждался в утешении вовсе. Каким бы бредовым не был его лепет, Дазай делал понимающее лицо. Слушать Чую интересно. Даже если он пьян в стельку. — Я люблю ветер. Осаму осторожно гладил его по голове, внимательно разглядывая помутнённые голубые глаза. — И деньги. Дазай усмехнулся. — И шоколад. — Хочешь прине- — И тебя. Оба сделали вид, что никогда не слышали этих слов. Что не поняли значения и все перевели в шутку. Чуя шутил. А Дазай всю ночь ломал голову, прокручивая фразу по множество раз. Накахара ненавидел людей, а Осаму терпеть не мог себя. — Давай куда-нибудь уедем. Подальше отсюда. — Давай. Дазай фоткал небо на свой старый фотоаппарат каждый раз, когда оно было похоже на картину. Но при Чуе галерею заполняли лишь удачные или нет фотографии его лица. Тот жаловался. Дазай не умел фотографировать. Нет… Дазай не умел врать. — Если я выживу, Чуя, пожалуйста, врежь мне в лицо. Не умел понимать свои эмоции. — В каком смысле «выживу»? И любить он тоже не умел. — Я планирую умереть сегодня. А Чуя не умел выбирать людей. Дазай всегда улыбался, когда Накахара выкидывал нелепую шутку, лишь бы не молчать. Его глаза тускло блестели, и от улыбки у Чуи на спине всегда пробегал холодок. Ведь он слышал пустоту, скрытую за волнистыми волосами, что скребла его душу изнутри, заставляя Чую впадать в ступор и ненамеренно терять основную мысль разговора. Обычно это постоянно перекрывалось поверхностными диалогами или случайным выбросом странных, порой абсурдных мыслей, которые, так или иначе, теплили сердце где-то глубоко внутри. — Дазай, если выбор будет между неправильной помощью тебе или полным игнорированием, то я выберу первое. — Потому что ты мой друг? — Потому что «…» Понял? Дазай вновь притворился, что ничего не расслышал.