Голос с кассеты

      Посёлок городского типа — так это красиво называется, потому что за пятиэтажные дома посёлком это место жалко называть. Есть две школы. Три детсада, третий, правда, уже закрывают. Фонтан есть. Работает? Нет. Но есть. С облупленной синей плиткой и стёртой жёлтой рыбой и серыми дельфинами. Песочное футбольное поле только у одной из школ, поэтому все игры у неё.       Прохожу мимо, осматриваюсь. Мальчишки пинают мяч, поднимают пыль. На осень им по барабану. На жёлтые листья, сырость, слякоть. На запах омертвения и гниения. У них жизнь. У меня тоже жизнь, которая была зарыта под берёзой пятнадцать лет назад, поэтому я и иду к закрывающемуся детсаду вместе с садовой лопаткой. Надеюсь, что никакие собаки не раскопали. Не нашли наш клад, наше сокровище, нашу капсулу времени, которую мы оставили друг для друга, чтобы выполнить обещание, которое обязательно будет нарушено.       Иду по старым, полу-асфальтированным улицам. Кое-где облагороженные клумбы, лебеди из шин, гномы из бутылок, ещё зелёная трава, вымучившиеся фиолетовые и красные цветы, но деревья уже лысеют. Мысок поднимает ворох шуршащих листьев там, где они не схватились мягкой желейной массой. Я киваю себе головой, здороваюсь с бабушками на скамейках, глажу уличных добродушных котов, а сам зажимаю лопатку, потому что скоро дойду. Раз дом, два, и вот он забор детсада, в который мы ходили вместе с Тихоном.       Капсулу зарыли за территорией, поэтому внутрь заходить не надо, а вот припомнить ту самую берёзу надо. Выросла, оголилась, пополнела… Ориентируюсь по песочницам, деревянным домикам за оградой, там, где обычно были мы, и нахожу. Надеюсь, что нахожу. Она, не она — не сказать. Такая же, как и все. Чёрно-белая. Бело-чёрная, сыпучая, поседевшая, раскинувшая ветви.       Сажусь на корточки и рою землю: с одной стороны, со второй, третьей… Начинаю сомневаться, а потом врезаюсь в металл. На нём остаётся вмятина. Проржавевший, треснувший. Когда-то был красный, теперь бледно-рыжий. Я достаю жестяную коробку, отряхиваю её от земли, а потом любовно глажу по неровностям, по облезлой краске. Вместе с лопаткой иду домой. Ямы не подумал закопать. Вернусь и закопаю, чтобы откопать через пару лет снова.       Дома пусто, родители на работе. Я снимаю туфли, бегу к себе в комнату. Капсулу на стол, а себя к старой банке с игрушками из киндера: бегемотики, Том и Джерри, уточки… Браслеты от девочек, маленькие замки без ключей, такие же, какой висит на ящике. Я всё высыпаю, оно громыхает, звенит, переливается, как золото, я раскидываю его ладонью, рассматриваю, ищу серебристый металл, а он в коррозии. Но и этого достаточно. Главное, что был он.       Вставляю в замок один ключ, затем второй, аккуратно поворачиваю, вышкрябываю землю и снова поворачиваю. Поддаётся, щёлкает. Я нетерпеливо откидываю крышку, замок — на пол. Внутри кассета с Димой Биланом, пожелтевшие фотографии и листы бумаги. Кассету я откладываю напоследок. Беру фотографии: я и Тихон. Он поменьше, я — крупнее, без передних зубов, выбили молочные, когда упали на камень с велика. Стоим довольные, будто это не наши проблемы, подбородки расшиблены, колени тоже, но нам всё нипочём. Руки — на плечах, а вторые — на боках. Мы вместе. Нам ничего не страшно. Правда, вместе с Тихоном было ничего не страшно.       На второй фотографии и он, и я напротив школы. Той школы, у которой есть футбольное поле. Назревающая осень. На мне костюм по размеру, я довольный, улыбаюсь, но сильно заметнее, чем Тихон, ему же достался костюм на вырост. Сильно на вырост от старшего брата, он буквально висит на нём. Тихон выражает всё недовольство мира, а я держу его под локоть и показывают «пис», но Тиха недоволен только на камеру, после того как его мама нудит и делает этот снимок, он хватает меня, и мы бежим гонять мяч.       Дальше листы — их тоже два. Один от него, другой — от меня.       «Когда я вырасту, стану президентом! И все будут жить в мире, никаких воин, никаких несчастий. Я всех сделаю счастливыми, а наш город будет самым большим, даже больше Москвы, и я сделаю его столицей», — написал Тиха.       Тогда я улыбался и поддакивал. Крутая идея, всё получится, сейчас я улыбаюсь и понимаю… Как это всё сложно и… Почти невозможно.       Моё письмо краткое. В нём одна строчка: «Я хочу, чтобы желание Тихи осуществилось».       Тогда мы с Тихоном поругались, потому что он считал, что я должен думать о себе. Он же думает, о том, кем хочет стать, а я почему-то думаю о его желаниях. Так неправильно, я должен думать об исполнении своих желаний. Но для меня были слишком важны его желания, и всё, чего я хотел, чтобы он был счастлив. Это обычное человеческое, верно? Вот и я… И когда я это объяснил, Тихону пришлось смириться — каждый мечтает о своём. Он же хочет дать всем мир, не только себе, всем, вот и я всем хочу, просто выделяю Тиху.       Фото и письма в стороне, теперь кассета. Иду к чулану, разбираю коробки. Вскрываю каждую, вдыхаю влажную серо-коричневую пыль, чихаю, заклеиваю коробки обратно, а потом нахожу чёрный магнитофон. Забираю к себе. Включаю в розетку, а кассету вставляю внутрь.       Плей.

Я ночной хулиган, у меня есть наган Я похож на маман, и я вечно пьян

      Когда мама обнаружила пропажу своего любимого Билана, я думал, что голову открутит, потому что поймёт, что взял я. Прокручиваю немного и снова воспроизвожу.       — Думаешь, слышно? — звучит скрипучий голос Тихи.       Записали поверх песен. Не додумались купить пустышку.       — Должно быть.       А микрофон взяли от караоке.       — Раз-два, — прочищает горло, — что скажем? Что хочешь сказать? Что скажешь себе в будущем?       — Да мне немного хочется сказать… — Я помню, что тогда я посмотрел на Тиху. На его загорелое смуглое лицо, тёмные-претёмные волосы и заглянул вглубь прозрачных глаз. — Я хочу быть с тобой. Всегда.       — Всегда — это много! — смеётся он.       — Я знаю…       — Я тоже, Мир… Я тоже хочу быть с тобой всегда. — Тиха взял меня за руку и прижал её к своим губам. Тонким, едва ощутимым. Меня никто никогда в пальцы не целовал, но я понял, почему девушки в прошлых веках от этого заливались краской.       Сам залился, и Тиха за мной следом. Тогда мы не могли позволить себе записать видео, только наши голоса. Может быть оно и к лучшему, нужно помнить, как оно было тогда.       — Я…       — Я тоже тебя, Мир. Очень сильно.       — Да, Тиха… Больше всех.       Больше всех, но не дольше.       Потом мы обсуждаем, что закопаем и где, самое главное, не потерять ключи, спрятать их там, где никто не найдёт, кроме нас. Всё нашли. Всё зарыли. Билан продолжает петь после того, как мы прекращаем запись. Я отматываю назад и слушаю снова.       — Я тоже тебя, Мир.       — Да, Тиха.       Я тоже.       Стою перед столом, перед чёрным магнитофоном, смотрю на фотографии, а в душе окно настежь, и я не понимаю, хорошо это или плохо. Пятнадцать лет прошло… Можно и забыть. Можно сказать этой птичке «пока» и отпустить её в вольный путь, указав на открытые ставни. Можно их закрыть и запереть её во мраке.       — Я тоже…       Я…       Гудит телефон.       — Да, — беру.       — Не говори «да»! Мошенники потом запишут, и ты не отвертишься!       — Надо приучить себя к ало… Как у вас дела?       — Всё хорошо, — в голосе нежное лето, — девочка будет. На узи такая крошка. Мир, я сфотал, покажу тебе, ты офигеешь!       — Ты думаешь, я детей не видел?       — Нашего ребёнка ты не видел! Первым будешь, ты всё-таки её крёстный, ты обязан.       — Ничего никому не обязан.       — Нет-нет, вот это ты прям обязан. Попробуй только пропустить её день рождения!       — Да понял я, понял…       — А ты сейчас дома?       — Да.       — Чем занимаешься?       — Погулял, по округе побродил. Ничего не изменилось.       — А должно ли было?       Должно ли было? Улыбка только в моём голосе, а лице — уже зима.       — Наверное, нет, Тих, но хотелось бы.       — Понимаю… Может, и поменяется. В общем… Ты, как вернёшься, дай знать, ага? Встретимся, посидим. Покажу тебе её. Алёна имена хочет посмотреть, может, ты тоже что-нибудь предложишь?       — Да, может, предложу.       Я глажу магнитофон и закрываю окно, только ставни уже не по размеру. Сквозит и задувает вьюга.