Полночь

***

      Уже давно за полночь. Месяц висит за окном, будто прорезь в плотной чёрной ткани — через неё сочится что-то ледяное и мёртвое. Этот свет ложится полосами на наши вещи, и мне на секунду кажется, что они чужие — словно декорация, которую забыли убрать. При свете дня я бы назвал эту одежду своей. Сейчас, в этих бледных полосах, она кажется мне чужой.       Уже давно за полночь, вокруг слишком тихо и мирно, и от этого мысли приходят во всё больший беспорядок: сейчас для меня чересчур спокойно. Единственное, что рассеивает эту давящую тяжесть, — чужое сопение сбоку. Так получилось, что мы уснули на одном диване, накануне вечером сев смотреть новости.       Ещё никогда мне не было так холодно здесь.       «Здесь» — это не квартира. «Здесь» — это я сам, без шума в голове, без улыбок, без жестов, без всего, чем я заглушал эту пустоту. Осталось только лежать и слушать его дыхание.       Всё стало совсем другим, и уже тяжело вспомнить, когда именно это произошло — или, может, так было всегда. Раньше я хотя бы умел улыбаться так, чтобы самому становилось легче. Теперь даже моё лицо отказывается врать.       Мы оба знаем, к чему всё это приведёт, но ни один из нас не желает это прекращать. Наши «редкие» встречи давно стали нередкими. Мне никогда не было, о чём с ним поговорить, но мы всегда говорили. Говорили часами, днями, а может мы и никогда не прекращали говорить, даже когда молчали. Он спрашивал, не холодно ли мне, — я отвечал, что нет. Я наливал чай и ставил перед ним, как ставят перед старым другом, который просто зашёл в гости. Мы говорили о пустяках — о новостях, о планах, — и ни разу не сказали о том, о чём думали. Он почти никогда не говорил — но его молчание было громче любой речи.       А теперь... мне кажется, я оглох. Я смотрю на него — и не слышу. Утопая в своих мыслях, мы изображали подобие «обыденности» — той, какой никогда и не было. Неясно только, зачем мы изображали, если оба знали этот блеф.       Он пошевелился во сне.       Уже давно за полночь, а в квартире слишком холодно — всюду гуляет сквозняк; внутри слишком пусто, чтобы снова назвать его своим Дорогим другом, чтобы я снова мог нацепить на лицо эту старую улыбку — ту самую, которую он никогда не принимал за настоящую. Он мало говорил, но много молчал.       Молчал настолько, что я слышал каждую его мысль.       Настолько, что при нём мой блеф стал чуждым мне.       Мы оба знали правила игры, но забыли, ради чего играли. Блеф остался, только теперь он обходится мне слишком дорого — говорить стало нечем. Напрочь стёрли их из памяти, так что никак не могли вспомнить, что же мы получим друг от друга. Мы получаем многое, но постоянно кажется, будто чего-то не хватает, поэтому мы и продолжаем эту игру…       Блеф был блефом и остаётся им, но теперь таким, что говорить стало тяжело.       За окном уже давно за полночь, а я недавно осознал, что мы могли бы быть нормальными. «Нормальные ли мы?» — спросил я, зная, что он понял. — «Нет», — единственное, что он ответил. И я знаю, что он прав. Он всегда прав. А может, он прав, потому что я знаю, что он прав, потому что я такой же?       После этого мы лежали молча. Я смотрел в потолок и считал секунды между его вдохами — раз, два, три. Он, наверное, тоже считал мои. Мы оба знали, что не спим, но никто не шевелился. В этом молчании было больше правды, чем во всех наших разговорах.       Нормальность — это что-то, что никто не смог бы полностью ощутить, но то, что каждый чувствовал…       Я тоже чувствую, когда он рядом.       Одеяло сползло, но я не поправляю.       Уже давно за полночь, а я с годами все меньше и меньше понимаю свои мысли. Они все больше и больше кажутся мне пугающими. Не потому что я теряю рассудок, а потому что я всё также остаюсь в порядке. В том порядке, в каком мне нормально. Всё, что я делаю, это продолжаю доказывать свою цель, вот только я начинаю понимать, что цель доказывать я не должен. Тогда, почему же я это делаю? Для кого я это делаю?       Я постепенно начинаю тонуть, потому что доказываю себе.       Доказываю, что хочу быть свободным опираясь на чувства. То, что я доказываю и то, к чему я стремлюсь становится для меня рамкой, становится для меня погибелью. И я иду к этому. Наверное, я бы бавно пришёл к смирению, но смирение — это отказ от жизни.       Отказываться от этого парадокса свободы я не желаю.       То, что я делаю, никогда не было правильно — это грех. В этом мире всё грешно и похабно. Но каждый грешник будет судить другого грешника за грехи…       Хотя люди не должны судить друг друга, у них нет для этого ясности. Есть только порядок и чувство нормы.       Мой Дорогой друг говорит, что «Самый большой грех человека — это то, что он родился». Он прав. Он всегда прав. Он подарил мне свободу, но я захотел большего. В этом ли мой главный грех?       Люди хотят всегда большего.       Я принял предоставленную мне свободу и захотел ещё, но лишь позже понял, что даже эту свободу не могу принять.       Убийство — это всегда грех, и грех в том, что я грешил осознавая это. Но проклятье в том, что, получив эту свободу, я хотел плакать.       Этого было слишком много, слишком много для меня одного.       И только позже я понял это. Я не был свободен, потому что при свободе тебе не щемит внутри, когда ты убиваешь кого-то. И чем сильнее внутри меня щемило, тем более жестоко я убивал, но этого будто бы было недостаточно…       Возможно, я никогда и не желал убивать для свободы, но желая её делал обратное своим чувствам. Это ли не клетка?       И тогда появилось это, странное необъяснимое чувство быть как все. Быть весёлым, улыбчивым. Почему же я, борясь за свободу, прячу своё лицо? Почему моё лицо не расплывается в улыбке? Почему «быть как все»?       Свобода — это желание, да настолько сильное, что оно отравляет. Но не мои мысли. Свои мысли отравляю я сам.       Мой Дорогой друг говорит, что я слишком свободен для этого мира. Но свободу нельзя измерить. При свободе мне не должно быть так больно. Мне не должно быть так плохо.       При свободе ты открыт, ты честен, ты словно птица в неизмеримо огромном, просторном небе, — а я словно пташка, намертво прибитая к земле, скованная всевозможными цепями, что пытается достичь непостижимого!       И самое страшное — я сам выковал каждое звено. Моя улыбка, мои шутки, мои поклоны, мои безумные глаза, которыми я смотрю на врагов, — всё это цепи. Я сделал их своими руками, чтобы никто не увидел, как мне на самом деле тесно в собственной груди.       Я слышу, как бьётся моё сердце — гулко, слишком гулко для этой тихой комнаты. Мне кажется, он тоже слышит. Я задерживаю дыхание, чтобы унять этот стук, но становится только хуже.       Уже давно за полночь, а я едва не задыхаюсь, чувствуя горячие, стекающие по щекам слёзы. Внутри меня что-то болезненно давило на лёгкие, словно желая задушить меня окончательно. Я не понимал этого чувства или не хотел понимать его.       Уже давно за полночь, и я знаю что мой дорогой друг не спит.       Ещё никогда мне не было так холодно, Фёдор. Но его плечо всё ещё касается моего. И я не отодвигаюсь.