Новые крылья Короля

★

      2018 год       В ту зиму над крохотным пригородным поселением, распластавшимся промеж двух лесов и дуги объездного шоссе, стоял колючий задымленный воздух. Небо случалось увидеть чистым раз-два в месяц, в остальное же время по нему тянулись тугие, как резина, тучи, а узенькие неказистые облачка, попавшие в их тени, вовсе растворялись бесследно. Так и выходило, что в пейзаже небосвода, — в этом стабильном как свет явлении, — можно было отыскать лишь зебру, тигра или скунса. Каждый ребенок в округе знал это, и тех, кому удавалось найти в облаках медведя, зайца или какую неведомую зверюшку, нарекали дураками.       — Стало быть, я — дурак, — рассмеялся Уен.       На его шее был обмотан грубый фланелевый шарф, неказисто заштопанный на скорую руку. Из шарфа торчали размахрившиеся нити, которые Уен любил крутить в пальцах и тянуть в разные стороны. Катышки на его пальто цвета выгоревшей соломы походили на сыпь, на обшлаге подола красовались свежие грязевые пятна. Кажется, он заработал их, присев на корточки к пухлощекой девчонке, даже не знавшей, что, задрав голову, можно увидеть хоть что-то, кроме бесконечного воздушно-водного массива. Малышка бросила в Уена рыхлый снежок, натянула шапку пониже и унеслась к гряде низких пыхтящих домишек, клича мать.       Уен нырнул за ней: высоко поднимая ноги, он пробирался по искусственно сооруженным ковшами уборочных лопат сугробам и заливался смехом всякий раз, стоило снегу засыпаться в горловины его коротких сбитых сапог. Мороз трепал его за щеки, голые запястья и щиколотки, целовал в кончик горбатого носа и плясал по изогнутым ушным хрящам. К головным уборам Уен пристрастия не питал.       Что они забыли в этой дыре? На протяжении месяца Сан задавался этим вопросом трижды. Ни больше, ни меньше, — дыра эта, в общем-то, оказалась вполне приветливой и приемлемой для жизни человека, не ступавшего за черту мегаполиса ни разу за свои долгие годы. Безусловно, привыкнуть было трудно, — Сану так уж точно. С Уеном вышло иначе — к Уену пришлось привыкнуть людям.       К жизни в глуши они не готовились. В один момент сняли гроши с общего счета, сели в поезд дальнего следования и забыли о необходимости в обратном ходе. Там уж двинули, куда глаза глядели, — так и очутились у правого леса, в мансарде под крылом любезного, отживающего последнее старика.       — Ты жалеешь? — спросил Уен в их первую ночь.       — Было бы о чем, — ответил Сан.       Может, и было. О тепле батарей, например, или о глубокой ванне, рассчитанной на двоих и имевшей функцию массажа. Об удобстве общественного транспорта, быстроте доставки и стабильности телефонной связи. О мягкой постели, в конце-то концов. Наверное, комната запылилась в их отсутствие и вся простыла, — Сан совсем не мог вспомнить, закрывал ли окно на прощание.       Здесь они делили застаревший жесткий матрас. Под косым низким потолком было неудобно даже сидеть, и потому чаще всего дни, проведенные в доме, ими пролеживались. Жизнь протекала размеренно и без лишних прикрас, а в чердачное окошко, впитавшее в себя вздохи поколений, иногда виднелись звезды. Уен считал их, тыча пальцем, и мечтательно улыбался, когда сбивался со счета и начинал с самого начала. Он мог сидеть за этим занятием целые сутки — и ни разу не вспомнить о том, что и сам, по своей сути, являлся звездой.       Порой на телефон Сана поступали отмеченные забытой датой сообщения: «Приглашаем вас в эту пятницу. Что думаете?», «Отлично выступили в «DLBW», как насчет нашего клуба?», «Это было потрясно, Сан. Толпа с ума посходила. У нас заготовлены…». Читая их, Сан ненароком переводил взгляд на Уена и, находя того за очередным бессмысленным делом, удалял диалог за диалогом. Уен ни за что не согласится. Раз Уен здесь, — значит, он не хотел быть там.       Если говорить откровенно — Уен сбежал.       — Осточертели эти крики, — признался он. — Они все тянутся и тянутся… Помнишь, как схватили меня за ремешок туфли? Думал, там ноги и оставлю. Страшные-е… Страшные они, Сан. Я им — искренность, себя всего, а они что? Думают, можно вот так, — за ноги, за волосы. Ты меня прости. Знаю, мы с тобой, вроде как, богачи… А я чувствую себя беднее всех в мире.       Лицо у Уена осунулось. Сан заметил это в зеркале, когда Уен, кряхтя и пыхтя, запихивал в глаза излюбленные голубые линзы. Неестественно светлые радужки ему шли.       — А может, я уже привык, — обронил Сан вслух.       — К чему это?       — К тебе рядом. Не вру.       За окном серчало. Воздух остывал стремительно, и по ночам им приходилось жаться все теснее. Старик-хозяин привел в чувство дряхлый ржавый обогреватель, но мощности переносного радиатора хватало разве что на то, чтобы сымитировать кошачье тепло. К тому же, устройство трещало и дребезжало, — что-что, а боялся его Уен, как огня. Вот и прятался с головой в два пледа, прихваченные из дома. Сан услужливо забирался под пуховик.       К утру Уен дышал ему под ребра. Извивался змеей и спал в позе из кошмара массажиста, но главное — рядом. В такие моменты Сан с опаской опускал глаза вниз и таил дыхание, пока не убеждался в собственной сдержанности и святости, — все-таки Уен ему нравился. И нравился вовсе не так, как людям нравятся Звезды. Уен Сану нравился по-всякому: радостный, чуть раздраженный, уставший, воодушевленный, в макияже и опухший после стопки ликера на ночь. Уен со сцены закрывал для Сана любые пути отступления. Домашний Уен, выряженный в шелковый халат на голое тело и тяжелое банное полотенце, не оставлял Сану выбора, иначе как влюбиться. Уен, посвящавший свои тихие песни Луне, кажется, был любовью всей его жизни.       Но Сан мог лишь играть. Он мог глазеть исподтишка, перебирая струны в скользких потных пальцах; мог, склонив голову, вести Уена по сцене в час славы и пик наивысшего возбуждения наблюдавших. Сан зажимал аккорды и вместе с тем молил Господа о том, чтобы Уен никогда не делал шаг назад. Ведь если Уен обернется, если Уен увидит, что за его спиной взорвалось чье-то сердце, то точно пропадет. Там, позади, весь мир был окрашен в небесно-голубой и пахло неизменно летом. Уену, мечтавшему о «Стране чудес», туда нельзя.       Проблема строилась на том, что Уен с необычайной легкостью терял себя. Невозможно было спасти Звезду, признавшись Уену в чувстве. Из эгоистичной нужды Сан не хотел и мысли допускать о том, каким мир станет без Уенова гения. Ему оставалось играть да надеяться — и Сан отлично справлялся со своей ролью «на задворках».       По крайне мере, до того дня.       Тучи расползлись по ободу небесного купола. Солнце слепило и падало февральской мелкой капелью с выступов подоконников и косых потрескавшихся лавочек. Сугробы чуть подтаяли; дорожки, расчищенные местными, размесило и размыло. Каблуки сапог Уена увязали в грязи и проваливались в остатки снега. Сан держал его под локоть, — идти и правда было тяжело. Фланелевый залатанный шарф свисал вымокшей тряпкой с кашемирового плеча.       — Лучше было, когда метелило, — высказался Уен. — Какая нам прогулка по лесу в этой топи?       Сан понимающе покачал головой. На носах его тяжелых армейских ботинок серели ошметки земли. Вгляделся — рожа, вроде тыквенной на «Хэллоуин» или «Крика» Мунка. Пока Сан раздумывал, Уен уже отцепился и забрел на тропку сосняка. Хвост фланелевого шарфа взметнулся, и цветастое полотно грузно упало в лужу. Хмыкнув, Сан побрел навстречу.       — Тут и дышится приятнее, — сказал Уен. Заложив ладони в карманы пальто, он шагал вперед спиной и считал мокрые шишки под своими ногами. — Думаешь, я стану лучше петь, если надышусь этим воздухом?       — Будто без него плохо пел.       — Разве ж хорошо?       — Ис-клю-чи-тель-но, — растянул Сан по слогам. — Не спрашивай меня об очевидностях. Мы-то отмалчиваемся… Но зазывать нас не перестали. Твоя заслуга.       — Я открытый и честный, — Уен вдруг остановился. — Как «Мадонна». А они видят меня нагим и пользуются. Я так уже не могу.       — А для меня ты бы спел?       Уен поочередно вытащил руки из рукавов. Скинул пальто наземь, и светлая ткань тут же впитала в себя следы весеннего переполоха.       — Что ты делаешь?       — Собираюсь замерзнуть и умереть, Чхве Сан, — улыбнулся Уен. — Если согреешь — спою.       Вот так вот смело.       — Ты что, все знаешь?       — У тебя на лице написано. Я и не узнавал — ты мне все рассказываешь без утайки.       Уен сам прижался к его груди — жесткая узорная вязь свитера щекотала Сана, нацепившего под куртку тонкую футболку. От Уена исходил запах молока и каких-то садовых фруктов. Его волосы, переросшие подбородок, на затылке спутались от ветра. Сан принялся распутывать их пальцами, и Уен благодарно замычал, головой то и дело тычась в выгнутую теплую ладонь.       — Мягкий ты, — шепнул Уен. — Совсем не я. Я-то весь из углов и костей… К тому же слабый. Оно тебе нужно?       — Нужно.       Честность, выбранная Саном без раздумий, всколыхнула спящий вулкан, прижатый к его сердцу. Все случилось быстро: все первое, все утаенное. Уен, обнимавший Сана за ребра, казался новым человеком. Отчаянным, раскрепощенным и без масок, чуть более обнаженным, чем был до этого. Сан знал, — потеряет голову, и заберется языком в самую душу, а Уен позволит. Но Сан за Уена боялся.       За Уена, сидящего на своих коленях, держался так крепко, что грозился переломать плечи. От Уена было тепло. Дрожащий, голый и весь взмокший, — он выцеловывал по смуглой шее строки новой песни и куплеты самой личной. Рычал, а затем снова переходил на фальцет: протяжно и высоко, кратко и хрипло. «На бис» даже скулил. Сан ловил его мелкие вдохи губами и поглубже в легкие втягивал остатки юности, ниспавшие с лопаток Уена на дощатый пол чердака. Разлепив глаза, Сан пораженно замер: лунный свет, пробившись сквозь мутное окно, оседал на влажной коже Уена и правильно подсвечивал его хрупкую фигуру, — все углы и кости, все неровности и выточенные временем изгибы.       — Я держу в своих руках звезду, — вырвалось у Сана. Уен столкнулся с его лбом носом и поджал бедра. — Извини. Я двигаюсь.       Уен не отвечал. Он дышал и дышал, жмурился, трепетал и метался. Его ногти со сколотым лаком глубоко впивались в забившиеся мышцы Сана и царапали крепкую шею. Ступни, отведенные назад, заледенели, и, чувствуя их голенью, Сан вздрагивал и подавался вперед все резче. Он нежно обводил бока и ребра Уена ладонями, помогая тому подстроиться под темп, но сам всякий раз сбивался.       Задушенные общим откровением, под покровом ночи они застряли в объятиях друг друга на три или четыре раза. Лунный свет мирно бродил по их румяным лицам. Сыпались с небосвода звезды.       К утру Уен засобирался в город:       — Видел, тебе пришло сообщение. Думаю, еще не поздно согласиться.       — Ты ведь не хотел выступать…       — А ты не хотел мне признаваться, — хохотнул Уен. С подведенными глазами он стал выглядеть незнакомо. — У меня есть, чем поделиться. Весна, Сан, — пора влюбленности и простодушия. Я хочу повеселиться немного.       С той же легкостью, что и приютила, деревушка позволила им выпорхнуть за свои границы. Старик провожал, снарядив по карманам витаминами в пластиковых пакетах; пухлощекая девчонка глотала слезы, все так же зазывая Мать; лес сопел и колыхался, точно занавеска, на неожиданно теплом ветру. На одной из его ветвей был повязан кривым бантом фланелевый шарф с нитками. Уен и Сан попрощались. На первой попутной машине они скрылись в направлении города, давным-давно заждавшегося их.       2021 год       Концерт за концертом, клуб за клубом. Поначалу Сан сомневался, но чуть позже уже и не силился счесть, сколько их минуло, — помнил одного Уена, второго, третьего. Вчерашний макияж в голубых тонах с графичными стрелками впитала подушка, а пышная юбка с сетчатой подкладкой, впервые надетая Уеном на прошлой неделе, разошлась по швам уже в коридоре. Уен рвал легкие, рвал толпы, рвал на себе воздушные блузы и рвал клетчатые листы с нагроможденными одна на одну буквами. Его нескончаемое воодушевление срывало голову и Сану, — единожды заслушавшись, тот даже выдал импровизированное гитарное соло, впечатлившее слушателей на весь вечер. Уен, ныне походивший на батарейку без срока годности, не думал ни о времени, ни об эффекте, оказываемом им на пораженных фанатов. Месяц назад его было не вытащить на шоу, — теперь Уен бежал вперед предложения и хватался за каждую протянутую руку.       Месяц отзвенел быстрее, чем должен был. Отдавшись в десны искусству, Уен и Сан скоро наверстали все, о чем жалели вдали от дома, и все, о чем не вспоминали. Впереди сверкали пики вершин, страстно ожидавших своего покорения.       По глупости Сан догадался не сразу: не каждая батарейка вечна. И, чем выше ты вздумаешь забраться, — тем больнее будет падать. От света замерших маяков Сан, забывшись, ослеп. Уен же…       Уен только и ждал момента, чтобы разбиться насмерть.       В один момент снял гроши с общего счета, сел в поезд дальнего следования и забыл о необходимости в обратном ходе. Напоследок приписал:       «Мягкий ты и глупый, Сан. Я ненадолго, но не жди. Отмени завтрашний концерт. Если поймает сеть, пошлю фотографию. Я шарф оставил. Мне его, вообще-то, ты подарил.»       Сан сжал в ладони клетчатый лист, — его слабость на мятой, потертой от времени бумаге. Во второй он держал открытку, уже пожелтевшую и выцветшую. Косыми буквами в графе «отправитель» значилось имя любезного, отживающего последнее старика. Его же голосом хрипели слова:       «Не нравится мне о таком сообщать, сынок.       Повесился певец. Славно пел. Береги себя.»       Прикрыв глаза, Сан выдохнул. В сотый раз не страшно.       Пылилась в углу гитара. Ее разбитый корпус со сколотой краской как нельзя кстати подходил и трещинам рамок, и стянутому с постели матрасу, и навечно прозябшим стенам. А тусклому лицу Сана шла нежная слабая улыбка.       Так Уен говорил.

★