Доживем до лета?

Феликс забирается в объятия к Хенджину. Греется, спасается от противного холода. Отопление не дали, горячую воду тоже. Остался лишь старый плед с котами. Дырявый в углу, потому что зацепился однажды за торчащий из стены гвоздь, на котором, по идее Хенджина, должна была висеть картина. Но никакой картины нет, как и желания выходить на улицу. — Мы идем в школу? Феликс прижимает к себе ноги в шерстяных носках и отрицательно мотает головой. Под ухом бьется сердце Хенджина, запущенное позавчера дефибриллятором, а сегодня утром — кофе. Которое каждый раз разбивается снова, если периодически не склеивать пластырями из поцелуев со сладким привкусом леденцов от боли в горле. Феликс когда-то пах одуванчиками, а не эвкалиптовыми каплями для носа, но это было примерно в то время, когда по земле ходили динозавры. Такие же, каких хотел нарисовать Хенджин. Феликс смотрит на грязное стекло, за которым медленно падают снежинки. Закрывает глаза, представляя, что он кружится вместе с ними, а потом превращается в маленькую капельку на родинке под глазом Хенджина. Словно слеза. От фантазий хочется смеяться и плакать одновременно. Хенджин прячет нос в пропахших лимоном прядях. Чувствует, как дрожат собственные ресницы. Понимает, что сбегать из больницы было глупо. Думает, что умер бы на следующий день, если бы остался. Знает, что его не будут искать, потому что никому он не нужен. Надеется, что последнее не относится к Феликсу. — Давай убежим? — Хенджин трогает пальцами острый гвоздь над головой. Не режется. — От чего? — Феликс запрокидывает голову назад, путаясь взглядом в пыльной гирлянде, намотанной на люстру. — От… Школы, лекарств, врачей, запрещающих Феликсу приходить. Объясняющих Хенджину, что он ходячая смерть. От колючего снега, из-за которого лицо краснеет и становится шершавым. Куда-нибудь на другой край планеты, где сейчас лето. Где волосы Феликса можно будет снова переплетать с цветами. В дубленке хуже, чем в порванном пледе с котами, но тоже тепло. Пальцы леденеют, но моментально отмерзают, стоит им оказаться в горячих ладонях Феликса. Феликс жжется всем: разбитым лбом, впалыми щеками. Даже когда касается бледными губами, кажется, что по коже провели паяльником. Хенджин проводит языком по зубам, собирая из трещин кислый порошок от конфет, отрытых на карманном кладбище фантиков и палочек из-под чупа-чупсов Феликсом. Защищаясь от пытающихся выколоть глаза снежинок, веки смыкаются сами собой. Под ногами скрипит снег. Феликс останавливается, не отпуская Хенджина, вглядывается в оставленные ими следы. — А бывает подошва с цветами? Чтобы мы шли, а сзади оставалось белое поле? — Не знаю, — Хенджин пожал плечами, рисуя носком ботинка улыбку. — Наверное. Феликс еще секунду стоит без движения, а потом срывается с места, утягивая за собой. В горле крутится блендер, смешивающий кровь из десен с холодным воздухом. Дышать тяжело. Легкие начинают гореть, будто Феликс, пробравшись через ребра, дотронулся и до них. — Мы куда? — во рту пересохло. — Не знаю, — отрывисто отвечают ему хриплым голосом. — Сбегаем. Побег иногда прекращается, чтобы Феликс мог откашляться. Хенджин ловит языком безвкусные снежинки и терпеливо ждет. На ногте большого пальца нарисован замазкой четырехлистный клевер. На удачу, как сказал Феликс. Наверное, похожие оставались бы белым полем, если придумать такую подошву. Хенджин заваливается на снег, водит руками в разные стороны, оставляя после себя на земле ангела. Отходит в сторону, смотрит, что получилось. Задумчиво трет подбородок, потом поворачивается к Феликсу: — Это ты. — Нет, — смеется он, — не похож. Смех перерастает в очередной приступ кашля. Становится немного страшно. Совсем чуть-чуть. — Давай пообещаем друг другу одну вещь? Феликс вытирает рукавом скопившиеся в уголках глаз слезы и поднимает вопросительный взгляд. — Какую? Хенджин теряется в зрачках, где любовь смешалась с парацетамолом. Смотрит долго, пытаясь отыскать надежду. Не находит. — Дожить до следующего лета.