Когда дождь закончится

– Кха! Чанбин перебирает проклятия себе под нос, закашливаясь из-за облака пыли. В кабинете всё такое же, каким было и пять, и десять лет назад: стройные ряды книжных полок, малахитовые обои и массивный стол по центру. Набивший оскомину торшер, который стоит тут, кажется, с середины прошлого века, встречает выгоревшим абажуром, а Линкольн с портрета задумчиво заглядывает за дубовую раму. Первым делом нужно будет избавиться от него. Всё детство пугал до усрачки, любимый президент. А вообще, хорошо тут: море рядом, зеленеющая шапка хвойного леса, домашние продукты и дружелюбные жители... Жаль только, что дяди нет. – Апчхи! Разгребать посмертные поручения и долги – задачка не из простых, и Чанбин не ждал, что всё уляжется за день. Похороны прошли, а бумаги в рабочем столе и не думают заканчиваться, каждым выписанным словом заставляя то щурить в неверии глаза (когда это старший Со успел проиграть в карты белую тойоту?), то поверженно чесать затылок (неоплаченные штрафы за всё-за-что-только-возможно задорно подмигивают из-под груды других, запечатлённых на бумаге, провинностей). Всё-таки, воротила Со был до одури бесшабашным, непонятно, как ему с этим кипящим в крови азартом удалось сохранить семейный особняк, не поменяв его на что-нибудь "поинтереснее". Без чуда не обошлось. Дверь кабинета со скрипом открывается, выпуская посетителя наружу. В коридоре скульптуры лошадей высотой в полметра провожают ровным строем до самого выхода на балкон, а там – оседающий плёнкой на коже туман и сырость воздуха, пропитывающая одежду запахом полей и пастбищ. Что ж, похоже он застрял здесь надолго. Завтракать Чанбин принципиально едет в "Dine Dime": холодильник пустует, сообщая о том, что прежний владелец тоже кухней пользовался по случаю, а упаковка копчёной говядины совсем уж как-то печально взирает на него со своей верхней полки. Колокольчик над дверью знакомо звенит. – Со Чанбин? Это реально ты? Сколько лет! Феликс сияет техасским рассветом, не размениваясь на долгие приветствия: вылетает из-за стойки и сразу сгребает в объятия, смеясь отчего-то. Чанбин улыбается в его высветленную макушку. – Ну что, как жизнь в большом городе? – Не такая плохая, как ты мог себе навоображать. – Надолго ты у нас? – Пока не надоест. – Боже, как давно я тебя не видел! – веснушчатый парень лепечет что-то про блудного сына, а потом кричит официантке Мари, чтобы та принесла поскорее свежих блинчиков с малиновым джемом и две кружки кофе, уволакивая старого знакомого за ближайший столик. Ностальгия выходит светлая, с лёгкой кислинкой, но одна на двоих. Вспоминания перебираются невпопад, взахлёб, а хохот заволакивает пространство. Жизнь тогда собиралась из абсурдных мелочей, сделанных наспех домашек и протёртых до дыр свитеров: угнать тачку мистера Ли, сбежать в Сити на вечеринку, пострелять из воздушки в консервные банки, распугать птиц тёти Рози. Вспоминаются суровые холода, в которые проходилось добираться до школы, отмораживая себе пальцы в дырявых перчатках, и то, как гонял на велике к Феликсу в больницу, сидел у койки и успокаивал, приговаривая: "Ну ничего-ничего, не переживай, новый аппендикс отрастёт", а Ли наматывал сопли на кулак и шипел: "Ты дурак?". И всё это вроде было так давно, десять лет назад, а чувства что – вчера. И кажется, что голос ещё не поломался, локти – острее иголки, а бритва так и не касалась молодого лица. Чанбину совсем странно видеть Феликса не в скошенной набекрень вязаной шапке и мятой рубашке, а в форме управляющего "Dine Dime" – семейного заведения Ли. Ему непривычно наблюдать за чужими движениями и осознавать, что все они для него понятны, выучены наизусть, но в то же время нет: за прошедшие годы, хоть это и тяжело признать, но маленький мальчик, каким его запомнил Со, совсем вырос, обзавелся привычкой скрещивать руки во время раздумий, но не избавился от старой – смешно морщить нос на горячий кофе. Всё это вместе – коктейль из незнакомо-знакомых эмоций и потревоженных воспоминаний. – Ты у дяди остановился? – Да, пока разгребаюсь по чуть-чуть. – Понятно... Соболезную за него. Хороший был мужик. Чанбин смотрит на виднеющуюся крышу младшей школы с Клефт-роуд, выстроенную с тех средств, которые были выручены с активов и земельных сделок, и кивает задумчиво. Пруд в центре, небольшая детская площадка, проведённый адекватный интернет в кои-то веки – всё заслуги старшего Со, даже смешно, что не мэрии. По улице проносится маленький ураган из цветастых шапок и кучи конечностей, на скейтах, создавая порыв ветра, от которого Феликс смешно морщится. – Да, хороший. В следующий раз на пути к забегаловке Ли его накрывает ливень: капли тарабанят по капоту, змеятся вниз по лобовому стеклу и, кажется, рискуют проделать пару дыр силой удара. Джинсовка намокает в два счёта, слипаясь с футболкой и холодя плечи, и Чанбин мокрой крысой прошмыгивает в сразу накрывшее теплом помещение. Не особо впечатленная его видом официантка только глядит из-за стойки за тем, как он пытается выпутаться из куртки, и лениво выползает со своего места, кладя на скатерть из рогожки тощее меню. – Возьми лучше пай, сегодня бекона нет. Феликс подныривает внезапно, тыча в позиции и советуя что получше и посвежее, а затем улетает также скоро, скрываясь за дверями кухни. Возьни оттуда почти не слышно – перекрывается мелодией кены из колонок. Чанбин бездумно пролистывает ленту Твиттера и отвечает на последние письма. Чеён пишет о новом проекте с запросом по дизайну кофейни, и он делает мысленную пометку заняться этим сегодня вечером, благо ноутбук с собой прихватил. – Чанбин, ты что, в бассейн нырнул перед выходом? – Ага, в тот, что перед вашей бичмачной. – Пха-ха-ха! Ну что поделать, мэрия жмёт на дороги. С приходом Ли на столе материализовываются две кружки с обжигающей нёбо жидкостью и мясной пирог, а сонное оцепение наконец снимает благодаря энергичному щебетанию Феликса. Чанбин втягивается в обсуждение хулиганистых выводков Лилит Джонсон, посмеиваясь с гримас, которые младший строит на чужие отвратительные проделки, и сам ему напоминает, что, вообще-то, их общие шалости не всегда можно было вписать в адекватные рамки. Феликс закатывает глаза. Серость и омерзительный дождь за окном совсем забываются в окутывающем тепле помещения с ремонтом времён закона Уилера-Говарда. За соседним столом два старичка заканчивают вторую партию в шашки, а Мари на ресепшене, похоже, засыпает с открытыми глазами. Колокольчик звенит – в кафе ураганчиком залетает ещё один посетитель. Капли воды потоками обрушиваются на сине-белый кафель, оставляя лужи, смоляные волосы облепляют фарфоровое лицо, оставляя только блестящие светло-жёлтые глаза сверкать опасно, и отвлёкшийся от беседы Чанбин невольно подвисает. Феликс толкает его под столом ногой, мол, не застывай, я вообще-то тебе про последние сплетни вещаю, и Со силой воли заставляет себя отвернуться, возвращаясь к созерцанию веснушек на худощавом лице и помешиванию горячего шоколада. – А кто это? – под конец длинного монолога спрашивает он, указывая на расположившегося за дальним столиком в зале незнакомца, а Феликс щурится как-то недобро и неутешительно выдаёт: – Чёрт его знает, года полтора назад переехал в дом по Кингс-стрит, я его редко в городке вижу. Может, он у себя постоянно сидит, может, уезжает куда, но с жителями как-то не особо пересекается, даже на ярмарки субботние не таскается. Студент, может? – Студент?.. В нашей-то дыре? – Да их, между прочим, наплыв сейчас: проходной балл понизили, вот и находятся великие дарования, Монтгомери вообще стала свою двушку таким сдавать, чтоб навариться, а сама к маме переехала... Кстати!.. Он всё утро проводит в "Dine Dime", дожидаясь окончания непогоды, а когда решается всё-таки ступить на затопленную Даунинг-роуд, едва не сталкивается с студентом-или-нет-ещё-не-выяснил на выходе, невольно задерживая дыхание от скользнувшего по нему острого взгляда. Во взятом напрокат пикапе тепло от печки, сидения прогреваются в два счёта, и, казалось бы, лучше быть не может, но грязные от вечной земляной каши, по которой приходится ходить, полики как нельзя точнее описывают окружающие условия. В голове немного мутно. Чанбин, в общем-то, не ищет встречи – парадокс, но с неизвестным они так и продолжают сталкиваться, и он уже начинает сомневаться в правдивости сказанных Феликсом слов о чужой нелюдимости. Вечером того же дня в круглосуточном они тянутся к одной банке энергетика (чужие круги под глазами своей глубиной могут потягаться с карьером на западном пляже), промозглым утром среды Чанбин видит его, одетого в тонкую олимпийку, на автобусной остановке, пока едет к нотариусу, и ёжится от одной только мысли о пронизывающие ветре снаружи. В пятницу молочная дымка заволакивает округу, будто намеренно скрадывая её со всех радаров. Галька под подошвами кроссовок хрустит, надетая поверх толстовки джинсовка едва защищает от промозглого бриза; Чанбин щурится, силясь распознать, что за высокая фигура притаилась у кромки воды. – Ха-а, опять Вы. Его голос звучит почти даже как-то ожидаемо. Усмешка ползёт по лицу, отчего – непонятно. Чанбин проходит вперёд, усаживаясь на широкий валун, и едва не промачивает ноги. Он не видит, но чувствует на себе цепкий взгляд. – Это мои слова, – вглядываться вдаль сейчас бессмысленно: туман не желает рассеиваться с самого утра. Парень со вздохом отворачивается от залива и прикипает к чужим чертам, скрытым поволокой. – Как тебя зовут? – Меня? Не слишком ли быстро переходите в наступление? – от саркастичности, с которой была произнесена фраза, Чанбина пробивает на громкий смех, и он едва не теряет среди него мягко скользнувшее в прохладу вечера "Хван Хёнджин". Со повторяет про себя. Это имя на вкус как растаявший в кофе маршмеллоу, или как растопленный в стужу камин, или как застывшая снежинка на стекле. Ну, или как начало чего-то интересного. – Со Чанбин. Какими судьбами в нашем захолустье? – Учёба. – Учёба? В государственном? Профессора оттуда до сих пор не изжили себя? – Чанбин довольно поджимает губы, слыша короткие смешки. – Как видите. – Что за специальность? – Реставрация. – Ого, – он ёрзает на холодном камне, уже жалея, что решил устроиться на нём. – Не самое популярное направление. – Ну, по вымершей группе это понятно, но да, я тоже немного в шоке. А сами какими судьбами? Я раньше Вас здесь не видел. – Приехал из Сиэтла. Разгребаюсь с делами почившего дядюшки, ну, и вроде как незапланированный отдых от всего городского. – Понятно. Море диким зверем шипит под ногами, предвещая грядущую непогоду. Разговор стихает. Хлопающая в вышине крыльями птица звучно кричит, рождая мурашки, а Чанбин вдруг жалеет, что не имеет возможности рассмотреть Хёнджина нормально, пока тот находится так близко и, кажется, совсем даже не против неожиданной компании. Мох под пальцами собирается грязевыми комками. Уходят они почти одновременно: сначала Со сползает с камня и промачивает-таки кроссовку, матерясь и пробивая нового знакомого на хриплый после долгого молчания смех. Хёнджин ещё пару минут стоит на месте, после чего исчезает следом. Старший слышит это по удаляющимся шагам. Уже из машины Чеён отправляется сообщение с извинениями и фразой, что он задержится в Форксе ещё на какой-то неопределенный срок. Встречи без галстуков начинают приедаться. Мог бы сказать Чанбин, если бы не ожидал их больше всего, и отчего у него проснулся такой дикий интерес к чужой персоне – неясно. Стоящий на остановке в одиночестве Хёнджин под зонтом с поломанной спицей не вызывает ничего, кроме сочувствия. Черный пикап паркуется аккурат перед ним: парень в последний момент успевает отпрыгнуть от летящих струй грязи. Они обоюдно пропускают момент приветствия. – Подбросить, студент? – Ха, с чего такая щедрость? – С того, что мне в ту же сторону, а ещё жалко оставлять тебя прозябать тут одного, – Со облокачивается на руль, наблюдая за сложным мыслительным процессом, отразившиеся на бледном лице, и едва не улыбается по-чеширски, когда пассажирская дверь хлопает. Радиоволны под длинными пальцами меняются одна за другой; выбор юного дарования падает на какое-то кантри. – Ты чего так вырядился? На улице уже минус скоро, кто в такое время в ветровке гоняет? – М? – Хёнджин удивлённо смотрит на него, поигрывая с замком на молнии, а потом усмехается как-то невесело и сводит всё в шутку о том, что за годы учёбы настолько очерствел к окружающим условиям, что это вышло на какой-то иной уровень. Чанбин вроде как смеётся, а вроде слышит тревожный звоночек в глубине сознания, но совсем не обращает на него внимание: мало ли, какие бзики сейчас у молодежи. Может, хочет круче казаться или ещё что-то в этом роде. Хван всю оставшуюся поездку слушает причитания по поводу совсем испортившиеся погоды и выбивает дробь по подлокотнику, а ещё следит внимательно из-под ресниц за всеми движениями-переключениями передач-поворотами руля, как будто водить машину – это какой-то запредельный навык. От его взгляда и приятно, и стушеваться сразу хочется, хотя казалось бы, кто тут старший. – Спасибо за поездку. Вот уж не знаю, что буду делать, когда Вы уедете. Чанбин хватает парня за руку, когда тот уже собирается выходить. – Эй, Хёнджин, можно на ты, хорошо? – Хм? – студент с сомнением оглядывает спутника. – Сколько тебе лет? Он щурит глаза. – Да не бойся, не съем я тебя. – Ха, все вы так сначала говорите! – бросает шуточно, но Со мерещится, будто темные зрачки сужается до каких-то ничтожных размеров, – Да двадцать четыре мне, двадцать четыре! – Ого, а кажешься младше... – Да-да, спасибо за комплимент. До встречи, Чанбин, – Хван кивает своим мыслям и упархивает, не оставляя после себя ничего, кроме лужи на полике и ощущения застывших в ладони ледяных пальцев. Только когда светлая фигурка скрывается за массивными дверями учебного корпуса, Со наконец оттаивает и вспоминает, что у него, вообще-то, тоже дела были. Машина ревёт, срываясь с места. – Слышала что? – Что? – У Робертсона на ферме овца пропала. – Да, ну и что тут такого? У меня вон, тоже пару недель назад зверь какой баранчика молодого совсем утащил. – А то, что у него это уже пятая за три месяца! Чанбин оглядывается на щебечущих через низенький забор тетю Марту и Лилит Джонсон – ту самую, детей которой Феликс на дух не переносит – и почти не обращает на их кривотолки внимания. В самом деле, какая ему разница, кто, когда и почему пропал с фермы Робертсона? Путь до пляжа преодолевается быстрее обычного: Фредди Меркьюри вещает о том, как ещё одного не стало, а ноги ведут вперёд мыслей по набившему оскомину маршруту. Ему совсем-совсем не удивительно встретить устроившегося на гальке парня, держащего в руках книгу. – Привет. – Привет. Давно не виделись. – Хёнджин оборачивается, закладывая толстый учебник. Чанбин задерживается на его лице взглядом, дольше положенного скозьзя по острой линии подбородка, мягкой улыбке и глазам-полумесяцам, и силится понять, что же изменилось, почему Хван кажется ему совсем другим, в отличие от прошлых встреч. – Часто ты тут бываешь. – М, скорее всего, да. – Опять мёрзнешь? На камнях вообще-то вредно сидеть, особенно молодому организму. – Ты сам в прошлый раз был не лучше. – Я исправляю свои ошибки, как видишь. Шерстяной плед доисторических времён, отрытый в гардеробе и призывно расстеленный на берегу, приглашает присесть. С их места видно, как пожилая пара спорым шагом преодолевает расстояние от маяка на утёсе до нижележащих валунов, скрываясь за ними. Со чешет затылок. – Это ходьба на лыжах? – Скандинавская ходьба. – Да, скандинавские лыжи. Хёнджин хохочет. Чанбин наконец понимает, что с его лицом не так: исчезли синюшные круги под глазами, а тон стал будто здоровее, розовее, не такой мертвенно-бледный, как прежде. Выспался? Конец сессии, что ли? Или успел вчера отдохнуть немного? Ему, в общем-то, без разницы. Главное, что младший меньше стал походить на ходячую фарфоровую куклу, а в чём причина улучшений – не столь важно. – Откуда ты приехал? – Из... Портленда. – Подрабатываешь где-то? – Да, после пар в одном баре в Сити. – Тяжело? – Да нет, я в принципе не особо люблю бездельничать, так даже лучше. Тем более в ночную смену хорошо платят. – Понятно... – Чанбин загребает горстку гальки, взвешивая её в ладони, – А я сразу отсюда сорвался, как возможность попалась. Университет, большой город, сумасшедшая жизнь... Родителей тоже с собой отсюда утащил – они в принципе сами не захотели оставаться прозябать в нашем городишке. А дядя... Видимо, слишком был привязан к родным местам, чтобы бросать наработанное... – в голос просачиваются нотки тоски, и Чанбин сразу же исправляется, усмехаясь, – Ну, или всё было прозаичнее: тут лучшие соперники в покер, и старый хрен просто не захотел завязывать с дурной привычкой прогонять пару игр за бутылкой виски пятничным вечером. "Пятничный вечер был у него каждый вечер", – добавляет мысленно. Камни один за другим выскальзывают из пальцев, осыпаясь неровной кучкой около щиколотки. Он вглядывается в горизонт, на этот раз любезно предоставленный для созерцания, и не может избавиться от ощущения, будто его самого исподтишка изучают как лягушку для препарирования. – На, возьми, этот красивый, – в ладони оказывается гладкий розовый камушек с небольшим бледным пятном сбоку. Со вперёд мыслей прячет его в карман джинсов. Закат кажется холоднее Аляски: чувство, будто солнце в этом крае выцветает вместе со старой киноплёнкой, пылящейся на камине, до невнятного серо-синего цвета, совсем не желая дарить людям последние лучи тепла, даже номинально. Ветер дует в спину, а Чанбин не может спокойно смотреть на эту хохму в кепке с логотипом Балтимор Рейвенс. Хёнджин почти даже не сопротивляется, когда его укутывают в мешковатую джинсовку, и прыскает от вида вырвиглазно-зелено-коричневого свитера крупной вязки, колючего и на пару размеров больше, от которого наверняка потом всё тело чешется. Чанбин устаёт от этой катавасии и гаркает на дурного эрудита: – Да хватит ржать, это единственное, что я нашёл из тёплого! Дома из съестного благодаря собственным стараниям и отсутствию в кои-то веки лени волшебным образом появляется лазанья, источающая безумный аромат. Чанбин налегает на неё, запивая бокалом красного, вытащенного из погреба, и созванивается с Чеён. Душ очищает уставшее тело от зажатости, вводя в сонное состояние, и он уже ждёт не дождётся, когда сможет исчезнуть под тяжёлым одеялом до следующего утра. Одежда отправляется на спинку стула. Выпавший из джинсов камень не даёт опомниться – сразу возвращает мыслями к их посиделкам на берегу и переглядкам, которые должны значить гораздо меньше, чем Со начинает чувствовать. Приплыли. Внутренний голос презрительно воет: "Боже, блять, Чанбин, тебя на малолеток потянуло?..", и парень хочет ему горячо возразить, сказать, мол, чисто спортивный интерес и ничего более, а потом стопорится. Потому что, во-первых, он собирался доказывать что-то кому? Внутреннему голосу? Во-вторых, чего греха таить. Потянуло. Знатно причём. До унылых полуночных ворочаний в постели с мыслями обо всех упущенных возможностях взять номер, до нервно подрагивающих пальцев при виде знакомой макушки, до желания коснуться–взять за руку–закутать в плед, чтоб только нос торчал, чтоб согрелся наконец-то. Чанбин немножечко так попадает в зависимость от этих встреч. А потом случается самая неожиданная вещь, которую на трезвую голову невозможно даже вообразить. Около часу ночи, когда все нормальные люди спят, а ненормальные доделывают курсовые работы, ему приспичивает поесть крабовых палочек. Вот так просто. И осуществлению этого желания не препятствует даже гром, зазывающий скорую грозу. Чанбин выныривает из тёплой постели, набрасывает на плечи отрытый в глубине стародавнего шкафа дырявый плащ и выползает из дома. Продавщица, с полуприкрытыми веками решающая сканворд, в замешательстве косится на ночного визитёра, но товар пробивает без лишних слов. Со бредёт домой счастливый. Ну, счастливый ровно до того момента, пока не замечает странное шевеление в тени деревьев на противоположной части улицы. До ушей доносится звук чавканья, и внутренности вдруг скручивает в комок. Чанбин замедляет шаг. Вокруг – пустая улица, ни одного фонаря или маломальской собаки, только фермерские угодья, у него в дырявом кармане из полезного только крабовые палочки и практически севший Самсунг. Кто в выигрыше: притаившийся зверь, лакомящийся чем? Овцой, что ли? (При лунном свете едва разглядишь). Или праздный полуночник? В любом случае, у него нежданно-негаданно случается прилив ребяческого любопытства: Чанбин шагает ближе. Возня прекращается: существо застывает, видимо, почуяв приближение чужака, а человек тянется за фонариком, стремясь, наконец, удовлетворить свой интерес, а потом – вот уж детство в одном месте заиграло – броситься отсюда к чертовой бабушке, потому что, ну. Очко сжимается. Так всё-таки, волк или лиса? Фонарик щёлкает булькающим звуком. – Ёбаный свет... Не волк. И не лиса. Хёнджин. Изманный кровью, как та детка в сметане, самый настоящий Хван, мать его, Хёнджин. Который, не оставаясь в долгу, бросает в тишину ночи: – Пиздец, поужинал называется. Над головой предупреждающе громыхает на манер обратно отсчёта: вот вам раз, вот вам два, вот вам гроза. Сорвавшиеся с неба капли летят с такой силой, что проломленный череп не кажется такой уж невозможной вещью, волосы намокают в секунду, приклеиваясь намертво к лицу, а Хёнджин в кустах затравленно матерится, ступая тряпичным кедом в новообразовавшееся грязевое месиво. Абсурд, но на всех уровнях прочувствовавший чужое разочарование Чанбин компромиссно протягивает младшему ладонь, помогая выбраться, и только после этого выдаёт запоздалую реакцию, поняв, наконец, что никто его не разыгрывает, и белое облачко, ласково прижимаемое Хваном к груди – настоящий ягнёнок: – Это ещё что за хуйня? Сквозь шум дождя обречённый вздох почти не разобрать, но он всё равно его слышит – или просто понимает, что тот должен тут быть. Лицо Хёнджина, показавшееся в стальном отблике молнии, по факту не сулит ничего хорошего, но Чанбин замечает жалобный изгиб губ. – Чанбини, только давай без нервов, лады?.. Со не может ничего сказать: он зависает, вглядываясь в пожелтевшие до какого-то безумного оттенка глаза, и совсем не ожидает после обнаружить себя в покосившемся домишке в самом-пресамом конце Кингс-стрит, у подхода к лесу. Хёнджин вываливает ему всё о себе, без прикрас (разве они возможны, когда рассказчик целиком состоит из извалянной в грязи одежды и заляпанного подсыхающими кровавыми разводами лица?). Рассказывает о том, как неудачно сходил на вечеринку в двухтысячном, после которой проснулся практически живым трупом, слабым до ломоты в костях, с дикой жаждой отнюдь не по воде; о том, как обнаружил на шее две дырочки будто от чьих-то зубов, до последнего сомневаясь в ясности своего рассудка; о том, как потерял след девушки, с которой провёл ту "замечательную", истёршуюся из памяти, ночь; о том, как тело размалывало лихорадкой до тех пор, пока он не сорвался и не бросился на какого-то нарика в подворотне ("Я противнее того дня себя в жизни не ощущал. И это был далеко не последний подобный случай"); о том, как после прорыдал всю ночь в своей квартирке метр на метр, не способный больше заснуть, а потом опять потащился на пары, ощущающиеся противоречиво-бессмысленными именно в тот момент; о том, как похоронил мать через несколько лет, а спустя ещё годик, возвращаясь домой, заметил копов у своего дома и фигуры в окнах квартиры; о том, как бросил всё, как перебивался случайными заработками, пока не смог купить новую личность, как таскался по всей северной Дакоте, Монтано, Айдахо, докатившись в итоге до Орегона и мрачного Форкса, в котором его никто не ждал. – А отец не заметил твоего исчезновения?.. – Отец никогда с нами не жил, а мама... Мама умерла в одиннадцатом. Ей уже было шестьдесят два, и она всё причитала: Хёнджини, ты так молодо выглядишь, скажи честно, как ты ухаживаешь за кожей?.. И вечно спрашивала, когда же я найду девочку. А я что? – Хёнджин смотрит на него с таким отчаянием, что Чанбин сам вдруг как будто ныряет в эти муки-сомнения, сотканные из наваленных друг на дружку случайных обстоятельств, посыпавшихся на голову из-за одной-единственной оплошности. – Я что?.. Пойду скажу ей: "Мам, тут такое дело, меня цапанула какая-то баба на вечеринке лет десять назад, да так, что старение чёт приостановилось. А, и я теперь по подворотням бегаю у бомжей кровь подсасывать" или "Знаешь, мам, я по мальчикам, но суть даже не в этом..."? Пролегшие под глазами круги, неуловимо вернувшиеся в дефолтное состояние пару дней назад, делают его вид ещё печальнее. Теперь Чанбин замечает и вздувшиеся на руках вены, и потерявшие в блеске волосы, и сеть едва заметных розовых капилляров в глазах. Соединяет все точки на графике. А спрашивает самое глупое: – А ягнята, они, ну... Вкусные? Хван стопорится от его слов, а потом преувеличенно громко хохочет, выпуская скопившееся за последние полчаса напряжение; утирает текущий нос. – Жареные да. А такие... Паршивые до редкости, но куда деваться? Так хоть вероятность того, что меня кто-то спалит и сдаст, меньше. – А человеческая кровь? – Ненамного лучше. Да она вся невкусная, только если не пить – помру, в первый раз так себя чуть и не довёл... А на людей бросаться – недолго загреметь в места не столь отдалённые, да и совесть потом сжирает... Хуйня это всё, что в книгах пишут. Ну или я какой-то неправильный вампир. Или это не вампиризм вовсе, хуй знает, вирус какой-то мне передала та дрянь, а я теперь соседских овчат таскаю, – Хёнджин некрасиво шмыгает. Труп ягнёнка остывает, и Чанбину вдруг становится так до жути совестно, что из-за него парень пропускает и без того редкий прием пищи. Он тушуется весь и хочет убраться отсюда, чтобы не мешать. Хван устало трёт переносицу. – Ну что ты думаешь, у меня совсем этики никакой нет, что ли? Куда ты по такой дождине собрался? – в подтверждение его слов косматая молния разрезает округу, сотрясая внутренности на пару с громовыми раскатами. – Оставайся, тебе домой минут пятнадцать по такой погоде пиликать. – он заглядывает за жалюзи, – Ну, или плыть. Чанбин скромно занимает левую половину дивана. Половину оттого, что тот невообразимо маленький, и вообще кажется больше похожим на кресло. Подняв бездыханное тело за копыта, Хван утекает на кухню, а возвращается лишь спустя десять минут для того только, чтобы скрыться в ванной. Шум воды сплетается со звуками снаружи в причудливую трель. – Что ты с ним сделаешь? – Похороню, когда дождь закончится. Хёнджин выглядит посвежевшим и будто помолодевшим года на два. Волосы, кожа, глаза – всё как будто оживает. – Будешь чай? – Давай. На кухне свет ярче, чем в зале, но он не заставляет щуриться. Шкафчики поскрипывают при открывании, маякуя о том, что они, вероятно, остались ещё от прежних хозяев. Интерьер в целом выглядит старовато, но Чанбину так даже спокойнее. Наверно, очень удобно прямо отсюда иметь выход на задний двор: деревянная дверь с квадратом стекла позволяет любоваться размытым очертанием скамьи. Ну, ровно до тех пор, пока Хёнджин не дёргает за римскую шторку, опуская её и на окнах. Чанбин переводит взгляд на узкую спину, обтянутую тканью выцветшей футболки с какой-то благотворительной акции. – Хёнджин, а тебе можно обычную еду? – Спрашиваешь! Если бы мне было нельзя, я бы давно сам удавился... – в кране шумит вода, а Чанбин лезет в повлажневший карман плаща, мурча что-то из репертуара Квин. – Ну, тогда доставай огурцы или что там у тебя есть, салат крошить будем. Хёнджин роняет челюсть при виде экстра-лардж пачки подтаявших крабовых палочек, выложенной на стол. Тем не менее, он быстро соображает с рисом, ставя небольшую кастрюлю на газ и достаёт две досточки. В четыре руки они быстро расправляются с крабовыми палочками. Огурцов не находится – зато удается нарыть консервированную кукурузу, и вот, спустя полчаса стараний, они уже уминают по второй тарелке эксклюзивного нечто, попивая чёрный чай. Про произошедшее так больше и не заговаривают: почему-то повисшая атмосфера совсем не располагает к продолжению темы. Зато новых появляется воз и маленькая тележка, причём начинается с простого хенджинового: "Расскажи про Сиэтл", а выливается в бурные обсуждения всего подряд с постоянными перескакиваниями с темы на тему, особенно когда дискуссия доходит до оплаты офисного труда. Со даже забывает про труп ягнёнка, вытащенного, вероятнее всего, на задний двор. Домой Чанбин добирается лишь ближе к семи, когда только-только начинает светать. Количество посетителей на Великой тусовке в Миннесоте в девятнадцатом даже близко не стоит с тем роем мыслей, которые активно наплывают друг на друга, расталкивая стенки черепной коробки. Бессонная ночь отпечатывается бытовой инвалидностью, когда он не может попасть ключом в замочную скважину, но парень думает совсем о другом: неужели Хёнджин не побоялся так слепо довериться ему, раскрывая все карты и притворяя засов старых тайн?.. О том, что он, вообще-то, гипотетически сам в первую очередь мог пострадать, мысли не следует. За окном – стылая серость, фермерские угодья и хвойное море. Тёмный паркет поскрипывает под тихими шагами, Чеён в трубке жалуется на нерадивых стажёров слегка искаженным голосом, а Чанбин ныряет в винный погреб, сильнее кутаясь от обнявшей зябкости подвального помещения в накинутый плед. Теперь ему понятно, почему дядя не жаловал детей в этом храме даров Вакха: косые стеллажи хранят слишком дорогое удовольствие, чтобы рисковать его сохранностью. Чанбин с наслаждением втягивает сырой воздух. Он не знает, что на него находит (ладно, возможно, догадывается), но в один момент фокус смещается с вещей, которыми призван заниматься взрослый состоятельный мужчина, на то, что твердит ему не желающий поддаваться рутине взбалмошный подросток внутри: вечером следующего дня Со, точно преданная собака, караулит своего подопечного у универа. Студенты без интереса косятся в сторону чёрного пикапа, пока водитель внимательно сканирует глазами двери главного входа, и разбредаются дальше по своим делам. – Кого-то ждёшь? – Хёнджин появляется неожиданно, прилипнув к окну с пассажирской стороны, отчего Чанбин едва не подпрыгивает на месте. – Откуда ты вылез?! – С заднего входа, там людей меньше. – Хван без лишних слов занимает переднее сиденье, скидывая сумку назад, и довольно хрустит шеей. – У тебя есть сегодня смена? – М, нет, завтра будет. – Поехали ко мне? – Что-о? Уже к тебе, – лукавая улыбка, – так скоро? – А что ещё с такими, как ты, делать? – Чанбин правила игры принимает, щерясь, и выруливает с места парковки. Кварталы мелькают один за другим, смешиваясь и теряясь, а у них в машине вновь звучит кантри. Хёнджин с восторгом оглядывает старинный особняк, как только они оказываются на подъездной дорожке. Чанбин шуршит коробками пиццы и старается аккуратнее подхватить упаковку с яблочным паем, заказанным у Феликса навынос. Он шикает на Хвана, когда тот протягивает руки, чтобы облегчить ношу. Парень закатывает глаза, тем не менее взбегая вверх по каменным ступеням, чтобы придержать дверь. Внутри не то чтобы убранство Белого Дома, но и не самые старые веяния западной культуры. Умел произвести впечатление старый чёрт, ой как умел. Выбирал для обстановки только самые добротные материалы, не скупился на картины и статуи, изворачивался, чтобы урвать ковёр пороскошнее и обои понаряднее, следовал какому-то своему дизайн-проекту. А Чанбин, сколь бы долго ни варился в этой сфере, до сих пор не может понять, нравится ему тут или нет. Потому что, с одной стороны, интерьер дома не совсем вписывается в современные понятия меблировки, но, с другой, всё тут кажется таким тесно связанным между собой, переплетённым с историей прошедших лет, пропитанным его собственным детством и атмосферой беззаботной жизни, что никаких негативных чувств по поводу избытка кричащей околощегольской атрибутики не рождается. Кончиками пальцев проводя по массивным деревянным перилам, уходящим вместе с лестницей на второй этаж, Хёнджин будто отключается от разговора, стараясь охватить взглядом все-все детали, до которых вообще может дотянуться: и бордовые ламбрекены на широких окнах, и хрустальные люстры, и оленьи рога над арочным сводом, и свечи в канделябрах на каминной полке, и дубовый стол в столовой, и пестрящую разнообразной техникой кухню, подогнанную под общий антураж. Как раз в ней они и устраиваются, усевшись за узким столом и, голодные, налетают на еду быстрее, чем Чанбин вспоминает о том, что, вообще-то, у него ещё стоит яблочный сок в холодильнике и недопитая бутылка бургундского Пино Нуара восемьдесят третьего. Только после того, как исчезает половина пиццы, он спохватывается, выуживая на свет и то, и другое, а Хёнджин одобрительно присвистывает, игнорируя сок и сразу протягивая пустой бокал для алкоголя. – М-м, вот это я понимаю сервис, – пузатый бокал смотрится до неприличного органично в изящных пальцах, и Чанбин не может отрицать: залипает. Совершенно невпопад они вдруг слышат мелкую дробь по стеклу: за разговором было не разобрать звук занимающегося дождя. Хёнджин заинтересованно подходит к окну, ловя последние доступные взору очертания местного залива, любезно освещённые короткими пурпурными отбликами исчезнувшего за горизонтом солнца. Чанбин ловит кайф. Когда от пиццы в его тарелке остаются лишь корочки (Хёнджин журит его за это, начиная сюсюкаться, за что вполне оправданно получает пинок под столом), а пай разрезается и пачкает густой начинкой скатерть, Чанбин шутит что-то абсолютно несмешное в ответ на фразу о том, как ему потом придётся это всё отстирывать. И кажется, что у человека напротив улыбающиеся глаза горят предательски искренне, без утайки, прямо как у него самого, и он вдруг слышит совершенно чужой голос в голове: «Рискнёшь?». Он-то? Долбаный естествоиспытатель с отсутствием чувства самосохранения? Собственно, да. Особенно тогда, когда Хёнджин вдруг оказывается близко-близко, когда наклоняет голову лукаво, когда облизывает свои невозможные губы, когда вплетает пальцы в кудрявые волосы. Чанбин прикрывает веки, слепо целуя, тянется вперёд, дорываясь, наконец, до пухлых губ, на которые готов был молиться ещё в первую встречу. Он хочет надышаться этим моментом – не может. Стол ощущается противоречиво широким, когда через него приходится перегибаться, и Хван отстраняется, чтобы через секунду вжаться в парня всем телом, пригвоздив к стулу. Чанбин от такого напора сдаётся, едва не посылая сигнал SOS на азбуке Морзе, а сам теряется в ощущении сытого наслаждения. Блуждающие по телу руки будят что-то дикое внутри, заставляя цепляться, впитывать каждое прикосновение и неловкое прикусывание, опалять дыханием краснеющую от жара кожу. В тот день Хёнджин так и не уходит домой. – Да, мам, да, уже скоро должен вернуться... Нет, не надо мне ничего заказывать, я сам приеду и разберусь... Что? Ну так пошли его на рыбалку, пусть проветрится, чтобы нервы тебе не трепал... Не с кем?.. Да когда ж этот Картер из Вегаса вернётся, совсем отец без него от рук отбился... Ха! Напомни мне об этом, когда я приеду... Хорошо. Да, мам, да... Ладно... Да, хорошо... Спокойной ночи. Облегчённый вздох оседает где-то под потолком, а Чанбин устало трёт переносицу. Ледяная завеса за окном отличается от той, что встретит его в Сиэтле, только наличием забытого маяка и околодикого залива. И он не то чтобы когда-то был против промозглой погоды, которая, кажется, въелась во все города Вашингтона ещё столетия назад, когда и штата-то такого на карте не было, но в последнее время мокрядь в воздухе начинает давить на больное. Говоря прямо, Со уже давно покончил и с юристами, и с поверенным, и с нотариусом. Поводов оттягивать возвращение было ноль. Конечно, это неправда. Пальцы хрустят – неоправданно подхваченная от кое-кого привычка. Он всё ещё стоит у окна, окончательно смиряясь с тем, что, похоже, одна из сфер его жизни самую малость вышла из-под контроля. Дисплей загорается всплывшим сообщением: «Чанбин-а, ты такая сволочь, зачем укусил так больно?» и прикреплённо фото плеча с зеленоватой каймой в виде отпечатка его зубов. – Блять! Чанбин резко разворачивается, кидаясь к плите перекрывать газ и судорожно спасать сбежавшее молоко с пригоревшей овсянкой на дне. Аромат жжёного заставляет морщиться и затыкать нос воротом футболки. Страннее всего осознавать, что Хёнджин, оказывается, старше его самого лет на девятнадцать точно, но – парадокс – вынужден посещать институт по причине утерянной личности. И самое смешное – узнавать о том, как незадачливого студента дерут профессора, которые, возможно, являются его же ровесниками. Потеха да и только. – Что ты убитый такой? – Чанбин замечает чужую сутулость с порога, пропуская Хвана внутрь. – Да блять, препод по истории весь мозг выебал. – Так ты это, подкарауль его в следующий раз после пары, пригрози, ну, цапни там для наглядности, может, одумается старый хрыч, не план, что ли? – он стягивает с жилистых плеч косуху, отправляя её на вешалку, и заставляет Хёнджина нырнуть в тапки. – Чанбин, тебе всё шуточки-самосмеечки, а если бы всё было так просто! Плаксивые причитания и «Почему вампиры обязаны учиться, долбаный капитализм и платка!» слышатся ещё долго: сначала из зала, потом – глухо из ванной, затем откуда-то из кухни. Со плюхается на кровать, возвращаясь к тому, над чём зависал последний час, и едва на подпрыгивает от неожиданного крика. – А-а, блять, что у тебя в раковине за чубака сидит?! – Кто? – Говорю, что ты сотворил с овсянкой, чудовище? – Отвлекся на телефон вчера. Чанбин загружает файл с готовым дизайн-проектом в облако, не предполагая скорого ответа, когда Хёнджин заходит в комнату с двумя кружками горячего шоколада. – Когда ты уезжаешь? – Двадцатого, нужно с заказчиком встретиться, да и в конторе без меня куча дел скопилась. – Двадцатого? – Хёнджин округляет глаза, – Так скоро... – А что? Уже скучаешь? – Сдался ты мне... – Чанбин исподтишка наблюдает за завозившимся на своем месте вампиром, и от того, чтобы защекотать до колик это хмурое чудо, его удерживает только кружка с обжигающей жидкостью в чужих руках. – Амели? – М, нет, сегодня другое настроение. – Начало? – Давай. Переписываясь с утра, они как-то странно сошлись на том, что обоим хочется пересмотреть старые фильмы, и Чанбин вызвался исполнить задуманное, не откладывая в дальний ящик. Ноутбук, проверка подключения, выбранная кинолента. Всё как положено. Но вообще, ему кажется, что Хёнджин совсем не планировал ничего смотреть. Ему кажется, будто у Хёнджина в глазах, когда он так требовательно тянет за ткань на груди, оживает Долина огня. Чанбин никогда не был в Неваде, но он уверен, что бескрайняя пустыня сменяет цвета от бледно-золотого до терпкого терракотового именно так. А ещё ему кажется, что горячий шоколад совсем не горячий, и обе кружки спустя секунды просмотра сиротливо устраиваются на тумбочке. Хёнджин – это бунт. Пальцы подрагивают, когда он твёрдо перехватывает запястья над головой, а сам удобно устраивается на бёдрах. Его ладонь морозит кожу, пробираясь по подтянутому торсу выше, к соскам, и Чанбин зажмуривается. Хван сначала ведёт едва ощутимо, непонятно, следя за реакцией или испытывая себя самого, а потом срывается: задирает резко кофту и лижет широко, втягивает горошины, перекатывает меж пальцев, с силой давит и кусает совсем чуть-чуть. Чанбин мельтешит, путаясь в подушках, но уйти от прикосновения не получается. Он, будто сидя в замыленной камере, наблюдает за тем, как тёмная макушка, до этого находившаяся так близко, вдруг отдаляется, и чувствует руки на резинке штанов. – Можно? – Да снимай уже, притворная невинность. За язвительную ремарку Хёнджин игриво прикусывает тазовую косточку – не совсем больно, но ощутимо, и Чанбин замирает. Пока вампир возится со своей одеждой, он успевает подобрать разбросанные по углам черепушки мысли, и обращается с совсем какой-то несуразной просьбой: – Укусишь меня? – Что? – Хёнджин смешно застывает с презервативом в руках. – Ну, не так, чтобы как та девушка в двухтысячном, а как ты обычно, ну... – Нет, это больно. – Но почему? Я просто хочу попробовать. – Ты блять представляешь себе ощущение, когда из тебя что-то высасывают? – Ну, вчера ты... – Со кивком указывает на свой член, а Хван щёлкает его по лбу. – Чанбин, блять! – Ну Хённи, пожалуйста, мне же просто интересно. – Интересно бывает только в Голливуде на афтерпати кокаиновые дорожки собирать. Стягивая с Чанбина кофту, Хёнджин продолжает причитать себе под нос, сбивая весь настрой. Со на него смотрит обиженным ребёнком, надуваясь, и это кажется таким неуместным, если брать во внимание то, чем они собирались здесь заниматься, что оба фыркают. Пухлые губы находят чужие, ластясь и примериваясь, а глаза встречаются с тёмными озёрами. Чанбин спустя несколько минут отзывается на ласку, подаваясь грудью к груди, но сошедшиеся домиком брови его выдают. Хёнджин вздыхает. – Ладно, уговорил, чёрт такой. Чанбина ведёт. От влажных губ на предплечье, от вонзившихся в кожу клыков, от чувства утекающей из организма по капелькам крови, от растягивающих его снизу пальцев, от блеска чужих глаз. Он откидывается на подушку, жмурясь до электростатики перед глазами. Тело ощущается как не своё. – Хватит с тебя. Хёнджин зализывает рану, возвращаясь к его лицу, чтобы поделиться металлическим привкусом, осевшим на кончике языка, и Чанбин старательно вылизывает его рот, проходя по зубам и по нёбу. Приглушённый свет лампы обнимает неприветливо, скрадывая очертания тела, на которое Хван неприлично долго пялится. Он внимательно обходит каждый участок, оставляя алые метки, добавляет незаметно третий палец, а потом в какой-то момент легонько кусает его в шею, просто по наитию, и Чанбин громко стонет. Хёнджин понимает. Укусы устилают плечи, грудь, бёдра, перемешиваясь с совсем невесомыми прикосновениями губ и засосами, а Чанбин выгибается, когда добавляется ещё один палец. Колечко мышц плотно обхватывает фаланги, вынуждая двигаться с трудом, и Хёнджин решает поиграть: пальцы сгибаются по очереди, тревожа чувствительные стенки, а потом вновь собираются вместе; выходят не до конца, оставляя в покое, а потом возвращаются на прежнее место, разводятся на манер ножниц, и опять сгибаются, и опять выходят, чтобы толкнуться... Чанбина подбрасывает. – Хёнджин, если ты не прекратишь... Укус в нижнюю губу заставляет его замолчать. Хёнджин с радостью проглатывает чужое мычание и стоны, продолжая ласкать и притираться, и только спустя три дрогнувших «Блять» и одно «Я сейчас умру» он вынимает пальцы, растягивает по члену презерватив и льёт обильно смазку. Люстра под потолком вроде всё та же, а кажется, что больше. Или у него немного сознание едет. Чанбин не в курсе. Хёнджин толкается осторожно, стараясь не навредить. Он двигается медленно, следя за реакцией и ожидая, когда парень под ним перестанет жмуриться, но чужое лицо даже спустя несколько толчков не разглаживается. Хёнджин выходит, а затем приближается к самому уху и велит: – Перевернись. Чанбину вдруг до одури неловко становится, но он послушно выполняет просьбу. В этот раз ощущается иначе. Он всхлипывает в подушку, когда член проезжается по простате, а Хёнджин выцеловывает его позвоночник, совсем-совсем лишая рассудка. Чанбину от наплыва ощущений просто хочется рыдать. Кажется, что изнутри всё распирает и вообще, как можно проникнуть ещё глубже?.. Но Хёнджин проникает. Он держит себя в узде, не срываясь на бешеный темп, и это ощущается до одури приятно. Чанбину хочется его поцеловать. Вампир как будто это желание угадывает в новом всхлипе и сам тянется ближе, прижимаясь грудью к спине и сминая потрескавшиеся губы. Тонкие пальцы берут его собственный член в кольцо, надрачивая в ритм движениям. Со толкается навстречу, беспомощно разрываясь между двумя ощущениями, и выдыхает тяжёлое «Хёнджин-а», когда клыки смыкаются на загривке. Хёнджин чуть-чуть ускоряется. Чанбин дотлевает. Пальцы на ногах поджимаются с каждым толчком, с языка срываются не успевшие смешаться с чужим дыханием стоны, веки подрагивают, а Хёнджин всё вбивается и вбивается в него, кажется, забирая душу. Он кончает в кулак, пачкая простынь, а Хёнджин за пару секунд до собственного оргазма выходит, додрачивая в одно движение. Они снова целуются. – Ты мне... Напишешь, когда будешь дома?.. – Конечно, боже, что за вопросы, – Хёнджина сжимают в объятиях, не давая встать и даже вытереть руку. Чанбин заваливает его конечностями, не пуская, и только вдоволь намучив, позволяет-таки исчезнуть в ванной комнате. Впрочем, одного не оставляет – звонко шлёпает следом. Он чуть не поскальзывается на мокром полу, когда настраивает им тёплую воду, и улыбается устало, но до скрипа нужно, когда Хёнджин чихает от запаха мыла и смешно матерится севшим голосом. Одного не оставляет. – И что ты решил? – Да блин думаю до сих пор, сейчас от грязи очищу и сниму слой масляного лака, а дальше попробую не испортить. – Господи, ты так переживаешь, хотя тебе уже давали кучу картин. – Ну как тебе сказать, у этой трещина в пол-лица и утраты холста. – О как... Развалившийся на кровати Чанбин считает полоски на обоях, покачивая свесившейся ногой в воздухе. Они постоянно на созвоне: в кафе, в транспорте, на улице, дома. Хёнджин в динамике со вздохом прерывает свои жалобы, похоже, смиряясь, а он думает лишь о том, как несперпимо сильно хочется эти скривлённые неприязнью губы увидеть. Они попрощались, когда он садился на междугородний. Хёнджин прижался к нему, лукаво шепнув что-то про отличные бицепсы на ухо, но до конца поездки Со не мог выкинуть из головы ту ужасную грусть размером с Гранд-Каньон, мелькнувшую всего на секунду в чужих глазах. А потом начались бесконечные переписки, видеозвонки, записи в ежедневнике о важных датах, фотографии всего подряд, от смазанных селфи и синих закатов до сияющих небоскрёбов и уток в местном парке. У Чанбина бешеный темп жизни от дедлайна до дедлайна и штрафы за неправильную парковку, встречи с клиентами и подбор материалов, но в противовес усталости он не может заснуть, если по какой-то причине не услышал искажённый связью голос. И просто всеми фибрами души ощущает его недостаток в своей жизни. Чанбину хочется открыть с ним штаты, заново. Поэтому на Новый год он ничего не говорит: приезжает без предупреждения и тарабанит в дверь изо всех сил, пока недовольная моська не высовывается посмотреть на незваного гостя, а прожигавшие возмущением секунду назад цитрины смешно округляются. – У тебя полчаса, чтобы собрать вещи, принцесса. Лицо Хёнджина надо просто видеть. Если вкратце, уик-энд выдаётся славный. Они выпивают на брудершафт из пластиковых стаканчиков под двенадцать выверенных ударов часов на Таймс-Сквер, гуляют по снежному, горящему всеми огнями городу до самого утра, пьют шампанское прямо из бутылки, зависают перед панорамой далёких небоскрёбов и едва успевают согревать губы друг друга дыханием. Хёнджин будто сам загорается бенгальским огоньком, смеётся, точно ребёнок, но когда внеплановые выходные на двоих заканчиваются, и они готовятся возвращаться каждый в свой город, Чанбин замечает, что Хван просто виснет на нем от усталости, а лицо тускнеет, предупреждая о скором появлении теней под глазами и вздувшихся вен. И приходится долго думать о том, как он собирается не дать ему потухнуть, если вдруг когда-нибудь сложится так, что Хёнджин будет вынужден жить в настоящем городе, где ресурс, необходимый для функционирования его не совсем человеческого организма, добывать с каждым годом становится всё труднее и опаснее. Весной вырваться не получается, а ещё начинает одолевать какая-то хандра, хотя казалось бы. Он никогда не обращал внимание на вечную непогоду, но именно в этот момент ветер кажется холоднее, а тучи тяжелее. Хёнджин пишет, что ему грустно. В "Dine Dime" раздаётся телефонная трель. Феликс снимает трубку и с недоумением выслушивает просьбу сделать доставку черничного пирога для последнего дома по Кингс-стрит. На селфи у Хёнджина вымазанное в сахарной пудре лицо и самая счастливая улыбка на свете. Июнь красен студентами, заканчивающими вузы, но ещё – переездом Хвана к нему. Чанбин едва ли может поверить в реальность, когда затаскивает чужой чемодан на порог своей квартиры и просит вампира чувствовать себя, как дома. Старший оглядывается в непривычной обстановке, состоящей из деревянной мебели, светлых оттенков и семейных фотографий на полке. Вроде нет ничего лишнего, но буквально каждая деталь пронизана уютом. – У тебя довольно мило. Он разбирает сумки, а Чанбин помогает разложить вещи в шкафу (о том, что чтобы освободить пространство, пришлось сплавить родителям старый спиннинг со всеми примочками, он предпочитает не думать). Сиэтл, даже летом – сплошная серость, хотя небо как будто подсыхает, пуская солнце из-за облаков. Поначалу Чанбин на волне какого-то подъёма таскает парня по всем достопримечательностям и паркам, будто стремясь отметить выполненные пунктики в мысленном списке. Хван такой активности совсем не противится. А потом Со стукает осознание – Сиэтл для Хёнджина же не в новинку. Когда-то и этот город, вероятно, выполнял роль временного пристанища для бродячего вампира. Ну, или стал галочкой в списке посещений обычного поклонника гранжа, слишком много лет тому назад жившего нормальной жизнью. Понимает он это, когда они, мокрые с головы до пят, так удачно попавшие под единственный за последние две недели дождь, приземляются за свободный столик в кафе Бета. Набивший омлетом рот Чанбин считает нужным изречь: – Это любимое кафе Курта Кобейна. Хёнджин, тоже налёгший на горячее блюдо, на секунду задумывается, замирая с вилкой во рту: – Последний раз я был тут на концерте Нирваны в девяносто первом. Со чуть не давится. По правде, он иногда совсем забывает, что их разделяет как минимум поколение. Как максимум – застанный Хёнджином Чёрный понедельник, на четыре пережитых президента больше, чем у Со, и патологическая зависимость крови. Кстати, этот кризис они преодолевают: у Чанбина, на самом деле, полно полезных знакомых. Даже из клиники. Поэтому когда он просит Джисона время от времени жертвовать пакетиком донорской крови, парень не отказывается. Конечно, это происходит не за просто так, но кто говорил, что в нашем мире может быть иначе? Сделкой довольны остаются оба. Ну, Хёнджин больше всех, конечно. А потом в середине августа они срываются в Калифорнию. Чанбин даже не предполагает, что солнце может как-то не так повлиять на болезненно-бледную кожу, но по исходу первого же дня та покрывается едва заметными красными пятнышками. Они совсем немного походят на ожоги. Остальные дни он сам едва не купает старшего в креме от загара, не останавливаясь даже тогда, когда кожа полностью скрывается за жирной субстанцией. Хван не в восторге, но и от по-настоящему солнечных дней отказываться не желает. Зато под вечер, размеренный прогулками и плаванием, ластится доверчиво под бок и жмуриться довольно, когда Чанбин не выдерживает – начинает покрывать поцелуями красные пятнышки. Парк Олимпик с его деревьями, из которых воду можно выжимать, они посещают уже не по его прихоти – предлагает Хёнджин. – Чанбин-а, тут осадки – четыре метра в год! Жесть же! – Тогда у нас – все десять. Хван толкает его плечом и с разбегу перемахивает через поваленный ствол, обросший мхом и новыми растениями. Чанбин нагоняет его резво. Ботинки, какими бы хвалёными ни были, промокают на пару с носками, но даже так раздражение не появляется. А потом возвращается их осень. Рабочие будни мешаются с вечерами на диване, посиделками перед ящиком и совместными обедами, когда график позволяет. Возвращаются мороси по утрам и загруженный трафик, и Чанбин под вечер ползёт домой, как пережившая корейскую войну собака. Тело после ванны разморённое донельзя, и вставать с кровати сил нет вообще. Так кажется. До тех пор, пока Хёнджин не подныривает под руку и не оплетает своими конечностями-ледышками. Они лениво целуются, случайно сталкиваясь носами, и тепло вот-вот поползёт по низу живота, заставляя усомниться в собственной усталости. Хван возится рядом, начиная подминать его под себя, а у Чанбина тоненькой мыслью вьётся только одно: как же хочется почувствовать его клыки на себе. Грёбанный фетишист. Развязывающий шнурки на домашних штанах парень на озвученную мысль не артачится, как прежде, привыкнув уже, но всё равно шепчет в губы потерянно: – Ты весь такой игрушечный, тебя хочется залюбить, а не кусать, дурилка. В этот раз комментарий по поводу роста не ощущается обидным вообще. В общем, Чанбин снова рассыпается. Возможно, о двух открытых ранках на внутренней стороне бедра он ещё пожалеет, когда завтра с утра будет натягивать костюм, но какая, к чёрту, разница, если становится так хорошо? Наблюдающий за ним Хёнджин сыплет смешинками из глаз. «Нравится?». Со немного вздрагивает, до сих пор не привыкнув натыкаться на чужой голос в своей голове. Кровь у Чанбина мало чем отличается от всей той, что ему доводилось пробовать за годы существования, но. Он пьёт её как за милую душу, Господи прости. Чужое тело отзывается на прикосновения, ища где побольше, где поближе, а Хёнджин оставляет розовые разводы на животе. Он тепло ведёт по мягкой щеке, касаясь пальцем губ. Чанбин вьётся, сначала игриво чмокая фалангу, а когда та исчезает, притягивает за ворот футболки, глубоко целуя. Хёнджин мурлычет, а рукой тянется вниз, стараясь плотно обхватить их члены и начиная надрачивать. Без смазки сухо, поэтому Со выворачивается из-под него, метнувшись к тумбочке и обратно. Жидкость выливается на разгорячённую плоть. Стон получается один на двоих, как и всё в их жизни в последнее время. – Что ты там бормочешь? – Хён-а, если ты остановишься, я тебя стукну. Хван усмехается в чужое плечо, сначала подумывая подразнить и оттянуть момент, но жар, скопившийся в собственном теле, подгоняет к действию. Он находит ладонь Чанбина и помогает себе. Спальня заполняется хлюпаньем и шумным дыханием. Думал ли Хёнджин когда-нибудь, что придёт к такому? Определённо нет. Получив своё проклятие, он избегал людей, боясь вызвать подозрения, был твёрдо уверен, что нигде не найдёт приют, и уж точно не надеялся ни на какие отношения. А теперь он здесь: дышит с одним человеком в унисон, открывая ему все тайны, до крошки, и легковерно принимает столь непривычную заботу, которая не требует благодарности. Странно всё у них сложилось, конечно, совсем не как у нормальных людей. Но кто говорил, что это неправильно, собственно? Чанбин притягивает его рукой, вжимая в себя, плавя в объятиях, будто наперёд знает, что этим выжжет все бредовые мысли и засевшие страхи, и кусает-целует в шею, продолжая помогать ему внизу. Запястье сводит от неудобной позы, движения выходят всё более неровными, но им до конца осталось совсем чуть-чуть. А точнее – пара подмахиваний бёдрами и отразившийся от стен стон. Он устало распластывается по крепкому телу, давая гудящим мышцам передохнуть, а Чанбин вяло ворочается, пытаясь уйти от ощущения склеенности внизу. Хёнджин посмеивается с этого, а затем отлипает, приподнимаясь на локтях, и великодушно предлагает: – В душ? – Боже, я же только что оттуда, Хёнджин, ты дьявол... В общем, он снова смеётся. Они шлёпают в ванную. По пути Хёнджин различает звук, успевший застрять на подкорке за годы жизни в не самых приветливых штатах: занимался барабанящий дождь. Его потоки полосовали стекло, искажая вид ночного города, собирались в водоотводах и вновь обрушивались на головы снующих внизу людей, скатываясь за шиворот и промачивая не самую надёжную обувь. Только внутри, там, где обычно было серо и промозгло, от него не осталось и следа.