обеденный перерыв

у кенни, как у подростка, не жизнь, а сказка: гуляй когда хочешь, сколько хочешь, где хочешь. пей, кури, выключай телефон, не возвращайся ночью без предупреждения, ругайся матом со взрослыми, одевайся в любые шмотки, слово за слово — делай что хочешь. у кенни, как у подростка, не жизнь, а кромешный ад: плохие родители, дурное воспитание, слова-оскорбления, переменные побои, нативное подавление, вечное пьянство плюс бесконечная безработица (читай: нищета). у кенни к мыслям о доме неприязнь льётся кровавыми ручьями из надломленных вен, марает единственную куртку и вынуждает ночевать в прачечной. у кенни к мыслям о своих родителях сочится только стыд и ни капли теплоты, слово за слово — выживи как хочешь. он и выживает. бездомным псом слоняется по переулкам и тупикам, торговым центрам и забегаловкам до закрытия, питается холодом и снедью тоски, стараясь дома максимально не появляться. кенни живёт нелегальными подработками и моментами везения. ему везёт, когда колкость зимы расслабляется и вихри снега временно замолкают. везёт, когда проскакивает возможность завалиться к кому-нибудь домой. везёт, когда такая возможность уютно устроиться на диване кайла или картмана скачет без перебоя, — у них очень мягкие диваны и комфортные дома. кенни очень везёт, когда его приглашают на обед или ужин, а лучше на то и другое. полноценный, не полуфабрикатный, свежеприготовленный и очень вкусный. везёт, когда ему предлагают остаться на ночь и дают свежую пижаму. ещё кенни везёт, когда в последний момент находится вечеринка неотёсанных фриков, где угощают алкоголем и парой тяг. везёт, когда девчонок не приходится уламывать, когда они не пишут на следующий день и не признаются в любви. кенни живёт только моментами везения. везение непредсказуемо, на него опираться нельзя. моментность мнительна — её очень мало в буднях кенни. постоянство переменно — его практически не существует (за исключением отдельного мира его семьи, где в каждом дне негатив негативом). — я придумал: феномен маккормика. — чего? — он скурит всё, что ему дашь: от дешмани с отвратным табаком до высококлассного премиума, и не почувствует разницы. везение везением, а всем остальным остаётся потрескавшийся на губах ужас и серое ничто, наставником сопровождающее его перед каждым углом и шепчущее вот бы тебя за ним убилиубилиубили, вот бы тебя за ним снесла машина, вот бы тебя за ним размазало упавшей глыбой. оно шепчет ты никому не нужен, убейся, утопись, повесься, спрыгни, дёрнись, порежься, наглотайся, почувствуй боль. оно вторит ритуалом, одинаково: станет меньше проблем, подарок освобождения. кенни какой-то частью себя считает, что это не его мысли, что он болен, что ему, видимо, очень срочно необходим врач, что на самом деле он бы никогда так не посчитал, что жить ему хочется даже больше некоторых, что всё у него будет хорошо. что его любят, его ждут, без него не справятся. честное-честное, с крестом пальцев за спиной. а потом обыденно нервозно пускает своё состояние на самотёк. крейг неощутимо улыбается вместо приветствия, протягивает пачку с зажигалкой, задевает пальцы пальцами. — ну как там контроль по геометрии? — с язвинкой в слоге, с искринкой во взгляде. крейг такер — первый на нахальность, последний на искренность. — ты заочно наказан, дурачок, — кенни ловко выхватывает сигарету, поджигает и крепко затягивается, держит в себе, вдыхает-выдыхает и расплывается в удовольствии: то ли давно не курил, то ли просто издевается. — появись на глаза кому-то из учителей — к директору. они на улице втроём: замученный угнетениями больной головы кенни, довольный собственной дуростью крейг и разрезающий пополам холод. под ногами с десяток окурков и чья-то битая мечта, над головой серость неба: забитая гвоздями крышка гроба. это не закономерная дружба, это не законные отношения, это неволя истины и самообман. всё как любит кенни. крейг? точно. крейг. ещё в моментах везения и в общем душном созерцании за своей ломающейся жизнью перед кенни мелькает крейг. на периферии, ненавязчиво и аккуратно, по впечатлению не намеренно, затягиваясь корочкой болячки на ране сердца. они всегда, испокон веков, друг к другу проявляли эфемерный интерес, но по обстоятельству не вписывались: разное воспитание, восприятие, мнение, реакция, компании, слои общества.

крейг — скучающий обыватель с приятным одеколоном и серьёзным выражением лица в полутени безразличия.

всем известно, что крейг ненавидит картмана и его компанию, но никто не догадывается, что крейг делит их на картман и уроды и кенни маккормик, как и не догадывается о них вдвоём на секретном месте в обеденный перерыв. строго говоря, между ними ничего особенного не происходит. крейг просто ни разу не грубил кенни, всегда делился сигаретами без намёка на жадность, однажды отдал перевёрнутую, счастливую, однажды предложил сам, однажды его наглость свидетельствовала их выговору за курение. тогда-то он и посвятил кенни в своё место на школьном дворе, за скошенным сараем с садовыми инструментами.

наверное, именно тогда всё пошло по наклонной. наверное, именно тогда они стали друг другу чем-то большим, чем просто никто.

кенни пару раз задумывается, как же получилось, что потребность в никотине и отсутствие денег завели его в замок секрета с крейгом такером. вывода не напрашивается. — ты такой скучный, жуть. — потому что отказываюсь спрятаться в волмарте до закрытия, а потом… как ты сказал? развлекаться, пока нас не поймают? — да, именно поэтому. — спасибо, но я хочу избежать приводов в полицию. — тут нет мусора, шума и гомона, никто не лижется. ещё об этом месте не знают учителя, да и никто другой. разве что, — крейг снимает с уха сигарету и глядит на кенни достаточно серьёзно для того самого безрассудного такера с чёрт-знает-чем-в-голове. — о нём никак не должен узнать картман, иначе всё это очень быстро превратится в блядушник. — кенни без промедления кивает. он не то чтобы верит в безграничную дружбу: просто кайл, эрик и стэн — средство выживания, механизм повседневной жизни и функционирования организма. приятное с полезным. крейг — неплохой парень из другой компании с хорошими сигаретами и кое-каким авторитетом. выгода выгорает в кенни, желание курить не сдаёт оборотов. на деле сверхъестественного ноль: они стояли, курили, иногда обсуждали школьный бред, слух или чей-то позор, но никогда — их статус взаимоотношений. их схожесть характеров ощущалась явственно, разве что в крейге оптимизма и похуизма было побольше. он любил громкую — почти оглушающую — электронную музыку, физику и синий цвет, ненавидел картмана (уже известно), эту школу, пару конкретных ребят из других классов и лазанью по средам в столовой. у кенни попроще: любовь к своим зависимостям, старью на пластинках и темноте. ненависть — не существовала. / после всех этих событий проходит несколько месяцев, и кенни всего пару раз задумывается, из чего родилось негласное правило обеденного перерыва: являться сюда, по одному, чтобы никто не узнал о тайном месте, чтобы никто не узнал о них. они никогда не разговаривают в грохоте школьных коридоров, даже не жмут рук, а только кивают совсем незаметно с полужестом ладоней. они друг другу — личные тайны, кружок по интересам тишины и спокойствия, смена обстановки, да кто угодно, только не друзья. им с крейгом в открытую общаться нежелательно: вечные препирания и ответная ненависть от картмана плохо кончается. а у эрика часто не бывает мамы дома, очень мягкий диван и новый плейстейшн, чтобы идти наперекор. а ещё у него чувство юмора под стать грязное и кенни очень подходящее. может, дело в них самих, не любящих шум, столпотворение, громкий голос и чужой резкий смех. может, крейгу просто немного одиноко — никто из его близкого окружения не курит. может, кенни отличный собеседник и слушатель. может, так глубоко рыться в начальном и не нужно, может, на самом деле всё куда проще. жаль, что наверняка это неизвестно никому. они попадаются другу другу по чистой случайности, на вечеринке венди в честь дня рождения. крейг без энтузиазма вручает подарочную карту в косметический магазин, приговаривая «на этот ваш бабский хлам», и терпит её крепкие объятия, а кенни с улыбкой тянет первый попавшийся схваченный букет из цветочного. дом венди большой, двухэтажный, с большим участком, бассейном, барбекю и высаженными в ряд елями. внутри куча народу, привычного и едва ли знакомого, куча алкоголя, куча еды. в полутьме, в чужих голосах и заразительном смехе, в хлопках шампанского и поздравлениях, в свете стробоскопа и десятков огоньков гирлянд кенни морщится от чистого баллантайнса, а крейг приятно тянет корону с лаймом. две ненавистные компании в разных углах одной комнаты. две пары глаз, пересекающихся чаще положенного, но не настолько часто, чтобы кто-нибудь обратил на это внимание. у каждого своя цель: нахуяриться до беспамятства (читай: отвлечься от своего помешательства), провести вечер с друзьями, насладиться выходным. картман уходит — конечно, куда ещё, не иначе — донимать тысячью способов баттерса, стэн стремительно исчезает вместе с венди в спальне, напоследок извиняющись улыбаясь, а кайл зацикливается на себе и своих проблемах, кайлу просто похуй, поэтому этот вечер становится конечной точкой их конспирации, поэтому этот вечер — первый раз, когда кенни напивается достаточно сильно, чтобы просто взять и направиться прямо к крейгу в полукруг из клайда и токена, подавиться чрезмерным вниманием, без слов мотнуть головой в сторону выхода и, не дождавшись реакции, уйти по направлению к двери. и крейгу в голову бьёт градус, чтобы обдумывать за и против, крейгу приходится игнорировать удивление друзей, играть норму с обыденностью и идти вслед за маккормиком с тремором кистей рук. — адреналинчик, да? — кенни падает на лавку на заднем дворе и усмехается. глядит украдкой и заключает: не злится. крейг ни разу не осудил кенни ни за резкое мнение, ни за перебор в шутках, ни за его непредусмотрительность и доверие первому встречному. может, крейгу просто похуй? — не то слово, — крейг и вправду совсем не злится, даже восторгается, садится рядом, близко, чтобы чувствовать тепло чужого тела, чтобы не так холодно. зима южного парка на своём пике, а куртки — последняя приходящая на ум мысль двух пьяных от любви подростков. кенни, вообще-то, не очень понимает, что хотел сказать, не понимает, зачем вот так вырвал такера на улицу, в измельчающий холод. просто захотел, и всё. классно жить по своим правилам: захотел — пропал без слов, захотел — разрушил чью-то школьную жизнь случайно украденным слухом, захотел — поцелов… — а, точно. ты забыл забрать зажигалку, — кенни достаёт из кармана толстовки зиппо и флакончик с бензином и немного нервно откручивает его крышку. — я ей попользовался и понял, какая же это всё-таки вещь! не заменить газовым пластиком. сейчас заправлю и отдам. — спасибо, но стой, погоди, тут темно и не лучший момент, ты же всё… прольёшь. ага, уже пролил. кенни смеётся. какая глупость, дурость, бред. — ой. крейгу пить противопоказано, он начинает думать много и долго, видеть подтекст там, где его нет. вот и сейчас он не то чтобы перебрал, просто с непривычки быстро опьянел, и всё это — намёк? и всё это — ночь перед концом света? «мы друг другу не друзья, это очевидно. мы друг другу…» — небо сегодня чистое. много звёзд. я помню, в детстве ты фанател по всей этой космотеме. кенни бросает эти факты такеру в ноги, довольно жалко надеясь на реакцию, ему реакция необходима, он на грани, чтобы не начать откровенничать о своей жизни и о вещах, о которых стоит молчать. лишь бы тишины не было, лишь бы крейг был. тот усмехается. — космотема, ага, — он задерживает взгляд на звёздах и чисто случайно замечает одну падающую и моментально сгорающую. это знак или? крейг поворачивается к кенни и залипает на его профиле, устремлённых вверх глазах, растрёпанных волосах, пьяном румянце и аккуратном задранном подбородке. — космотема. а там особо не до раздумий, там — ничего личного, он на каких-то непонятных порывах двигается ближе, случайно касается кончиком носа шеи и вдыхает его запах. кенни за(у)мирает. — ты пахнешь бензином, костром и алкоголем. мне нравится. и тягуче медленно, с мятежностью и отвратимостью отдаляется обратно. разочарование опускается на небо: тот вечер не знаменуется днём открытий и пьяных признаний, кенни стопорится и мнётся, не комментирует, не целует, он ни-че-го. шли дни-недели-месяцы-вечности, десятки-сотни-тысячи мыслей, в итоге которых кенни к особенным выводам так и не пришёл. скорее говоря, приходить упорно отказывался. они виделись постоянно, привычкой, почти каждый учебный день, в обеденный длинный перерыв. крейг стал жвачкой в волосах, назойливой чёлкой, падающей на глаза, каждым потоком ветра, занозой на пальце и откликом во всех предметах всего-около-синего. бесконечность слов, ругательств, сотня улыбок и несколько взглядов глаза-в-глаза, по-ужасному очевидных, ответных, пугающих. кенни не нравился крейг, который со стороны выглядел слишком надменно-недоступно, вечно в окружении своих друзей. кенни нравился крейг там, на том самом месте, естественный, разгорячённый и эмоционально подвижный. они были копия копии, аналоги друг друга, и кенни был доволен таким раскладом, отсутствием обязательств поддерживать постоянный контакт и вынужденное общение, как с некоторыми людьми. кенни любил иногда исчезать без предупреждений, с выключенным телефоном (сбегал на свидания к одиночеству) и каким-нибудь новым, не очевидным местом, но не все могли расценить это адекватно. прошло уже два месяца с последнего такого исчезновения, но на некоторых фонарных столбах и в переулках до сих пор можно было заметить частично оборванную затёртую листовку о его пропаже. им удалось поговорить об этом далеко не сразу. все тогда как с ума посходили: родители на какой-то период перестали пить и ударились в веру, карен пришлось успокаивать почти каждый раз перед уходом из дома, мистер маки терроризировал два раза в неделю после уроков, рассказывал о радостях жизни в обществе, кайл при любом удобном случае читал нотации, стэн осуждающе кивал, а картман ужасно обиделся. от друзей не удавалось избавиться ни на одной из перемен, словно они боялись, что, стоит им отвернуться, кенни сквозь землю провалится. его сердце подтаяло и слегла растеклось. кенни ещё никогда не писал крейгу — не хотел создавать обязательств, но все остальные варианты задохнулись и умерли, а урок истории душил так изощрённо и мучительно, что необходимость пообщаться превысила все табу и отменила каждое вето. 2:48 кенни привет 2:48 кенни никак не получается вырваться от ребят 2:49 крейг ну, в этом нет ничего удивительного. что с тобой случилось? кенни не хотел оправдываться, не хотел нравоучений, не хотел недосказанности, лжи и обид. кенни мечтал о независящем общении и — самую малость — о губах такера. 2:52 кенни вообще то ничего, нужно было побыть одному кенни аккуратно повернул голову к другому концу кабинета, в сторону места крейга, чтобы посмотреть на его реакцию. он очевидно точно хмурился. 2:52 крейг с размахом вышло, мы тут ночами по лесам и свалкам ходили в поисках твоих останков :) 2:54 крейг боялся найти тебя разорванным бешеными псинами или с декадой колотых ран 2:55 кенни я бы хотел себе более поэтичную смерть 2:56 крейг типа как от передозировки? 2:56 кенни БОЖЕ нет это слишком популярно 2:56 кенни ну может утонуть в ванной 2:57 крейг а ты знал, что после смерти мышцы расслабляются? 2:57 кенни о нет 2:57 кенни зачем ты так со мной, я теперь не смогу поэтично умереть 2:58 кенни эх а так хотелось чтоб меня нашли красивым и загадочным 2:59 крейг ты и при жизни красивый и загадочный кенни резко откладывает телефон и с силой трёт глаза. нет, это верх его сил. крейг такер ведёт себя слишком… искренне, так быть не должно (или ты этого не заслужил, кенни?), слишком однотекстно, без сносок и примечаний. он обращается глазами к такеру: тот смотрит осторожно, с аккуратной полуулыбкой, обойдясь без нотаций и ругани, и это почти вдохновляет кенни на написание трёх очевидных слов. всё красивое и загадочное вокруг них с крейгом рассыпается и разлетается пылью в ту же секунду с оглушающим звонком. стэн почти сразу начинает тянуть кенни на выход, картман и кайл идут рядом и не дают даже кивнуть на прощание. / — выглядишь уставшим. очень. — ага. не спал полночи из-за пьяной ругани за стеной. крейг сочувственно опускает уголки губ. у крейга в кармане куртки ломанно-угловатое признание в любви и пятно бензина, и он бы сжёг все эти чувства, запустил на неисправной ракете в далёкий космос, чтоб там им и скончаться, задохнуться, испепелиться. и крейг бы обязательно что-нибудь предпринял, если бы мог. но тут дело принципа, такое впервые, такое ужасает, и неизведанность — это же круто? приключение в лесу, расследование нового правительственного заговора, полувековой аттракцион за три доллара, новая компьютерная игра, — круто, а влюбляться в человека, с которым говорить на людях не можешь и коснуться боишься сильнее задуманного, — не имеет ничего с крутостью схожего. — м-м, мои родители уедут на выходные, будет только триша, — крейг волнуется очевидно подчёркнуто, но считает это решение единственно верным. какой смысл подбадривать, утешать, если можно постараться решить проблему. решение, конечно, на троечку, прямо как его сегодняшнее сочинение по литературе. — и у меня есть игровая приставка, и всё такое. заваливайся, если хочешь. заваливайся, блять, серьёзно? кенни ответом несчастно улыбается с просветом в серости глаз. — спасибо, посмотрим. / кенни часто писал такеру, по поводу и без, отправлял мемы и комментировал уроки, на которых они находились вместе. крейг иногда спрашивал про домашнее задание, всё ли нормально, как обстановка дома и не нужно ли кенни где-то переночевать. они не бросались неоднозначными фразами, не пытались флиртовать и не вели себя неловко, но ни разу не затрагивали свои взаимоотношения. кенни резко спроси — не ответит, он даже для себя сформулировать всё вот это не может. между ними до сих пор скошенный забор, ветхий, толкни — упадёт обязательно, но никому смелости на это не хватает. кенни не напрашивается, крейг не настаивает, никакого принуждения и манипуляций. и несколько месяцев назад это бы казалось сказкой. только сейчас кенни недостаточно крейга на один квадратный час своего времени. и это растёт проблемой. весна полностью захватила контроль над погодой, солнце в южном парке появлялось чаще, таял снег, таяло и страдание кенни. голос воспалённой головы шептал гадости всё меньше и меньше, всё было почтихорошо, почтиспокойно. а потом крейга наказали на две недели каждой перемены. он, как и обещал, ударил кого-то из своих раздражителей. пару-тройку раз. и ногами тоже. это оказался не картман — кенни слегка расстроился. кенни честно проиграл крейгу во всём — по крайней мере, на этот раз. крейга дольше брал алкоголь, он проявлял активность и совсем не хотел спать. приглушённый свет его комнаты, звёздный ночник, в шутку подаренный кенни, какая-то неназойливая музыка и подушка с запахом древесного шампуня действовали на маккормика пять (надцать)ю каплями снотворного. крейг исчез то ли принимать душ, то ли мыть посуду, то ли чистить клетку страйпи, — кенни было всё равно, он падал в дрёму непроизвольно стремительно. обычно он спал на диване в другой комнате — это дело привычки и даже не обсуждалось, но оттепель бессилия отдавалась по каждому уголку и нервному окончанию его тела, а ещё любопытно было — как поступит крейг. они выпили по паре бутылок пива, но на голодный желудок кенни довольно быстро опьянел. к сожалению, сон взял верх, алкоголь отработал дело, запах в кровати такера только усилил эффект, и кенни вырубило в несколько минут. ему снилось что-то ненавязчивое, голубое с синим, с созвездиями и несуществующими планетами, и он совершенно точно не почувствовал чужих рук в своих волосах, разглаживающих запутанные пряди, и прикосновения чужих губ к своему лбу. очередной обеденный перерыв. эрик злорадствовал и скалился токену в их очередном споре, стэн скоро переписывал домашнее задание у кайла, а кенни печально ссутулился и скучал на парте. думал, будет тяжело (без чего? сигарет? или крейга?). думал, надо найти деньги, думал, согласиться на предложение? думал, что нет, ни за что, это грязь. думал, перетерпит, не впервые же шататься, не находить себе места, считать дни и часы, изнывать. думал, сегодня свободен кайл. думалдумалдумал и был прерван мельтешением за окном. он волком обернулся и заключил: никто больше не заметил. это был крейг, призывающий жестами на их место и исчезающий в кустах. кенни без промедления молча вышел из класса. быстро накинул куртку и вышел на задний двор, пересекая детскую площадку, на истоптанную ими тропинку. перемена вот-вот закончится. за сараем крейг встречает кенни хитрой улыбкой. — по глазам вижу, точно не отпускали, сам съебал, — кенни рад, но риски осознаёт. и в плюс идёт, и в минус. — зря ты, ещё больше накажут. он подошёл близко и щёлкнул крейга по уху. крейг ойкнул и полез по карманам. — подумал, тебе захочется покурить, — он вручил кенни сигарету. — смотри, сегодня не забыл. — продемонстрировал на ладони папину зиппо, открыл, щёлкнул колёсиком и поднёс к лицу кенни. огонёк подпалил сигарету и согрел нос. — я — самый последний, о ком следует думать, потом не оберёшься. я мог бы попросить у кого-то другого. — кенни не то чтобы всегда думал о том, что лучше сказать и в каком виде. часто стыд и сожаление душили его за необдуманные, кинутые между делом фразы. — оберусь, не оберусь, это уже мои проблемы. так и сейчас. кенни промолчал, крейг диалог не продолжил, стоя с несчастно призывающим видом. прозвенел звонок. маккормик не дёрнулся, крепко затягиваясь сигаретой, крейг вопросительно поднял бровь. — скажу, стало дурно. и это даже не будет ложью. — я понял, — крейг заулыбался и снова окунул руку в карман. — возьми, — он протянул запечатанную пачку лаки страйк. — если у меня ещё раз получится провернуть побег из шоушенка, поделишься. кенни как бездомная собака. желание превышает жалкую пародию ненуждающегося. кенни никогда не отказывается ради приличия, тут всё просто: дают — бери и благодари. кенни своих инстинктов выживания придерживается, всегда сорит комплиментами и лестью очень уместно. тут только ситуация не та, крейга таким фокусом не возьмёшь, не проведёшь, не обманешь. да и не очень хочется. — спасибо. кенни потянулся к пачке, задел его пальцы своими и оцепенел на незаметное мгновение. незначительность прикосновения прошибла, пробила, разбила его сознание на осознание. как собранный пазл долгого раздумья, как давно забытые слова, обретшие новые смыслы и значения, как очень больное падение с лестницы. крейг прочитал в кенни какое-то видовое изменение и ухмыльнулся. а потом потёр свой затылок и ушёл. и действительно ведь не появился на следующий день на перерыве. и через день, и через неделю тоже. он обернулся недосягаемым и далёким небесным светилом, весь такой до омерзения красивый и румяный, бросался выразительными взглядами типа понимаю, да-да, я тоже, конечно, но не подходил. / сердце кенни хранилось за распахнутой настежь форточкой первого этажа, в неблагополучном районе. крейг — вор, тихий и быстрый, очень ловкий, забрался и выкрал всё для кенни ценно-важное без зазрения совести и неспокойствия, присвоил по наглости. а потом с грохотом обронил, да так, что сердце — вдребезги, любовь — всмятку, надежды — крахом. кенни всегда придерживался одной стратегии и подводил к собственному правилу: верить в слухи наполовину. часть правды найдётся всегда, процент скачет метрономом от минимума к максимуму, там по ситуации. он никогда на слухи не опирался, но прислушивался, брал за факт и прожёвывал в столовой под болтовню баттерса. слухи субъективны, потешны и легко забываются, затмеваются новыми, если, конечно, не касаются тебя самого. наказание приближалось к концу, кенни подламывало немного, он себя не понимал, он себя с фактом переживаний (читай: страданий) отрицал и свои потуги скучания-ожидания оправдывал привычкой. мирная улыбка померкла стремительнее светового звука в тихом поражении упований. он упорно себя не выдал, как не выдавал никогда в такие острые неоднозначные моменты, не показал ни удивления, ни муки, ни досады, а только взгляд потупил и на боли зациклился. удобная привычка и полезный навык — скрывать в нужный момент эмоции. правда, почему-то с крейгом всего этого совсем не получалось. это четверг, вторая половина дня и лениво-жёлтый свет люминесцентных ламп с глухим треском, это полудрёма и перемена между адом геометрии и мучением физики. половина класса разбрелась по коридорам, этажам, в столовую-курилку-туалет, половина осталась на месте, расселась кругом и обсуждала насущное, глупое, провокационное, ничего зазорного. до этого момента. ужас трещал в голове у кенни вместе с треском вышедшей из строя лампы, желание встать и выбежать из класса, из школы и под первую попавшуюся машину трещало поперёк горла, но он не смог двинуть и пальцем, когда внимание привлёк синий — цвет угнетения, холода, и ещё сто окольных слов на негативный лад. крейг только появляется в дверном проёме, довольный, с лёгкой одышкой, видимо, последних возгласов эрика не услышал. а твик тут, он всё время был тут и проглотил каждое его слово, резкую интонацию и, может быть, видел презрительное выражение лица. твик сидит тихо, с опущенной головой, понуро, стыдливо, как пойманный за руку ребёнок, и вот тогда, момент в момент, у кенни в груди что-то хлопает и с грохотом рушится. и вот тогда, момент в момент, кенни обволакивает ревностной ненавистью, обидой и злобой. и вот тогда кенни понимает: всё на самом деле уже давно было очень хуёво. тупой картман, только бы ему хватило ума замять эту тему, закрыть, разорвать, поменять. толькобытолькобытолькобы. нет. — о, такер, а ты как раз вовремя, — эрик смеётся необоснованно злобно, и кенни выстраданно замечает быстро обретённую, незнакомому человеку неуловимую, морщину напряжения на лбу крейга. видеть всего этого цирка совсем не хочется. — у меня вопросик встал: а ты актив или пассив? — картман наслаждается своей желчью, тянет её во все стороны, размазывает соплями, корчит своё омерзительное лицо в гримасе жалости. баттерс прыскает от смеха, стэн подхватывает, кайл закатывает глаза, кенни не двигается. у крейга в глазах смятение, посылаемое кенни мимолётным вниманием, а ещё там надвигающимся ураганом развивается агрессия. — хо-отя, думаю, твик определённо снизу. вот оно. поражение, проигрыш по всем фронтам, наступлением с тыла, ударом в спину. кенни ясно — это всё неспроста, кенни не слепой, он видел, но замечать не хотел, не смел даже. но это ведь было всегда — взаимоотношения твика с крейгом, и они отличались от дружеских на тон выше, но и на их личные похожи не были. кенни же наивный, как ребёнок, помаши леденцом у открытой двери грузовика или тёмного подвала — он ухватится и потянет, пойдёт на поводу. пофлиртуй, посмотри с нежностью и приобними рукой обходительно — он поплывёт. и собой, и своей глупой любовью любой на пути стоящий камень сточит, только без толку. в кенни догадок сто, подтекстность и вывод ищут причину секрета их общения. может быть, дело не в картмане, не в токене и клайде, может, дело просто в твике? не то чтобы кенни не волновался на эту тему раньше, волновался, но с каждым ласковым жестом крейга в его сторону сомнения сходили на нет, как сейчас сходит забвение от пьяной влюблённости.

кенни легко вертеть, если дело касается его чувств. кенни легко вертеть, если дело касается крейга.

а крейг картману скалится, злобится, ёжится, проявляет себя во всей красе: ядовито, противно, во всём красноречии, в оскорблениях и провокации, готовый в драку броситься и честь (чью? свою? или твика?) отстаивать. — закрой ебальник, жиртрест, если не хочешь получить по своей заплывшей морде. и мой удар будет намного сильнее удара венди, — вот таким был настоящий крейг такер: агрессивно острый, режущий и неприятный, отталкивающий, знающий слабые места. вот таким был настоящий крейг такер со всеми, кроме своих друзей, кенни и, видимо, ещё и твика. тишина съедает помещение, ножки парт и стульев напряжением накаляются и обжигают, все внимательно наблюдают, готовят камеру телефона на случай, если дело дойдёт до мордобоя. кенни не вслушивается в их препирания и видит-то всё туманно-расплывчато, ну конечно, у него же на минутах сердце разбилось в крошку. крейг вроде бы переводит на него внимание своими блядскими карими глазами, сжимает костяшки пальцев, которыми писал кенни, желал спокойной ночи и доброго утра, скидывал примеры по алгебре, отправлял свои глупые селфи, называл его красивым, оскорбляет картмана теми же губами, которыми зажимал октиллион сигарет, шептал кенни неопределённые вещи, прижимался к его щеке однажды и улыбался солнечно. кенни очень хочется покурить, подышать воздухом, ну хотя бы немного, чуточку, кенни очень хочется никого не видеть, но время над ним не жалится, не сострадает даже, время кончается: заходит учитель, отчитывает, приказывает рассесться по местам и под треск ламп начинает урок. эрика оттаскивает кайл, крейг справляется с гневом самостоятельно — оказываться у директора не в его сегодняшних планах. место крейга справа, за последней партой, в самом углу класса, слишком далеко, это бесит. кенни приходится оборачиваться назад, ловить его взгляд и передавать сигналы своих мыслей-комментариев телепатией. иногда это что-то вроде «когда этот придурок заткнётся», а иногда «я без тебя не могу». кенни не существует. ну, то есть он, конечно, здесь, никуда не делся, осязаемый, тёплый и пахнет стиральным порошком — кайл чувствует это, когда тормошит его за руку. смотрит, рыжей бровью ведёт вопросительно, всё ли нормально? кенни ложно кивать тошно, он только глаза отводит и секунды до звонка отсчитывает. телефон в кармане брюк разрывается от приходящих уведомлений, в спине дыра, в голове пусто, в груди что-то рухнуло. кенни даже допускает мысль о своей вине. сам же на него повёлся, повадился, поддался и костью подавился, сам глазами и сердцами в ноги бросался, прохода и выбора не давал. он не рассчитывал, что получится так больно, над ним не сжалился собственный разум, вычленяя каждое приятное с крейгом воспоминание, каждое ещё чуть-чуть — и признание, каждое касание сухих рук, одно пьяное объятие, пару трезвых комплиментов и одно накуренное рассуждение о сексе; каждый раз закушенная губа и глаза-быстрая строка давай же, ну давай, поцелуй меня уже. с концом учебного дня он спасается от крейга барьером заспанного стэна и замком задумчивого кайла, решает не оставаться наедине с собой ни в коем случае, не переставать говорить и слушать, спорить и смеяться, ничего не анализировать и ни за что не думать. вечер и ночь проходят успешно, он справляется со своими задачами любыми возможными способами и в какой-то момент даже не прикладывает к этому усилий. с настольными играми (с правилами разбирались целый час), со вспыхнувшим азартом и сокрушительным проигрышем (кайл в играх слишком хорош и стратегичен), с музыкой, любимой, попсовой, классной, с гитарой и ужасным голосом эрика, выключенным телефоном и алкоголем в неограниченном количестве, быстрым охмелением, весельем чистым, детским отчасти. язык развязывается быстро, дурацкие диалоги ещё быстрее, кенни с каждым глотком теряет контроль тела и разума, без сопротивления, контроль слов и конечностей, лишь бы не возвращаться к сегодняшним событиям, лишь бы не чувствовать боли на уровне сердца. утро подступает скоропостижно. он танцует, ностальгирует с кайлом о начальной школе, советует стэну извиниться перед венди в их очередной ссоре, разбивает кружку, успокаивает баттерса с искренним переживанием и едким дымом в его раскрасневшееся лицо, обещает помочь чем угодно и обнимает крепко, переживает за чужие проблемы, заливается смехом, в какой-то момент пьёт что-то очень крепкое и противное. он действительно ни разу не обращается мыслями к крейгу и каким-то чудом оказывается у себя дома, с трудом засыпая. пятничное утро выдаётся серым, холодным, головобольным, тяжким и просто отвратительным. кенни приходит в себя только в душе, неспешно умывается, одевается, завтракает остатками сока и простым тостом, накидывает куртку и выходит из дома невидяще, на ощупь. глаза режет дневной свет, мысли собираются обратно, в кучу, видами и родами, фасуются и угнетают. кенни уверен, что видео или фото с его участием уже появилось в чьём-нибудь фейсбуке, это неизбежно, так происходит каждый раз. он молится об одном: только бы там не было ничего лишнего, только бы крейг не смотрел. он всё равно не решился включить телефон. иллюзорное неведение приятнее больной правды. срывать плёнку с болячки, сыпать соль на открытую рану, упасть зимой в ледяную воду, курить взатяг с бронхитом, идти на красный, ехать без тормозов, читать предположительные сообщения от крейга такера, исход везде один — страдание. школьный коридор шумит и гремит, кенни смотрится в нём на четверть потерянно и пусто, долго роется в шкафчике, собирает накопленный за неделю мусор, вытаскивает нужные учебники, затылком его чувствует, собирается мысленно, напрягается физически: встреча неизбежна. ему же хватит ума не лезть к кенни? правда? он позволяет себе больное удовольствие просто посмотреть, хлопает дверцей и разворачивается. вместе с ним разворачивается и внутреннее противостояние, натыкаясь глазами на глаза. боже. большие, внимательные до мелочей — орудие преступления — карие, с зелёным отливом на редком солнце южного парка и с чёрной дырой в минуты злости. расширенными зрачками, вспотевшими руками, пересохшим горлом, вспоротыми внутренностями, перекрытым дыханием. крейг уставший и, может быть, измученный, допускает кенни, может быть, из-за меня? он содрогается под пристальным рассматриванием, впервые прилюдно, с ног до головы, щурясь, видит нерешительность и колебание, секундное или минутное, не уверен точно, в эти мгновения время захлёбывается и умирает. по их традиции не происходит ничего, как десятки раз до: зрительный контакт рвётся окликом имени такера. вот и всё. кенни отмирает и быстро ретируется, последнее, что он замечает перед собой, — округлые печалью карие глаза. — про хайди так говорят. — серьёзно? — кенни удивлённо поднимается на локтях и с сомнением смотрит на крейга. — ага. типа, ей нравится сосать и она себе в этом удовольствии не отказывает, — крейг ухмыляется и запрокидывает голову на подушки. они покурили спонтанно, впервые вместе, быстро съели три пачки чипсов и сейчас обсуждают школьные глупости. крейг полусидит-полулежит в мякоти дивана, кенни же лежит вдоль, запрокинув на него ноги. — картману вообще нормально? — да ему больше никто не даст, не думаю, что он переживает за свою репутацию, её и так нет. — звучишь как хуёвый друг, — крейг не уличает и не осуждает, кенни пожимает плечами. — о, а помнишь филиппа? — который пип? — крейг оживляется. — да, он в шестом классе на спор поцеловал дэмиена, но тот не оценил шутки, и всё кончилось довольно печально, он лежал в больнице три дня! потом оказалось, что пип был влюблён и искал повод признаться, думал, хорошо получится, — они синхронно засмеялись. — представь, я бы подошёл к тебе в коридоре и засосал. да тебе пришлось бы мне втащить, — рассуждал крейг. — да что ты, я бы подыграл! — на последнем слоге кенни чуть не задохнулся от прикосновения горячих ладоней крейга к своим коленям. — если бы ты предупредил меня, что споришь, скажем, на двести баксов. половина мне, и дело с концом, — кенни весело глянул на сложное лицо крейга. хотелось болезненно застонать, хотелось подскочить и самому поцеловать его, крепко и настойчиво, не оставив шанса на отступление. но это же кенни, а там всё тот же крейг. их настигли молчание и абсолютно одинаковые мысли. одной рукой крейг рисовал завитки с кругами на ноге кенни, второй несильно сжимал большеберцовую мышцу. кенни больно ударяет по лицу скучная, однообразная и серая лекция истории. он фокусируется на часах и монотонном голосе заменяющего учителя, не вникает, зацикливается, что-то о войне. какой войне? кого с кем? по какой причине? с каким исходом? кенни не знает ответа. он бы развязал войну с самим собой, с радостью, с жестокостью, с кровавой победой. он бы сдался мерзкому шёпоту подсознания, визжащего-кричащего, умоляющего уже что-нибудь с собой сделать, уже как-нибудь исчезнуть в лесной чаще и остаться навечно без вести пропавшим. нечестного трудолюбия хватает даже не на треть урока, и кенни допускает случайное снятие блокады мыслей. а там он. с ним. там его руки длинные, шершавые, под белой футболкой, в тот холодный вечер, губы красноватые от вина, на шее, но не в поцелуе, а в тихом разговоре наедине; там ноги длинные, худые, несуразные в обтягивающих джинсах, обвитые вокруг ног кенни; там голос хриплый, запах сигаретный, пьяный и сладкий, оттеночно-вишнёвый. кенни в момент разрыдаться хочется. вина разливается с лейкоцитами, разносится через сердце по всему телу по накатанной, колется, режется, скалится. какая глупость, дурость, безрассудность. вот оно — всё то, на что кенни смотрел сквозь воду, не брал во внимание, расчёт. в одном длящемся преступлении против любви, против родства их душ. какая скверность. какое горе. какая ошибка. вина лопается злобой отчаянной, самоцельной, гадкой, умерщвляющей. тело его не слушает, руки в дрожащем хаосе рвано достают телефон из кармана. кенни вздыхает как перед смертной казнью, как перед щелчком у виска, как в толстой пучине воды перед тем, как насовсем задохнуться. и открывает мессенджер. видит несколько непрочитанных сообщений: от картмана, кайла и крейга. блять. 3:30 кайл жиртрест опять выдал кринжа 3:31 кайл у тебя очень хорошо получается скрывать эмоции 3:31 кайл да и в целом все это время у вас хорошо получилось не палиться 3:32 кайл не переживай, я никому не скажу, не буду поднимать эту тему больше, если ты не захочешь 3:32 кайл просто знай, если что, ты можешь на меня положиться, кенни. ты только не пропадай пожалуйста. это не выход 3:34 кайл крейг тебе подходит. вы, наверное, очень хорошо ладите 4:01 эрик вы через сколько будете? у меня невероятное количество пива, настолки и вся прочая хуйня 12:50 эрик пидор не забудь купить новую кружку 3:20 крейг ты не так понял 3:20 крейг картман уебан 3:21 крейг давай поговорим после занятий 3:21 крейг он хуйни наговорил но я не стал бы оправдываться перед ним 3:22 крейг и твик тут замешан случайно, он вообще ни при чём 3:23 крейг кенни 3:26 крейг ответь хоть что-то… 3:30 крейг извини 3:35 крейг давай поговорим пожалуйста 4:44 крейг блять 6:01 крейг ты же не пропадёшь, да? 6:34 крейг я так хочу разбить что-нибудь 6:56 крейг и курить 6:56 крейг мы же покурим, да? 7:14 крейг кенни блять 8:47 крейг я надеюсь с тобой всё в порядке 8:47 крейг хотя может ты вообще не переживаешь за это? 8:48 крейг глупость, я видел твоё лицо 8:48 крейг ты старался скрыть эмоции, НО Я ВИДЕЛ 10:02 крейг боже 10:02 крейг мне так не хватает тебя сейчас 01:23 крейг я разбил свой ебучий телефон 01:59 крейг ответь пожалуйста 2:13 крейг я не усну пока не ответишь 2:35 крейг я буду ждать 2:59 крейг мне честно важно общение с тобой, у нас так много общего 3:00 крейг приятно знать, что в этом городе есть кто-то, кто меня по-настоящему понимает 3:00 крейг может быть, ты разделяешь эти чувства 3:00 крейг в таком случае не молчи 3:44 крейг всё валится из рук 3:44 крейг тошно от сигарет, они напоминают о тебе 3:54 крейг я… устал и так хочу спать 4:09 крейг ты же не ответишь мне, правда? 4:09 крейг надеюсь ты будешь в школе 7:01 крейг доброе утро, жду встречи с тобой осознание неизбежности порождает успокоение с умерщвлением возможности сбежать. стоять вполоборота, готовый ринуться к запасному выходу, совсем рядом, за поворотом направо, скрыться и жить по-прежнему, с восстановлением ситуации до, вырывая из себя короткий относительно всей жизни эпизод. эпизод, который, может быть, вдвое краше всей остальной жизни. без особой вдумчивости, с первой проблемой, по невыносимой глупости, в которую даже вникать не хочется, без раздумий о ценном и последствиях в мучении. а за дверью шагом в пропасть, из темноты в яркий свет, неожиданно и скоропостижно. кенни не решает проблемы, не обращается за советом, не рассказывает ничего его гложущего, он прячется за капюшоном и напускной безмятежностью, не копает до истины и корня, кенни только убегает и забывается в материальном, табачно-алкогольном, громком и пошлом, ему без интереса собственная будущность. как он когда-нибудь потом проснется или ударится больно или услышит чью-то осмысленную речь по совсем другой теме, и его окатит осознанием, и он разобьется горем, умноженным на количество осколков своих чувств. кенни не любит думать дальше собственного носа, он и не планировал, если честно, если бы крейг не нарушил пакт о мире, дружбе и жвачке, не напал рано утром, со спины, без предупреждений, если бы крейг не ранил его тяжко, разве что не насмерть. вот бы тебя сбил поезд, вот бы тебя задушило чувство вины, вот бы тебя разорвали дикие животные. посмотри, что ты наделал, посмотри, как ты всё испортил. ты оттолкнул единственного, кого любишь. любишь. ну да. вот, что это было. — ходят слухи, — кенни говорит тихо и заговорщически, будто бы их мог кто-нибудь услышать. — что крейг такер всех разъёбывает в мортал комбат, — и улыбается чисто, по-ангельски, крейгу скоро только и останется, что организовать ему алтарь и начать молиться. — думаю, это грязная ложь. — в таком случае, как бы мне ни хотелось не доводить тебя до слёз и истерики, придётся доказывать обратное. они сидят в гостиной крейга, новом пристанище кенни, в уютном тёплом свете и в вольности слов и действий. кенни уселся по-турецки и глотал горяченный чай, крейг на это морщился. кенни быстро выбрал персонажа, вспомнил комбинации атак и расплылся в самодовольной улыбке. — вечер тотального разноса крейга такера объявляется открытым. между ними были калёная сталь, искры, пожары, очевидное страдание неощутимых признаний в интимности молчания, во взглядах, в общем дыме на две пары лёгких, в общих нейронных связях, в сомнениях по одинаковым людям. кенни кидало волнами переменчивых настроений: либо слишком близко, чтобы крепко-накрепко, одной цепью, либо всё нахуй оборвать болторезом, пока не наступила ночь и не вылезли монстры. это выливалось в не здоровую привязанность, необъяснимую тактильность, небывалую честность, сбитое дыхание, сомнительные желания, недокуренные сигареты, недостаточную смелость, заломанные локти, порванную куртку, хмурые глаза, синее небо, засохший кровоподтёк. это выписывалось выводом в задаче: невозможность на взаимное очевидное. это выливалось кроваво мазанным, жестким ударом под дых. проходит целый вечер, перетекающий в безмолвную ночь, тишину нарушают только щёлканье кнопок, пыхтение кенни и тиканье часов. крейг выигрывает одиннадцать раз и ещё три ему поддаётся. шутливо успокаивает, гладит по голове мягко, приобнимает за плечи, просит не рыдать в подушку ночью и не мешать ему спать. кенни — растерзанный на части белый флаг, признаёт, что не справляется, что ему кажется, что безразличие смеётся и слюной брызжет, оно напускное, фальшивое, октавой выше нужного. голова кенни — все мысли, угрызения, комки чёрной злости и светло-жёлтого раскаяния, всё сколото-рваное чувство с попаданием по описанию любви, — одиночная камера в пожизненном вынуждении на немоту. принципиальность смешно вторит сплошному бессилию, затейливость съедает левое лёгкое. проходит пара столетий и, может быть, вечность, а кенни корёжится и гложется и снова выходит из сети, снова выключает телефон. /// крейг не может поймать его в одиночестве бессчётное количество раз, не добивается ответа в сообщениях и на звонки, на стуки в окно, на взгляды и не реагирует на намеренно случайное столкновение в коридоре на обеденном перерыве. крейг обрастает мигренью бессчётное количество раз, глотает обезболивающие не запивая и нормально поспать не может. кенни ломает его даже физически. твик сожалеюще вздыхает, накаляет воздух и мельтешит рядом, только бесит. крейгу бы взорваться своей злостью, честно, не думать, не фильтровать речь, послать всех далеко-надолго. не любезничать с отцом, проявлявшим показательную заинтересованность, иллюзию воспитания и вовлечённости; отпиздить уже наконец картмана, который, честное слово, только и делает, что нарывается в последнее время. крейгу бы поплакаться, долго и навзрыд, в определённое плечо определённого человека, ему бы сдаться и дать тысячу клятв, сжечь дом, школу, рай, мятые листы своего ежедневника в пропитанной сотне капризных, болезненных, отчаянных признаний, но не мосты. крейг решителен в своих убеждениях и отстаивать их когда-то давно, болью под рёбрами и сломанным носом, на улице, научился. убеждение в том, что заканчивать вот так: бесцветно, глупо, выстраданно, больно, бесполезно, — нельзя. бездействие — не про него.

под сердцем — дубак, на сердце — балласт, в сердце — кромешное ничего. вот же блядь.

май удостаивает южный парк частички солнца и толики тепла, снисходительно раздувая плотную пелену туч. май позволяет попрощаться с шапкой до октября, сменить на более лёгкий, нараспашку, бомбер, а ещё купить вишнёвые сигареты. крейг курит их исключительно весной, когда природа перерождается в новое-прекрасное, зелёное и цветущее, начиная жизнь заново, подбирая планы на выполнение на год, отказываясь от кофеина и проверяя зрение. в том году его обычай разделил кенни: пах вишней, табачным заводом, только что отломанной хвойной веткой и нурофеном на завтрак, обед и ужин. утро, страдания первым уроком, крыльцо школьного двора, ленивые дети и уставшие подростки с мечтами о летних каникулах, вялые учителя с кислыми лицами и пересечение двух вселенных. крейг в привычном полукруге клайда и токена, кенни в злом одиночестве. крейг от неожиданности задыхается и оглядывается кругом на предмет картмана, брофловски или марша, заключает: наконец один, без шанса на отступление невзначай и поиск несуществующих предлогов в вежливом отказе. итожит: и шанс тоже один. своих он просит его не ждать и что-то о неотложных делах, не дожидается ответа, прорывается сквозь толпу скоро, игнорирует чьё-то обращение к себе, случайно толкает какого-то четвероклассника, волнуется, нервничает страшно, путается в собственных ногах, мыслях, как на убой идёт, болезненный, через четвертование. кенни замечает его слишком поздно, когда путей и теоретического плана отхода действительно не оказывается. весна добавляет ему красоты, выводит крейг между делом и душевными терзаниями. взгляд во взгляд, неуверенное привет в радужке крейга и зияющее ничего в быстроте опущенных глаз. остаточная смелость балластом падает в ноги, показывается на развязанные шнурки. ну сука. кенни запинается, сбивается с мысли об очевидном и нарушении табу никогда на публике. ему требуется секунда, чтобы взять себя в руки, поправить лямку рюкзака нервно, дать шанс передумать, не начинать выяснения отношений среди массы лишних ушей и глаз, обойти за его спину. а крейгу плевать на всех. он не стратег или инициатор продуманных планов с пунктами и подпунктами, он не следует даже инструкциям и руководствам, он срывается и нагоняет, хватает за плечо, чувствует разряд зеркального страха, шепчет на ухо: отойдём с прохода? кенни, кажется, только от неожиданности и самоуверенной смелости крошится на повиновение. так бы обязательно огрызнулся, возмутился, скинул руку и пошёл себе дальше. будь это кто угодно другой. он впереди, крейг за ним тенью. по пути им встречается лучезарный баттерс, кричащий маккормику весеннее такое, заботливое приветствие. его лицо радостно ровно до того момента, пока он не попадает вниманием на крейга, рядом, близко спустя долгие недели-месяцы, и беспокойно не переводит глаза туда-сюда, с лица на лицо, задерживается на кенни, задаёт молчаливый вопрос, уточняет, всё ли нормально? он ответом еле заметно кивает, улыбается и движется к боковому забору, не оглядывается, снимает рюкзак, падает на лавку, неловко ударяется локтем и шипит. поднимается ветер, поднимает и треплет его светлую чёлку и тонкие, за спиной, в том году высаженные стебли и ветки молодых дубов. опускается и просаживается дном, разломанное на две части энергичное желание на негативные споры. крейг встаёт напротив, возвышается над ним игрой солнца, переливом тёмных зрачков и ощутимым — потрогать можно — испугом. кенни вздыхает, недовольно смотрит, жмурится от яркого света, хмурится ещё больше. — не спрашивай меня ни о чём, даже если очень хочется, — на лице бесстрастность, но голос — хриплое сожаление, скрываемое бездарно сыгранным безразличием. неплохая точка давления. крейг теряется. он успел множество раз прокрутить этот разговор, но неожиданно подвернувшаяся возможность расстреливает в памяти все вариации слов и предложений. в его устоях истина дороже трёх тонн лестных слов, извинений неискренних, унижений и обещаний. либо делай, либо не пизди. крейг редко лжёт. даже мистер маки удостоен немалого количества признаний. иногда жёстких, иногда грубых, иногда грустных. здесь и сейчас, с солнцем в свидетелях, с открытым вниманием кенни после их разлуки он просто не может соврать. здесь и сейчас он принимает решение говорить о том, что наболело и накипело. — я, ты знаешь… мне не хватает тебя. обеденного перерыва, общих сигарет, встреч. твоих шуток и замечаний, сообщений. звонков, вечеров фильмов, ночей игр, прогулок по лесу. меня это калит и расстраивает очень, — он не играет, не фальшивит, не старается над выражением лица. здесь и сейчас он чистое зеркало своей души. — почему бы тебе, м, даже не знаю, не заняться всем этим с кем-то другим? может, твик подойдёт? — быстрый ответ прерывает идею обдуманности. кенни не удерживается и рвёт слова от глупости и ревностного бреда, он слишком долго болел этим, чтобы вот так просто повестись и поддаться. крейг понимающе выдыхает. разговор шёл тихо, слишком неестественно, показательно спокойно. не то чтобы им обоим было безразлично мнение посторонних. в большей степени — да, но и тот и другой периодически натужно оглядывались по сторонам. прозвенел первый предупреждающий звонок. толпа поредела. — пожалуйста, не говори мне, что всё дело в твике. крейг мог и может выкинуть что угодно в своём репертуаре. мистер маки говорит, что это невоспитанность и неукрощённый максимализм. что это не его дело, что они друг другу, вообще-то, не друзья, без официоза, что он не вправе решать, с кем ему общаться, а с кем нет. но перед ним по-прежнему сидит кенни маккормик, мальчик-понимание, мальчик-без-осуждения, мальчик, делящий в столбик и слишком быстро засыпающий под глупые придуманные на ходу сказки. это по-прежнему кенни, обнимающий за шею в приступах нежности и любящий тосты с сыром на завтрак. но это по-прежнему кенни, слабость и рычаг давления на крейга. — ага, ладно, не скажу, — он мотнул головой. красноречие и выразительность его взгляда выжигались на коже крейга злостью. злостью на слухи и домыслы, на его обиду, на себя самого, что не осмелился предпринять что угодно раньше. — бред. — наверное, — кенни ироничен, нечитаем, остр. он поднимается со своего места в намерении закончить диалог, уйти, наконец перестать держать лицо и, судорожно задыхаясь, покурить. на полпути крейг снова тормозит его рукой, ухватываясь за предплечье. сжимает до боли, до протеста, но не до осознания. — не-не-не, ты останешься здесь, — масло в огонь, газ на холостую, кипяток на ожог, и кенни чувствует на себе эту опасность. та самая радиационная опасность крейга такера, о которой говорили многие в синяках, рваных одеждах и ранах. может, так даже лучше. кенни тоже умеет провоцировать. рост — одинаковый, амбиции — на уровне, оба — друг от друга без ума. он не отстраняется, не отходит, не садится обратно, он стоит близко-близко, лицом к лицу, сморит исподволь злобно. — а кто ты такой, чтобы указывать мне на то, где остаться, а откуда уйти? — кенни тоже умеет скалиться, злить, бить и уклоняться. крейг усмехается мерзко, так, как усмехается с неприятными ему людьми, резко, колет по сердцу, отвечает: — тот, о ком ты думаешь и мучаешься, но скрываешь и пытаешься забыть. тот, кому ты не безразличен. но ты почему-то ломаешься, как маленькая сучка, с этой своей ревностью и упёртостью. — ты можешь, блядь, не кричать? — кенни шипит и поджимает губы. на них смотрят со слабым интересом, но не останавливаются, проходят дальше.

вылитая провокация и вынужденная агрессия.

они отмалчиваются, и проходит немного времени, прежде чем кенни выдаёт колюще-режущее: не могу утверждать, что ты был достоин этих страданий и переживаний. признание. поражение. крейг содрогается на этих словах и заводится сильнее. — могу утверждать, — он передразнивается пиком враждебности. — что твои громкие слова — блеф. я достаточно хорошо тебя знаю, я читаю тебя открытой книгой. прекрати, ты не тёлка, чтобы за тобой бегать, — крейг блефовал сам. он не читал кенни, не понимал многих его побуждений, действий и слов. злость разрушила убеждение на правду. — слушай-ка сюда, мы по-прежнему ничем друг другу не обязаны, верно? между нами будто ничего и не было, просто забудь обо мне. — как всегда сбегаешь от первой же проблемы, маккормик? — хочешь получить по ебалу, такер? — позволю это только тебе. если это успокоит. — серьёзно? вокруг уже царили тишина и пустота. последний человек пропал в дверях главного входа. пустота не умеет болеть, смотреть, запоминать и пускать слухи. занятия начались, опоздания санкционированы, правила ужесточены, и, вообще-то, они стоят под сразу несколькими камерами и нарываются на наказание. их хрупкие взаимоотношения треснули окончательно, периметром, с угла по угол. хуже, казалось, уже не будет. оба кипящие, почти извергнувшиеся лавой, вспыльчивые, готовые похоронить всё их общее здесь, посреди школьного двора, посреди принципов и убеждений, неготовые идти на уступки. уверенное лицо кенни в упорном противостоянии охладило крейга. наверное, почувствовал: конец. наверное, осознал, вот-вот, только сейчас: последний шанс без кнопки сыграть снова. крейг вспоминает, как они прятались по туалетам, как делали вид незаинтересованности друг в друге, как проводили за сигаретами обеденные перерывы, как смеялись с других, как сидели в его комнате и смотрели старомодные фильмы, слушали музыку, склеивали для триши какие-то поделки в школу, утешали карен из-за очередной выходки её матери. он вспоминает, как провожал кенни взглядом и сильно переживал его пропажу, как восторгался его вкусами и интересами, как воодушевлённо рассказывал про космотему. и все эти комичность и трагичность в моменте доходят до пика, и ему хочется смеяться и повторять заевшей пластинкой ну как же так вышло? как же так вышло, что эрик и твик, сами того не зная, разрушили их отношения с признанием между строк? он не может пустить всё на самотёк, как не может отпустить его сейчас, без общего решения или какого-нибудь откровения. он столько раз мог сознаться, вывалить все свои переживания и страхи, поцеловать, обещать и клясться. он больше не имеет права совершать ошибки. он со скрипом переступает через свою гордость, через принципы и лезвия ножей, хватает кенни за запястье, заключает замком в собственных руках, блокирует его активный протест вырваться и подносит кисть к губам. не отрывает злых и решительных глаз, пугает даже. извергается признанием. — сейчас же прекрати этот цирк. прекрати смотреть на меня так. будто я убил твоё домашнее животное. будто я сломал твою любимую детскую игрушку. будто я предал тебя. будто я ненавижу тебя. прекрати, ну пожалуйста, — его вкрадчивый тихий голос переходит на сдавленный полукрик, остервенелый, усталый, понурый. он стонет и целует тыльную сторону ладони. а потом ещё. и ещё. лицо кенни выдаёт оцепенение с неожиданностью, он замирает. — неужели ты правда подумал, что мне нужен твик? что слова картмана стоят хотя бы цент? это тебе я показал своё место, это с тобой я проводил обеды, вечера и ночи, с тобой пил до беспамятства, с тобой в одной кровати под космический ночник рассказывал глупые детские секреты, засыпал и просыпался. это тебя я спасал от твоих ебанутых родителей, кормил, успокаивал от кошмаров, делал всё, что в моих силах. это для тебя я покупал и курил твой любимый лаки страйк. я, блядь, чтоб ты знал, ненавижу лаки страйк, — на одном дыхании, на одной натянутой струне, на одном сорванном импульсе. напряжение между ними можно ощущать, трогать и выбивать. кенни пронзительно молчит. прокручивает, восстанавливает, прикидывает, осознаёт, завершает? огонь сердца крейга колышется и почти затухает. кенни дёргает его руку и тянет на себя, вырывается из хватки и сам цепляется за шею. стукается с ним лбами. — нет, это ты сейчас же прекрати смотреть на меня так, будто я объект твоих вожделений, будто всё, что тебе нужно от жизни, — это поцеловать меня. будто я какой-то особенный и важный. будто ты сильно дорожишь мной. каждый раз мне казалось: ну вот, сейчас! и ничего. я тебя не понимаю, не понимаю, не по-ни-маю. а потом вся эта ситуация и слухи, ты бы себя тогда видел, сколько вины и жалобности, и твик рядом бесконечно, побитой собакой, что мне нужно было думать? это выглядело как предательство, ты понимаешь? я слишком долго мучился и игнорировал всё вокруг, кроме одного тебя. я никогда никому не отдавал столько негативных и нежных чувств. крейг хватается за кенни зеркально, громко дышит, через рот, дрожит немного, нажимает ему на затылок. — что же ты не ответил ни на один мой звонок, ни на одно сообщение? ты вообще видел эти сообщения? — крейга тошнило от всех этих признаний. или тошнило этими признаниями. — я наизусть выучил каждое написанное тобой слово, — кенни раскаивается и закрывает глаза, расстроенно опускает голову. — я думал… да полную хуйню я думал. нелогичную, несопоставимую. меня так обидело всё это, до ужаса. — он вдруг засмеялся. — действительно, как ревнивая тёлка. господи, крейг, мы только что чуть не совершили ужасную ошибку. собирательный образ двух придурков, — у крейга внутри всё переворачивается от его смеха тихого, прямо в лицо, расслабляющего. — как ты думаешь, у нас есть ещё один шанс? они держатся так, будто один другому — спасательный круг, будто один другому — последняя надежда на лучшее и светлое, будто поодиночке им ни за что не выжить. будто они не виделись две тысячи лет. — думаю, да. — пойдём отсюда? и покурим. — на озеро старка? — пойдёт. солнце выносит оправдательный приговор крейгу, полулежащему на скамейке. вода прозрачная и чистая, переливается в преломляющих лучах, кенни стоит ангелом, белоснежностью волос, россыпью веснушек, надеждой в карманах и сигаретой в зубах, кидает в неё камни. вишнёвый чапман, они вдвоём, впервые спустя бесконечность дней, отпустившие ситуацию, но не удовлетворённые окончательно. крейг расплывается в долгой затяжке и задерживает дыхание, держит в лёгких, насыщается, выдыхает. наслаждение не унимает тошноту, головную боль и дрожь в руках. переутомился, переволновался, перестарался. перегрелся и перезлился. — так, значит… что получается? — кенни озадаченно разворачивается. они поменялись местами, положением, испытующим взглядом, запахом хвои и кедра. — давай как раньше? но с коррективой, — крейг, впрочем, заднюю давать не собирается и второй раз такого краха не допустит. — без пряток от всех. не хочу больше скрывать тебя. практика показала, что такое плохо кончается. — давай. и ещё кое-что, — кенни наступает божеством, невинным и чистым, пыткой, наклоняется низко, нос к носу. — сколько раз я был на этой грани. пожалуй, в этот я позволю себе её переступить. — и ненавязчиво, аккуратно, как путешественник, вступивший в неизведанную флору и фауну, касается его губ. желанно, горячо, не углубляя и не распаляя страсть. отстраняется. улыбается и облизывается. — м-м, вишня. хочу так же с шоколадными. и яблочными. — как скажешь, — крейг улыбается тоже. свободной рукой надавливает на затылок и целует больше и дольше. это восхитительно, невероятно, мягко, тепло и так органично. это было общей мечтой, желанием в горячих снах и испытующих взглядах, каждой двойственной ситуацией, неоднозначными словами и руками в руках. в этих поцелуях нашлись ответы на все волнующие вопросы касательно друг друга. эти поцелуи осветили все спорные ситуации между ними. теперь-то всё понятно. их сигареты дотлели до фильтра, а внутренний огонёк крейга засветил в полную силу. — как хорошо, что ты не умеешь читать мои мысли, — кенни садится рядом, ближе, чем когда-либо. — а то получилось бы неловко, — опускает голову на плечо и смотрит на небо. — не хватает звёзд. — пойдёшь со мной на свидание сегодня ночью? кажется, сегодня обещали парад планет. и кенни соглашается. удивительно, как такие мелкие недоговорённости приводят к катастрофам отношений между людьми. удивительно, как просто они решаются, когда люди идут на жертвы и уступки. кенни и крейг не исключение. их ждёт слишком много трудностей на пути: недопонимание родителей, спорные мнения друзей, окончание школы и важный выбор колледжа и специальности, которые неминуемо изменят их жизнь. разлука, несогласие, ссоры, может быть, даже скандалы попеременно с примирением, но они, конечно, со всем справятся. крейг провожает кенни домой, держит за руку крепко и надёжно, со страхом на упущение. насилу расстаётся и плетётся к себе. читает сообщения, одно за одним, от него, искренние, с рассказом о каждой ситуации, где вот-вот, чуть-чуть, но всё никак, всё страшно. поражается своей нерешительности и слабости. клянётся солнцу быть сильным и смелым, защищать и оберегать свою блондинистую надежду на хороший финал, как в банальных книжках про любовь. улыбается до сводящих скул, кидает ветру обещание на чуткость и внимательность, весне утверждает, что когда-нибудь обязательно бросит курить. но только не сегодня. и достаёт из кармана бензиновую папину зиппо и пачку лаки страйк. 5:57 крейг 5:57 да? 5:57 ты пидор получается 5:58 ТЫ ТОЖЕ — как думаешь, наши братья… они, как бы сказать, — девочки сидят на мягком ворсистом ковре, смотрят телевизор, болтают во время рекламы и плетут браслетики дружбы из цветных ниток. — типа, вместе? — триша усмехается. — ну типа. — кенни просил тебя никому не говорить, что они дружат? — да. а тебя крейг? — ага. не уверена, в чём там у них дело и почему они пытаются это скрыть. слабо получается, видела я, как они пялятся друг на друга в школе. но отношение у них друг к другу совсем другое, нежели к остальным. — да, это я тоже заметила, — карен в позе лотоса перевела глаза на страйпи в клетке рядом с ними. подавила желание погладить и затискать. — с кайлом и стэном кенни совсем другой. — точно! трепетно. вот подходящее слово. они относятся друг к другу трепетно. — подходит. так что? — крейгу точно смелости не хватит признаться. не уверена, что прям вместе. всегда можно стащить его ежедневник и почитать, — триша хитро улыбнулась, стягивая узелок за узелком. — хочешь колы? — эй! это вторжение в личное пространство. хочу. — ладно-ладно, не будем. по крайней мере пока. но блин! пару раз я видела, как он волнуется перед приходом кенни. — а я видела, как он перечитывает какие-то его сообщения раз за разом. — вот идиоты.