варанаси

      славе кажется, что он просыпается от собственной панической атаки. бывает, что тебе снится всякая херня, не имеющая ни образа, ни формы – просто мазня из эмоций и чувств. она разбухает, раздувается в грудной клетке, и будто что-то гадкое пытается выбраться из твоих легких, разорвать грудину к чертовой матери. сначала ему снится, что он тонет, потом, будто он – офисный яппи, и он прыгает с эмпайр-стэйт-билдинг прямиком в кабину захваченного террористами самолета.       славе кажется, что он просыпается от военной сирены. ему снится, что он роет землю, ногти ломаются и отходят от пластины с мясом, грязь мешается с собственной кровью, но он все роет эти окопы, копает голыми руками траншеи. вокруг так тихо, будто он совсем оглох. слава во сне может представить звуки пуль, оры людей, стоны раненных, но он не слышит ничего, словно кто-то случайно замьютил картинку на телевизоре.       слава просыпается от того, что мирона рядом нет.       чувство паники вцепляется в него быстрее, чем слава умудряется разлепить глаза. вокруг черным-черно, так темно не должно быть в петербурге в апреле. слава едва не сваливается с дивана, когда озирается по сторонам как дикий, – сейчас он почти верит, что какую-то из своих алко-нарко-тусовок ему пережить не удалось и все это время он был на пути к богу. до которого, очевидно, он тоже не дошел, раз оказался здесь.       слава шарит в потемках дрожащими культями по дивану, по ковру, по полу, – у слепого шкурохода и то получилось бы лучше, – но телефона нигде нет. телек по ощущениям давно был выключен и никак не поддавался славиному внушению – в углу он смог рассмотреть очертания выдернутого шнура и еще… чего-то. чего-то, о чем слава совершенно не готов был думать. его замутило и острой болью прошило живот, как при гастрите. чувство собственного достоинства посчитало, что если он сейчас начнет блевать, это будет полный пиздец, поэтому слава решил припасти вчерашний завтрак внутри для чего-то более ужасающего.       из глубины квартиры донёсся какой-то странный скрип и скрежет: звук пополз по обшарпанным стенам, растекаясь по мебели и потолку. слава сдирает с дивана плед и комкает его в руках, – даже не пытается в него укрыться, – будто набросить тряпку на то, что он не сможет вынести, как-то поможет. он пересекает коридор до кухни в два широких шага, по пути дергая ручку кабинета, – заперто, но там хотя бы тихо. слава вдыхает поглубже и выныривает из вакуума в миронову кухню.       он чувствует, что что-то не так, когда видит за окном утреннее зарево и разбросанные по полу тканые лоскуты.       – я понял, слава, я все понял… – «у него нож», думает слава, – этот мир ненастоящий, это все фальшивое. – «у него нож», – эта картина она даже не нарисована, она просто… напечатана… я никогда этого не замечал…       а у мунка вместо испуганного человечка лишь его выпотрошенные внутренности.       – мирон…       «у него нож».       – и все вокруг меня ненастоящее, эта квартира, этот мир… – рассветное солнце брызжет на металл своей кровью, заливая мирону руки, пальцы, и слава просто не может оторвать глаз. – мысли в моей голове не настоящие, хасл в моем рэпе тоже фальшивый…       слава сканирует глазами пространство, стреляет взглядом по вспоротому полотну, по утреннему петербургу за окном и по орудию убийства у мирона в руках. рациональная часть мозга понимает, что это никакой ни мачете, а так, скорее нож для хлеба, и что окси не визжит с маньячной улыбкой, выбирая себе новую жертву. что он действительно просто… озадачен. что мирон – на самом деле больной человек, испуганный своим открытием.       но слава испуган вдвое больше.       и рациональность заслоняется животным страхом. ему титанических усилий стоит вслушиваться в миронову припадочную болтовню и просто-напросто не вырубить его. слава превозмогает себя и подходит к окси, легкой рукой вынимая у того из ладошки кухонный нож. так естественно, будто каждый день обезоруживает психов. рукоятка горит на славиной коже, хотя руки у мирона холоднее льда.       – но я знаю… – слава дергается, когда ледяная ладонь тянется к нему, чтобы дотронуться, – ты настоящий. и ты мне нравишься. по-настоящему.       слава весь будто иссох от услышанного.       более прямого и осмысленного взгляда у мирона не было со дня их тесного знакомства на баттле. у карелина дрожит кадык, когда он пытается сглотнуть.       – мирон…       мирон делает шаг вперед, когда кровавый солнечный зайчик прыгает ему на лицо. у него впалые щеки и напряженный взгляд человека, который долго не мог на что-то решиться. кровавое пятно ползет с щеки вниз по птичьей шее, проваливаясь в ложбинку между ключиц. зайчик прыгает славе на ребра, пачкая кожу кровью, когда мирон накрывает его своими пальцами.       прикосновение легкое, почти нежное, но прошивает славу насквозь как сабля.       и вся жестокость из славы вытекает в кровавую рану, сменяясь хрупкостью.       – я хочу тебя. – пальцы ползут от ребер вниз, надавливают на тазовые кости. слава следит за его ладонями, ожидая увидеть стигматы, – я хочу тебя, я хочу тебя-хочу тебя-хочу…       у мирона захлебывается голос, и это похоже на молитву даже больше, чем «шма».       то, что происходит между ними, больше походит на обряд экзорцизма, чем на секс.       когда слава увидел собственную засохшую сперму на чужом бедре, его натурально стошнило. желудок долго корчился в спазмах, выдавливал из себя припрятанное со вчерашнего дня, но когда понял, что слава ничего не ел целый день, пустил по подбородку слюну да желчь и прямиком на славин любимый ковер. какое дерьмо.       слава пошел в ванную, умылся, намочил тряпку. мирон не проснулся ни от характерных звуков, ни от чужого топота. походу, антидепрессанты, которыми слава его напичкал, оказались реально лошадиные. карелин встал на колени, принялся тереть мягкий ворс, но желчь только больше впитывалась в ткань. слава бросил тряпку, прикрыл мирона пледом – апрель на удивление выдавался холодным. не хватало, чтобы этот еще и заболел. ему не хотелось ложиться с ним в одну постель, не хотелось к нему прикасаться – хотелось бы помыться, отскоблиться, снять с себя верхний слой эпидермиса. слава никогда не чувствовал себя таким грязным от близости, таким гадким, таким… использованным.       слава впервые подумал, что он может сделать с мироном все что угодно: от удушья до изнасилования, – лондонский пай-мальчик за глаза попросит добавки, – но окси единственный, кто с ним жесток. единственный, кто совершает над ним акт насилия. и славе впервые за много лет стало себя жалко. он лег на дальний край дивана, стараясь, чтобы даже его загнанное дыхание не касалось мироновой кожи. лег и заплакал, тихо и горько от усталости и несправедливости. свернулся, как кровь на ранке, а потом сдался и уперся лбом мирону между ледяных айсбергов его лопаток.       жгучие слезы капали на мраморную кожу и сразу же испарялись. и если бы слава был поумнее, он давно бы бежал отсюда, бежал без оглядки. но слава был никем, и все что ему оставалось, это – насиловать себя человеком, в которого он влюблен больше жизни, унижаться и помалкивать.       слава был простым человеком, и, если мирон его когда-нибудь спросит, почему он плачет, он не поймет вопроса.

***

      мирон – не лучшее, что со славой случалось.       слава понял это неожиданно даже для самого себя, когда снова прогонял клининг, потому что у него банально не было ни денег, чтобы им заплатить, ни желания хотя бы натянуть на мирона штаны, чтобы люди не вызвали на него ментов за изнасилование и покушение на убийство. слава понял это, когда снова целый день выполнял роль домашней прислуги: таблетки, уборка, готовка, таблетки, стирка, таблетки. саша снова писала ему, но теперь славе, если честно было плевать: ее сообщения могут смело идти в ту же топку, где сидит его работодатель, замай и мама. он не будет с ними разговаривать.       мирон начал приходить в себя, по крайней мере, слава очень старался внушить себе эту мысль. маниакальная фаза снова сменилась депрессией. окси молчал по несколько дней, поэтому слава часами слушал подкасты, чтобы не отвыкнуть от человеческой речи. штрафные отгулы медленно истекали на его настоящей работе – если его еще и уволят, слава в жизни больше не сделает ни одного доброго дела.       саша звонит ему, когда они ужинают. технически, это сложно назвать ужином: мирон препарирует взглядом мимические морщины натали портман, которая с экрана его макбука рассказывает про животных, экологию и бла-бла-бла, а слава рядом охраняет его уже остывшую лазанью. слава не умеет готовить лазанью, и это вполне может быть одной из причин, почему окси не ест. они смотрят интервью без звука, – мирону, вероятно, за полтора дня осточертело слушать чужую болтовню, поэтому так он выражает свой немой протест, – а просто читают английские субтитры. слава вскакивает на стуле, когда звонит телефон.       потные пальцы справляются с экраном блокировки лишь с третьей попытки. мирон скашивает на него взгляд, хоть ничего и не говорит, но это уже нонсенс – с момента их последней… коммуникации мирон предпочитал закрывать глаза, лишь бы его не видеть.       когда слава уходит в другую комнату, его провожают громкие размышления портман о миграционном вопросе.       саша почти поет ему в трубку о том, как ей хорошо на природе и как она оказывается, скучала по семье. слава слушает ее вполуха, рассеянно поддакивая там, где нужно. кажется, будто ничего между ними не происходило и все в порядке, но чувство неправильности прошивает славу насквозь, прорастает из него неловкими паузами и растерянным мычанием. когда саша говорит, что скучает по нему тоже, он не может ничего ответить. сердце колотится как под винтом, а в горле комок, ни сглотнуть, ни выплюнуть. ему так много ей нужно сказать, но… слава надеется, что саше все понятно без слов.       но она лишь без слов сбрасывает трубку.       миронова тень напоминает славе больше очертания старого грифа, страшной птицы-людоеда, чем человеческий силуэт. он знает, что мирон рядом, что он подслушивал их диалог. от этого одновременно становится горячо где-то в груди и тошно где-то ниже диафрагмы.       – о чем ты думаешь? – голос окси, отвыкший от разговоров, звучит как карканье.       – что я очень устал. – почему-то ему правду получается говорить легче, чем саше. – а ты?       – что со мной что-то не так и это не исправить. – тень стервятника позади славы дрожит, расплывается в очертаниях, и опять кажется, что все это сон.       – это не так.       – а как?       слава молчит.       – не уходи. – впервые мирон о чем-то его просит.       – я никуда не уйду.       птичья тень настигает славу со спины, роняя усталую голову на разворот славиных плеч.       врать мирону оказалось куда сложнее, чем слава мог предположить.       – я никуда не уйду. – говорит громче, и голос его дрожит на выдохе.       слава больше не появляется в этой квартире четыре месяца.

***

      он сбегает трусливо и откровенно жалко. в дверном проеме мирон смотрит на него заплывшим взглядом, будто провожает знакомого в армию, но ничего не говорит. слава заливает ему какую-то чушь про работу, про забытые шмотки, про ваню и его несуществующую депрессию после его несуществующего расставания – славе нужно производить речевую активность, иначе от молчания он просто откусит себе язык и умрет. «лучше бы харакири, чем вся эта хуйня», – думает слава, – «лучше бы харакири».       оксимироновская фигура в тусклом свете обшарпанного коридора слишком сильно похожа на сашину: когда слава опять оставлял ее одну и уходил непонятно куда и с кем, или когда ей снова приходилось гадать, вернется ли он или нет, – такая же сгорбленная и подваленная.       череда славиных ебучих жизненных решений с каждым днем все больше приближается к отметке «бесконечность».       слава бежит по лестнице, будто кто-то за ним гонится. он выскакивает в вечерний апрель, ветер с размаху ударяет ему в лицо грозой и градом. слава хлюпает в модных конверсах (одолжил у мирона еще на той неделе) по лужам до ближайшей подземки, по пути злобно топча свежий газон и даже пиная мусорку с такой силой, что все содержимое переворачивается наружу. консьерж с паркинга лает на него матом, но слава так рявкает на него, орет чуть ли не до рвоты, что мужик лишь ошарашенно открывает рот. слава знает, что он мудак и что ему не на кого злиться кроме себя, – всегда это знал.       в метро он пишет барыге, договаривается вечером на три грамма. немного подумав, пишет: «го четыре». похуй. мусора в вагоне косятся на него с подозрением, но слава не удивлен и ни капельки не обижен, на их месте он бы давно закрыл сам себя хотя бы на пару суток – просвежить голову. слава скролит ленту, спамит ваню мемасами и активно игнорирует все прямые вопросы о своем состоянии. похуй.       в ленте как после дождя то и дело всплывает жидовская рожа. слава поглощает все новости как губка, зачитывает каждый желтушный заголовок до дыр, слишком испуганный возможностью пропустить что-то типа: «Больная звезда не выдержала недуга – сегодня рэпер Oxxxymiron покончил с жизнью…». славу снова мутит – пестрые фотографии мирона, порчи, охры и каких-то женщин сменяют друг друга как на адской карусели. он обновляет оксимироновский твиттер каждые пятнадцать минут в надежде увидеть… что-нибудь. навязчивые опарыши мыслей проедают славину черепную коробку – легче начать биться головой о перила, чем себя успокоить.       славе кажется, что чем больше времени он провел в той квартире, тем сильнее стерлись границы его собственной личности. он будто заражен чем-то страшным или неизлечимо болен, его ломает, как наркомана, в первые часы отходняка. ему сложно вытянуть последнее яркое воспоминание, не связанное с Вашим Величеством, тяжело составить самостоятельное мнение о вещах, не приукрашенное колкими мироновскими замечаниями. что такое «слава карелин»? что хочется ему, а не мирону федорову в его голове?       мысль о том, что он будет виноват, если с мироном что-то случится, вгоняет его в состояние оцепенения, абсолютного ужаса.       боже.       слава определенно об этом пожалеет.

@gnojnyj

ПРИВЕТ (19:15)

ЭТО ГНОЙНЫЙ (19:15)

@johny_rudeboy (19:16) Я понял, спасибо? (19:16) Ты что-то хотел? (19:22) ???       слава залипает в рудбоевский твиттер как какой-то поехавший фанат. сердце колотится и даже зубы начинают стучать от озноба, и серьезно, какого хрена? слава не подписывался на все это. он не имеет ни малейшего понятия, как объясняться перед охрой, что он вообще должен ему сказать? @johny_rudeboy (19:22) ???       Господи Иисусе.

@gnojnyj

У Мирона опять обострение, думаю ты и сам знаешь (19:25)

я уехал полчаса назад он отался один в квартире (19:26)

@johny_rudeboy (19:28) Понял. (19:28) Сейчас поеду к нему. (19:33) спасибо       вот и всё. сказал, и совсем не страшно, даже не больно.       слава проезжает свою станцию, а потом еще одну, но в груди ему становится до позорного тихо, спокойно, практически мертво. он приходит домой через час, скуривает грамм в одного, включает форсаж на компе и выкручивает колонки на максимум. полчаса пялит пустым взглядом сквозь экран, – пол уокер еще выглядит вполне живым, – а потом пишет саше какую-то пошлую ересь вперемешку с предложениями приехать. когда она приезжает, он дерет ее так, что ломаются ножки кровати.       перед сном слава ловит бледного: везде ему мерещится мироново лицо, перепачканное в крови, и свисающие лоскуты обоев. мирон одними губами говорит ему рудбоевское «спасибо», но слава знает, что это воспоминание ложное, и мирон его никогда ни за что не благодарил. только единственный раз попросил о чем-то, но слава его подвел.       вот и всё на этом.