heaven 'n' back

      рюджин не была под кайфом. так, по крайней мере, она говорила сама себе, проглатывая очередную таблетку, размазывая мириады разломанных галактик по дёснам. она была в порядке, просто облегчала собственную боль от нахождения в реальности.       мнимый эскапизм. реальность рушилась, будто карточный домик под неаккуратным взмахом руки. трансформировалась в непонятную скользкую массу. расплывалась в одно кислотное пятно, пульсировала неоном; рюджин в какой-то момент казалось, что она сама мария магдалина, шествующая за иисусом будто самая верная слуга.       синеволосая сжимает до побелевших костяшек заляпанную раковину, всматривается в зеркало – смотрит не на себя. через себя. напряжённая ладонь касается поверхности будто в попытке ухватить увядающее с каждой пульсацией, отдающей по вискам, отражение. картинка плывёт кругами по воде. рюджин жмурится.       а потом видит её. белый пиджак, топ в яркую полоску. раскосые, почти лисьи глаза манят шин. манит то, как брюнетка плывёт по танцполу среди танцующих людей – так, будто они ничего не значат. рюджин не слышит – видит и чувствует, как незнакомка легко подстраивается под биты.       рюджин знала толк в танцах. прежде. прежде она с лёгкостью ломалась под каждый бит, буквально чувствовала музыку каждой клеточкой полуразрушенного тела. теперь это кажется далёким – будто с ней занятия танцами никогда не происходили.       шин не знает, что с ней происходило наяву, а что было плодом воображения, не знает, какую именно из тысячи реальностей проживает на данный момент. не может понять, что правда, а что – побочный эффект побега от извращённой действительности.       незнакомка танцует так, будто она одна в этом свете, и, возможно, с рюджин они похожи именно этим. они одни в целом свете, и это кажется плохой тенденцией оторванности от реальности – но рюджин сама и не знает, реальна ли эта незнакомка. она видит эту лисицу и не может даже осознать масштабы того, насколько, мать вашу, она тронулась головой.       ножницы ледяные, разрезают холодным огнём кожу, рюджин лишь сильнее сжимает их в руке. волосы свисают безжизненной массой, мешают мареву. шин вздыхает: она больше не может сосредоточиться на девушке с лисьими глазами, фокус смещается, сходится едва ли в плавающей точке.       отрезанная прядь летит в раковину. следом ещё одна и ещё, и ещё, пока голова по извращённому искажению не кажется настолько лёгкой, что вот-вот взлетит куда подальше от бренного тела. рюджин истерически смеётся под аккомпанемент тихих кромсаний собственных волос, а потом останавливается, изучающе рассматривая отражение. получается до ужаса криво, хочется побриться налысо, и ещё сильнее хочется разогреть металл в руках и приложить его к щеке, чтобы наконец, чёрт подери, оказаться живой во всех измерениях, в которых находиться не хочет, но где отчаянно желает быть.       сплошные оксюмороны. синеволосая жмурится снова, пока не роняет – сама и не скажет, в какой именно момент, – ножницы в раковину: раскосые глаза ловят её, и девушка-лисица, лишь коротко усмехнувшись и на мгновение вскинув подбородок, продолжает свои странные танцы, будто сознание рюджин – четвёртая стена, которую сломать игрушечным молоточком не составило никаких усилий. шин поджимает губы, снова сжимая раковину, лишь сильнее пытается втереться в иллюзию. безликие массы окружают незнакомку, но рюджин ловит лишь её, лишь на ней хочет фокусировать своё жалкое внимание. девочка-мираж снова усмехается, будто чувствует интерес извне, и взмахивает длинными волосами, крошась под музыку ещё более остервенело и отчаянно.       рюджин поддаётся порыву, наконец отталкиваясь от раковины, на дрожащих в десятку ногах отходит чуть ближе к открытым кабинкам и старается несмело двигаться под неизвестные ей – но известные лисице – биты, и теряет момент, когда безвольно виснувшие минутой назад руки оказываются чуть ли не над головой. синеволосая с закрытыми глазами растворяется в ломких движениях похлеще звёздной крошки под губами, за незнакомкой повторяя.       замерев наконец в блаженном делении неделимого, в отрыве своих бренных ошмётков души, шин запоздало понимает, что выгибается дугой с высоко поднятыми руками, будто бы сломанными чуть выше запястий. что незнакомка замирает со сломанными, подвешенными за невидимые ниточки умелого кукловода руками у собственных губ. рюджин готова себе поклясться, что из девушки выбило дух так же, как из неё, но жаль, что клятвы – та вещь, которую непременно стоит не сдержать.       в следующий раз рюджин ловит приход, когда оказывается в окружении синих и красных – на самом деле, изредка даже мигающих, но синеволосая всё ещё в этой реальности словно головой в марианской впадине – огней где-то в богом забытом месте рядом с богом забытыми людьми. рюджин знает – лично спрашивает у христа, словно у старого знакомого. она не помнит, как хватает девушку – кажется, её звали джису – и катает на спине, не помнит, как наконец вваливается в компанию божественных приёмышей как к себе домой, чувствуя с ними поразительное для самой себя родство.       но сердце начинает бешено стучать, разбивая рёбра в новые мириады развалившихся галактик, когда синеволосая наконец понимает, что разваливается вместе с ними от одной только слабой знакомой усмешки, от раскосых пронзительных глаз, рассматривающих её так внимательно.       рюджин думает, что лисицу из рая выгнали на пять минуток, чтобы ухватила чужие гнилые ошмётки и вернула туда, где ей самое место.       незнакомка подходит ближе. корица и хвоя бьют по носу и оставляют отпечаток. рюджин кажется, что её колени вот-вот, и не выдержат.       – йеджи.       лисица, обрётшая, наконец, плотную текстуру в сознании, с улыбкой наблюдает за тем, как синеволосая в новый круг ада проваливается с оглушающей тишиной.       – рюджин.       йеджи хватает её за руку, выталкивает в общее делимое неделимое, потерянное и заблудшее. касание прошибает ощущением крошки под губами, и рюджин клянётся себе в очередной раз впустую – касание лисицы делает её ещё более раздробленной и потерянной во всём, что не её рука и не ощущение её рядом.