Услышанный

И снова крыша. Пустынная, наполненная ничем, белая. Слегка пошарпанная временем и мётлами ленивых уборщиков. Главный постоянный гость её — ветер — сегодня не на шутку взбушевался, встревоженный чем-то своим. Он свищет, рыщет, словно в поисках чего-то важного, облетает каждый уголок и цепляется за все поручни ограды по очереди, вылетая прямо за её пределы совершенно без страха. Спешит освободиться от ограниченной площади крыши и делает это смело, без единой толики сомнений — уверенно и определённо. Совсем не как Кадзуха. Робкий и трусливый. Завидующий даже ветерку. Погода будто чует беспокойство внутри желудка парня — и заволакивает небо тучами, душными и жёлтыми, и нагоняет на голую крышу здания ветер вновь неведомо зачем, и пускает мерзливые мурашки по открытым предплечьям — и раздражает его этим, порчась ещё больше от бурлящего в нём негатива и порождая тем самым новый. Вот так он попадает в бесконечный цикл злости. Дурацкий ветер хлыщет и бьёт прямо по лицу: по щекам, вискам и небольшому, уродливому носу, — чтобы затем хватать с новыми силами за кривые локти, спичечные ноги и тонкое, хилое тело, злорадно завывая. Стихия нашла наконец то, что так долго вынюхивала по всей крыше, — свою жертву внутри пепельных и тусклых волос, больше напоминающих грязную солому, нежели причёску человека. И да, всё как по уже утверждённому сценарию: задев потрёпанные чёрные туфли, можно устроить ему нехилую подножку, потянуть за короткий рукав мятой безвкусной рубашки ради забавы, дёрнуть бесячую багровую прядь, потому что заебала перед глазами мелькать, ткнуть его в грудь и понаблюдать за тем, как слабак пошатнётся, толкнуть со спины с пожеланием разбить коленки и не успеть подставить ладони. Бьющий по телу ветер схож с прикосновениями ненавистных рук — где-то даже выдуманных, где-то забытых, а где-то и своих — и оттого Кадзуха наполняется неприязнью даже к нему. А затем и к себе, чтобы по-новому, чтобы освежить чувство собственной ущербности, а то предыдущий повод уже застоялся и просрочился, чтобы вновь пихнуть себя мордой в то, насколько он жалок, что умудряется обижаться на чёртов ветер. Всего лишь ветер. Всего лишь воздух. И да, он ущемлён всей своей жизнью, но собой — в первую очередь. Его фигурка плетётся по поверхности медленно-медленно, словно улиточка, преодолевая всю длину здания до противоположного края. Эта крыша хорошо ему знакома: уж который раз он здесь бродит и белеет, словно призрак, когда пугается слишком сильно даже для него самого. Сколько раз он являл пошарпанной временем, мётлами и старыми грязными туфлями крыше свои лавины мыслей, страхов и обид — столько же раз он и уходил ни с чем, проглатывая многолетний ком горечи и спускаясь оттуда не тем способом, о котором мечтал, поднимаясь наверх. Кадзуха уже и перестал думать о том, настолько ли важно считать эти случаи, чтобы прийти к чему-то большему. Все его попытки в размышления оканчиваются варением в ненависти к себе, а его так называемая рефлексия — жалкое оправдание и прикрытие для настоящего самобичевания. Если он хоть в чём-то и лучший, то только в этом, но похвалить себя за такое прекрасное достижение даже мысли не приходит. С каждым новым порывом ветра он ощущает брезгливые, осуждающие плевки в лицо. Самое интересное, что большинство из них принадлежит ему самому, такому ничтожному и безнадёжному. Важность понятий утратилась. Вера в людей иссякла. Про любовь заикаться даже нет смысла — сердце его одревенело в тот миг, когда он наконец смирился с тем, что без любви к себе не выйдет полюбить других. Не принял этот факт, нет, — а именно смирился и осел, сложив лапки на колени. Жалкий. Трусливый. Беспомощный. Каждый шаг — будто ножом по исполосанным красными и белыми нитями запястьям. Его выворачивает с каждого нового метра, но, чёрт возьми, ему это уже приносит удовольствие. Грязное такое, неадекватное удовольствие, которое ни один нормальный человек испытывать бы не стал в момент, когда больно, но Кадзуха — Кадзуха — тот ещё мастер делать всё в точности до наоборот. Он первый на очереди облажаться в самых примитивных вещах и мощнейший магнит для разочарований. Самый глупый, самый жалкий и самый отвратительный человек в мире сейчас шатается, чудом ни обо что не спотыкаясь. Удивительно, особенно учитывая то, что крыша абсолютно пуста: обычно отсутствие логичной возможности проебаться только увеличивает Кадзухины шансы опозориться до максимума. Его пустая голова кружится и болит, ноги всё упрямее отказываются сгибаться, а ломота в теле доводит до дрожи, увеличивая ощутимость рези в желудке и помутнения зрения. Кажется, он не ел около двух дней. Урод, только и умеющий вымогать внимание и жалость. И где-то в шагах тридцати от неба его окончательно ломает — и он падает на колени, мелко дрожа, и не чувствует биения сердца. Ветер кружит пыль то тут, то там, изредка возвращаясь к растрёпанной макушке, и невзначай закидывает ему в блендер под названием «голова» всего один вопрос, который раскручивается и изламывается слишком живо и пёстро для двух слов из пяти букв. За что? Чёрт возьми, за что? Блять, за что? За что? За что? ЗА ЧТО? И его выламывает окончательно аж настолько, что слёзы выступают на глазах, которые, казалось, проплакали всю жидкость в теле ещё давным-давно. По крыше разносится такой крик, что даже ветер, перепугавшись, затихает и ныкается куда-то подальше. Горло начинает драть нещадно с первой же секунды — но вы не забывайте, кому тут нравится страдать, — а потому парень орёт ещё раз, выжимая из лёгких весь тяжёлый воздух и мысли из головы, отдаваясь на растерзание своим эмоциям. Которых предостаточно, чтобы орать и низвергать из себя все обиды, когда-либо полученные, ещё около часа. Он просто несёт всё, что приходит в голову и засаживает иглы глубоко в сердце. Доказывает маме, что это она тут нежеланная, а не он, выливает на отца море недовольства его методами воспитания, вспоминает имена и личности всех, кто когда-либо унижал или расстраивал его, кто вообще хоть раз в жизни наталкивал на пожирающую разум мысль «в чём была моя ошибка?». Он истерит, высказывает всё наболевшее ебучему ветру, заебавшей крыше и, охо-хо, конечно же самому главному куску твари — себе. Потому что он, при всей своей многолетней обиде на всех, кто обращался с ним плохо, ведёт себя с собой точно, сука, так же. Копирует их поведение и повадки на раз-два. Ругает за каждую ошибку, вечно указывает на недостатки, игнорируя существование чего-то хорошего, трусит, винит во всех бедах, обзывает, вредит, не даёт право жить, запрещает быть живым, не любит. Так же как и все они не проявляли к нему любовь, он не любит себя. Он так презирал всех их, что сам стал не лучше и — вау, кто бы мог подумать, — он ненавидит себя за то, что ненавидит себя. Чего ещё стоило ожидать от такого тупого бездаря, а? И он снова не выполняет своей цели, хотя до неё оставалось всего ничего в виде ничтожных тридцати шагов, — отрубается прямо там, всё ещё не за пределами крыши, от нехватки сил. И ему так обидно, обидно, обидно

обидно

обидно, блять

обидно.

обидно, сука

ОБИДНО

Обидно

НЕВЕРОЯТНО обидно

ОБИДНО

о б и д н о

ОБИДНО, БОЛЬНО, ОБИДНО, НЕПРИЯТНО, ОБИДНО, ОБИДНО, и ему НАСТОЛЬКО обидно, что

...что... ..? что когда он просыпается от нежных? пальцев на щеке и сочувствующего, искреннего нефритового взгляда, сопровождающегося негромким, слегка хриплым, но ощутимо тёплым: — Я позабочусь о тебе. То он впервые не знает, как себя чувствовать, пока в груди трогается что-то, доселе замершее и неподвижное. Неужели это и есть та ласка, которая в его жизни присутствовала по крупицам? Поверить сложно. Но, «спасибо»