Фамильная черта

Terrible Things — Halestorm Двери Тамерлана — Мельница

Обручью костра навеки верна,

Тебе не сестра, тебе не жена…

Пэй Су не знает, за что его семье нигде нет места. Говорят, в них течет кровь не то проститутки, не то принцессы давно забытого государства. Говорят, их проклял демон – не то от своей огромной демоновой злости, не то по наущению князя, которого они подло надули с продажей не то моченого пороха, не то треснутых панцирей черепах. Говорят, их предок восстал против своего короля и вечное скитание – его наказание. Говорят, их прадед то ли в восьмом, то ли в десятом колене был большой военачальник и, когда его единственная дочь понесла вне брака, спрятал позор в чужой стране. В общем, много чего говорят, вот только Су доверяет лишь тому, что видит своими глазами. Про Бань Юэ говорят, что она в родстве со змеями, но когда девочка лежит на песке и множество черных заплетенных кос вокруг ее головы похоже на блестящих, витых аспидов – он видит: это почему-то красиво. Он видит оазис среди пустыни, а не принцесс, королей, демонов или больших военачальников. На окраинах настоящие генералы не водятся (если только ссыльные или генерал Хуа с карманами полными печенья), как не водятся на мелководье сомы – Су шесть, а он уже это знает. Дети торговцев быстро взрослеют. У семейства Пэй оружейная лавка и целых два торговых каравана – верное средство быстро сняться с места, когда их вновь застигнет такая нужда. Они корчуют из собственных жил войну как могут: не сражаются – пытаются наживаться на кровопролитии. И только ссоры с управляющим местного губернатора обнаруживают в них странную привычку ждать от других подобострастия и повиновения себе. Говорят, за скитающимися потомками с неба смотрит настоящий генерал Пэй. Но Су – умный мальчик и не верит в такую чушь. Он сам себе станет генералом Пэем: когда ты рожден посреди затянувшегося боя на лезвии у двух сходящихся миров, вытравить эхо войны из себя не так уж просто. — Я бы тоже хотела быть мальчиком, братец, — говорит ему однажды Бань Юэ, и Су смотрит на браслет на тонкой цыплячьей щиколотке, торщачей из-под юбки, и удивляется ее глупости. Они пьют чай с нугой в каморке его семейной лавки. — Почему? — Мы бы пошли в армию вместе, — стесняясь, поясняет девочка и отворачивается. Су не идет в армию – его туда забирает военная повинность, как и всякого простолюдина минимально подходящего возраста, но он не поправляет и не жалуется. Су только незаметно пихает нугу в карман ее плаща, когда Бань Юэ уходит обратно в сиротский приют. В последнее время она перестает сбегать, чтобы ночевать у него в комнате. Все детство они обнимались по ночам, когда ей становилось страшно, и теперь Пэй Су надеется: она переросла свои страхи.   У Бань Юэ фиолетовые глаза – как люпины. Они – единственное, что выдает ее родство с народом Полумесяца. Уж слишком мелкая – особенно по меркам той стороны границы. Всякий раз, когда Су на нее смотрит, почти жалеет, что его семья продает не сладости и не ткани: он мог бы доставать ей самое лучшее, тем более что много ей не надо. Почти, потому что продавай Пэи сладости и ткани, у Су не было бы самого острого кинжала в их богами забытой деревеньке, таких сильных и ловких рук, ястребиного глазомера. А его силы и ловкости вполне хватит на двоих. Хватало же с малолетства. В глазах Бань Юэ – не шесть, а шестьсот лет тоски и люпинов, распустившихся в один миг. Они часто отворачиваются, когда Су берет детскими руками взрослый лук и таранит стрела за стрелой огородное пугало. Ей куда больше нравится, когда он латает ее крохотные, истоптанные ичиги или ровняет отросшие волосы, или когда позволяет надеть себе на голову венок из цветов, какие может отыскать в оазисах по эту сторону границы лишь она да ее ручные змеи. Они с Бань Юэ – сверстники, но Су чувствует себя многим старше и к слову «братец» относится не как к проявлению каждодневной вежливости. Ему нравится просить ее говорить или читать на языке Полумесяца – ужасном, гортанном и просто невозможном для произношения. Своего народа Су не знает, но говорит и одевается как человек с Центральных Равнин. Они оба – мышата без своей норы на поле огромной войны. — Когда я вырасту, сделаю так, что тебе это не понадобится, — обещает Бань Юэ во время одной из его тренировок. Она, мелкая, как птичка, сидит на ограде, прокручивая на ладони венок, и тот, жухлый, в ее руках свежеет с каждым прикосновением. — Клянусь Сириусом! — Сама будешь защищать караван? Ты даже сдачи дать не можешь, — насмешливо укоряет он, улыбаясь тонким ртом. — Я сделаю так, что войны не будет, — Бань Юэ высовывает язык. — Для тебя и памяти генерала Хуа, — добавляет она серьезно через мгновенье. На улицах над ней бы посмеялись. У генерала Хуа были вкусное печенье и добрые глаза, вот только он сам и его звание – не больше, чем искусная подделка. От правды в нем осталась одна могильная плита, такая же серая, как и у всех погибших в приграничье. Что же до Су, то и тут правда горька – в своей сухой математической бесхитростности: его семья не может жить без войны. Даже когда мать на кухне откладывает счеты, изменить ничего не получается. — Мы должны переехать туда, где безопаснее. — Мы разоримся там, где безопаснее, — меланхолично отбривает отец-авантюрист. — Так придумай, что можно продавать другого! — у матери визгливый, быстро набирающий громкость голос. — Если ты не годен ни на что другое, кроме как продавать! Будь, наконец, мужчиной! Через седмицу у них полностью погибает один из двух караванов, а весь товар теряется где-то в песчаных бурях и руках воинственного народа Полумесяца. Дела идут слишком плохо, чтобы резко начать торговать пряностями или коврами, в которых вся семья не понимает ни бельмеса, поэтому голос матери становится все визгливее. Она заставляет отца окуривать уцелевший караван полынью.   Говорят, люди в Полумесяце боятся полыни и, если повесить пучок у себя над порогом, в дом не войдут. Еще говорят, что и не люди они вовсе, а животные, и чтобы сохранить человечью личину им надобно употреблять в пищу хлеб, испеченный на крови первых ханьских красавиц: собственные их женщины страшны и бородаты, потому и вынуждены скрывать свои лица от чужих глаз. Говорят, во время последнего набега дочь деревенского старосты, чтобы спастись, закуталась в лисью шубу и легла в закром с мукой, где чуть не умерла от удушья. Все видят, но никто не говорит: пески Гоби давно все красные от смешивающейся крови. Горят костры затяжных похорон, без конца идет рекрутский набор и шепчутся молитвы. На Центральных Равнинах и в Полумесяце молятся разным богам, но все же молятся. Су по семейной привычке подписывает фонарь Мингуану и думает: были бы хоть чьи-то боги взаправду, они бы не допустили этого.   Обнаруживается, что у него изъято чувство природного страха, как из сосуда с вычерпнутой водой, которая идет рябью при малейшем касании. Точно так же идут рябью новоявленные, такие же безусые, как Су, ду-вэи, набранные из благородных фамилий Юнаня. Су же война дается, словно он сбросил костыли и, наконец, идет на своих двоих. Его тело само знает, что делать; голос – как смягчиться, обращаясь к лошади; пальцы – где надежнее взяться за меч. Он – клинок, оружие, стрела и тетива. Прикрывает собой раненого командира, а тот и бровью не ведет после. Выводит из песчаной бури заплутавший отряд. Вычищает конюшни. Чуть не лишается головы, когда нагло крадет у солдат Полумесяца телегу, полную пленных селян. Все без толку. — У меня нет распоряжений на твой счет, — старшему военачальнику как будто самому неудобно, что чинами и премиями обрастают абсолютно все вокруг, но не Су. — Ты же понимаешь, что такому, как ты, мало хорошо служить. Говорят, у половой тряпки больше шансов заслужить признание начальства, чем у Пэя Су.   У Су брови вразлет, глаза – галька в речной воде – и овальное лицо. Он тонкокостный, с гордой осанкой и узкими ладонями. Полковые шлюхи ему улыбаются. Издавленные грубыми мозолистыми руками, они читают немое обещание во внешности того, кто еще ни разу не был с женщиной. Пустыня сушит так, что иссушает все мысли до примитивизма: похоть, руки, ноги, волосы, лицо, деньги, тарелки, зависть, ненависть и – сплетни. Говорят, блестящая советница Полумесяца не может быть той маленькой сироткой-оборванкой, что жила на улицах. Впрочем, в лицо ей этого никто не говорит – и не только из-за того, что теперь оно скрыто по тамошним варварским обычаям, а из-за благоговейного ужаса, который вызывают скорпионовые змеи, отчего-то избравшие Бань Юэ своей маленькой хозяйкой. Она становится слишком заметной: при одном ее шаге звенят, точно у женщин из Жибэньго, украшения, за какие их полковые девки продались бы на шесть жизней вперед, – и Су больше не может видеться с ней на территории Центральных Равнин. Они находят заброшенный дом где-то в межграничье, под чьими худыми сводами обнаруживается: не так уж Бань Юэ и меняется. Да, теперь она выглядит такой же красивой и прилизанной, как девушки из хороших домов, но в остальном остается такой же, какой приходила в лавку Пэев. И все же не остается. Ни помада, ни румяна, ни подводка не делают ее старше: едва ли они вообще подходят ее вечно детскому лицу – но оно спрятано за мили, почти как у невесты. Различие лишь в том, что, по чужим традициям, открыто все, что выше переносицы, и на улицах она бросает взгляд поверх отстроченной золотой нитью каймы. Про глаза советницы Полумесяца говорят, что она, ведьма, может посмотреть «по-особому», так что человек начнет хиреть, пока совсем не угаснет. Вот только Су видит – ее глаза сияют, едва она видит его: — Теперь мы наконец договоримся!   Переговоры не задаются. Каждый хочет оазисы себе, а пустыню – другому. Бань Юэ – советница, но, оказывается, всего лишь женщина с магическими способностями, а не всевышняя сила, способная смирить упрямый гнев кагана и тегинов Полумесяца. Су понимает, что план провалился, уже до новой встречи с Бань Юэ. Во время патруля убивают его командира – прямо в седле. Лошадь, потерявшая направляющую руку, еще несет на себе его тело, но от запаха крови вскоре дуреет и встает на дыбы. Под копытами от человека почти ничего и не остается, и его приходится бросить в пустыне. Уцелевшая часть цэу под командованием Су закрепляется на горном перевале – единственном подъезде к крепости Полумесяца, – и держит оборону двое суток. Говорят, генерал Полумесяца Ка Мо обещает прирезать поганца Пэя Су лично. Только за это ему и дают повышение – минимальное. Говорят, не может главнокомандующий врага хотеть прирезать простого солдата. Теперь Су официально в той же должности, что и покойный Хуа, шутливо прозванный войсках Центральных Равнин генералом. Проходит год, межграничье накаляется так, словно каждый час – это полдень, и каждый подъем по тревоге – безмолвное напоминание: что Су ни сделает, как ни отличится, как ни проявит себя в этом мире, для мира он все равно останется сыном изгнанников. Су – до сих пор ду-вей, хотя может уложить любого в своем полку на лопатки. Он узнает, чего не может: уложить на лопатки их одновременно. Они бьют ногами. Су почти не может дышать. Он никак не может подняться. Боится, что так и сдохнет на улице, как бездомная собака. Неизвестно, сколько он так кряхтит, пока не чувствует чье-то присутствие. Внешне мигом замирает, а сам рукой нащупывает нож у себя на бедре, и только после этого поднимает голову. Незнакомый мужчина с другого конца улицы наблюдает за ним с таким выражением, словно Су – дрессированная обезьянка, и Су это не нравится. Козел. — И за что же это тебя? — в голосе у незнакомца нет ни сочувствия, ни презрения. Только легкая насмешка. Су молчит. — Молчишь? Гениальное наблюдение. — Тебе надо в лазарет, мальчик. Говорит, а сам и шагу вперед не делает – руки на груди складывает да голову набок свешивает. — Не бойся, если они выше званием. Солдаты всегда между собой ругают командиров. Су молчит. — Я могу позвать твоих друзей, с которыми вы тут беседовали. Как, говоришь, их имена? Вот теперь это неприкрытое издевательство, которого гордое сердце Су выдержать не может. К своему стыду, он еще и кровавым кашлем именно в этот момент заходится. — Проваливайте, если не собираетесь помогать, — сиплым голосом отвечает Су, сплюнув. Мужчина сужает глаза, а после внезапно хохочет. Смех у него оказывается мягкий, какой-то будто бы кошачий. Просмеявшись, он присаживается перед Су на корточки, и Су видит начищенные, без единой песчинки ботинки из буйволовой кожи. Незнакомец достает носовой платок из-за пазухи и вкладывает его Су в руку, пристально вглядываясь в его разбитое, опухшее лицо. Су смотрит в ответ, а в голове – одна-единственная глупая мысль: их полковые шлюхи тоже бы ему улыбались. — Нос подотри. Су приходит в себя и засовывает платок в окровавленные ноздри. Его оценивают еще пару мгновений, а после предлагают: — Хочешь выпить? — Я не пью. Су конфузится. В другой ситуации он может быть и покорчил из себя героя, но сейчас нет — просто берется за протянутую руку и кое-как поднимается с земли. Незнакомец подставляет Су плечо и подстраивается под его шаг, так что они ковыляют по ночной деревне, еле переставляя ноги. Су морщится, когда видит пятна свежей крови на двубортной парчовой куртке незнакомца. Вблизи он оказывается совсем немногим старше Су, зато шире в плечах и куда болтливее: — А с теми, кто тебя не бил, все же выпей. Это армия, а не женский монастырь, — советует он с авторитетным видом, потом замолкает и добавляет: — Хотя и там, случается, есть чем себя занять. Су отвечает невпопад: — Мне нельзя в лазарет. Если незнакомец и раздражен, что его не слушают, то не показывает этого: снова кидает долгий взгляд на Су, а после коротко кивает. — Веди.   Отец с матерью в соседнем городе на ярмарке, и поэтому его выхаживает Бань Юэ. Всего перемазывает мазями из змеиного яда. Штаны бы и те сняла, но Су не дает, отворачивается к стенке. Он ложится на спину, только когда Бань Юэ возвращается с новым ушатом воды и тряпками, чтобы вытереть пот с его лица. Она справляется быстро и ловко: сама много раз с уличного малолетства бита, да и Су бывал бит. Тряпки уже и нет, а ее рука все мягко скользит по щетинистой щеке, большой палец гладит синяк на скуле. Потом вторая рука ложится ему на грудь и Су ничего не успевает понять, потому что в следующий миг Бань Юэ наклоняется и прижимается ртом к его лбу. Вместе с губами на него опускаются ее волосы и их запах. Только недавно у Су горели кожа, мышцы и кости, а теперь будто горит еще и что-то под костями. Селезенка? Почки?.. — Что ты делаешь? — не шевелясь спрашивает он, и она быстро садится на место. Бань Юэ опускает ресницы, но руку, на которую опиралась, не отдергивает. — Ты тоже мне так делал, — чуть-чуть тише говорит она. Рот у нее еще как назло этой дурацкой губной помадой намазан. — Ты была маленькая и плакала, — еще тише бурчит Су и скашивает взгляд. Ладонь у Бань Юэ холодная, но печет прямо сквозь наволочку. Наверное, поэтому он и не просит ее стереть липкий отпечаток кармина со лба – из-за этого и еще из-за того, как его случайный спаситель хмыкнул, когда из-за раскрывшейся двери вышла босая тонкая девочка и, завидев кровь, дрогнула всеми браслетами, серьгами и даже фероньеркой на лбу.   По выздоровлении Су чудом избегает разжалования за самовольную отлучку из лагеря. В штабе командования того мужчину он не видит, поэтому сочиняет небылицу про укус скорпионовой змеи, а я-цзяны не сговариваясь внезапно ее подтверждают. Всей гауптвахтой они полируют до утра стакан. За победу юнаньского оружия. За снижение земельного налога. За короля. За родителей. За любовь. За генерала Пэя Су. — Мы будем тебя слушать, Пэй. Мы жить хотим, — солдаты смеются, наливая рисовую водку. А еще они хотят мести: за братьев, сестер, жен, отцов и матерей. А Су верит в то, что его талант вести войну (что бы там ни считали отец с матерью) – для того, чтобы ее закончить. Он – умный мальчик, но в запале бросает, что взял бы крепость Полумесяца за сутки и без подкрепления.   — Если ты такой талантливый, тебе же хватит две тысячи человек? Это вопрос, но бу-цзян не спрашивает; а за толстыми крепостными стенами врагов, по меньшей мере, – вдвое больше. — Провалитесь – все пойдете под трибунал, — бу-цзян кусает травинку. — А ты пойдешь первый. Тебе нужен отгул сходить в храм, помолиться за победу? Су говорит «да», а сам забивается в темный угол и рвет на голове волосы. В той же позе он встречает закат, а дальше, ночью, ему впервые не становится легче от встречи с Бань Юэ.   — По традициям народа Полумесяца, человек переродится в следующей жизни в том же теле, каким оно было в момент смерти. Они надеются, что великий Сириус смилостивится над ними за их жертву и даст шанс на новую жизнь, даже несмотря на растерзанные взрывом тела. А вы же навсегда исчезнете, — Бань Юэ вдруг закрывает лицо ладонями, и прежде спокойный тон ее голоса меняется: — Братец, я не могу представить, что ты исчезнешь. Оказывается, Су тоже много чего не может. — Я не могу просить тебя, — говорит он, и он же добавляет спустя пару фраз: — Генерал Хуа хотел бы того. Война закончится. Бань Юэ встречает его план, простой и в этой простоте почти столь же чудовищный, что и план кагана и тегинов, по-взрослому, с холодной головой. Ее фиолетовые глаза в оседающей темноте выглядят черными, словно у шиншиллы. Она задает очень неожиданный, совсем детский вопрос: — Скажи, мы плохие люди? Су искренне задумывается. — Нет, — в конце концов решает он. — Просто с нами случилось много чего плохого. Главное, сестрица: не пускай его сюда, — и Су тыкает пальцем Бань Юэ в грудь. Ничего пошлого, чуть пониже ключицы. В последние месяцы в их разговорах слова «братец» и «сестрица» появляются чаще, чем «здравствуй», «война» и «чай» вместе взятые, – куда чаще даже чем в глубоком детстве. Они избегают смотреть друг на друга прямо, тем более – касаться. Этот мимолетный тычок Су внезапно заставляет порозоветь обоих. Он едва ли не срывается бежать отсюда прочь. — Покойной тебе ночи. Бань Юэ качается за ним следом. Широко распахнутые, шиншильи глаза мелькают прямо перед Су, но она так и не может заставить себя сказать, молча отступает и дает ему уйти. Почти. — Братец Су, не уходи! Уже у калитки он стремительно оборачивается: таким голосом кричат смертельно раненные люди. — Мне страшно, — признается она.   Они заходят в тот дом на границе и впервые устраиваются рядом, точно малые дети. Ночная пустыня быстро остывает, потому ни Пэй Су, ни Бань Юэ не замечают, кто первым тянется к другому. Впервые они трогают, возятся под одеялом, как два воробушка, трутся друг об дружку, не зная, что собственно делают. Уж точно ничего плохого – делятся самым лучшим, как и всегда. Из звуков в комнате лишь тихое сопенье да хныканье. По правде говоря, Су и их едва слышит: в голове стучит так, что он уже совершенно ничего не соображает и поэтому поворачивается на спину, а сам тянет Бань Юэ за собой. Они оба полностью одеты: избавились только от обуви и плащей, – и Су берет ее за талию, собирая складки платья ладонями. Кажется, руки вот-вот сомкнутся. Бань Юэ тут же отрывается от него, но не отстраняется. Ее лицо в темноте над ним – бледная луна. Они не двигаются и смотрят друг на друга неотрывно. Совсем скоро она снова хнычет и сама же пытается зажать себе рот рукой. На открывшихся предплечьях видны татуированные знаки – неистребимая вязь чужого наречья. Она не вызывает злобы или отторжения – в этот миг существует лишь желание укрыть Бань Юэ своим телом, как нежный пустынный люпин от пожара на поле войны. И этот порыв почти чист: нет нашептываний, пальцев под тканями,  даже поцелуя. Между ними повисает чувство тоньше, чем ее мили, и самое большее, что Су позволяет своему рту, – прижаться к ее расплетенной макушке, зато долго-долго, пока Бань Юэ не дергается и не обмякает на нем. Острый подбородок утыкается ему в плечо, пока она переводит дыхание. — Я тебя... — она собирается с духом, но Су быстро осекает ее: — Ничего не говори, — знает, сорвись эти слова с ее губ, они повесят камень ему на сердце тяжелее толстенных городских ворот. Остаток ночи они лежат в тишине. Бань Юэ быстро засыпает на его груди, как накормленная кошка. Она, послушная, не говорит, и в назначенный час Су не запрещает ей открыть городские ворота.   Говорят, его бабушка была из семьи большого военачальника и гуляла по ночам с врагом.   Су видит тегина Ка Мо, такого огромного, что кажется, будто его тень возвышается над полыхающим городом; силуэты женщин и детей в агонии улиц, каждая из которых подводит к перекрестку, где висит застывшая в мертвом оцепенении фигура с человеческими очертаниями, выхваченными из тьмы светом бесконечного пожара.   Говорят, тот оставил ее.   — НЕ-Е-ЕТ! Су не понимает, что это он кричит, как и не понимает того, что плачет. Один инстинкт позволяет ему, потерявшемуся, в последний миг увернуться от разъяренной булавы Ка Мо.   Говорят, его дед был генералом, который поднял армию против своего короля. Су стоит у кромки Ямы Грешников живой, в крови с головы до ног, и к его ботинкам со всех концов умирающего города сползаются темно-лиловые змеи. Говорят, Бань Юэ – предательница и быть повешенной – участь таких, как она. Вот только у Пэя Су на шее нет ни веревки, ни петли, и даже скорпионовые змеи, собирающиеся вокруг него в поле высохших люпинов, не жалят, а внимают вселенской тоске в его глазах.