Кровавые документы

      Йохан приложил стебелек выпавшего цветка к губам, к тому моменту белоснежные лилии — в таком стиле были все букеты — были уже потрепанными и множество раз переломанными в нескольких местах. Изъяны были видны невооруженным взглядом и как будто наливались зеленью в местах переломов. К концу речи священника на цветы стало совсем тошно смотреть. Йохан взял выпавшую лилию в рот в причудливом жесте, как будто это не цветок, а сигарета. Сразу же посыпались смешки девочек, стоявших с идентичными букетами цветов и не сводившие с парня заинтересованных взглядов. Юра с этими воодушевленными детьми и скучающими подростками выполняли на этом празднестве примерно одну и туже роль бесплатной свадебной декорации, только его многочисленные кузены и кузины хотя бы держали цветы, а младшего Грабовского сюда послали, чтобы исследовать правильность держания этих цветов и время от времени напоминать, о своей роли наблюдающего. Было невыносимо жарко.       В Нью-Йорке всегда было жарко, но сегодня особенно. Возможно поспособствовали многочисленные родственники, которых Юра видел в первый и скорее всего в последний раз, а может быть виноват черный фрак, насильственно на него надетый, что впивался в горло с каждым разом всё сильнее и, наверное, стоило его поправить.       Повезло, что они были не в церкви — это было бы уж совсем наглость по отношению к репортерам и Богу. Такое количество народу, что собралось на эту свадьбу можно было уместить разве что на каком-нибудь стадионе, но его отец нашел выход получше и действие перенеслось в их загородное поместье или как называют его родители «дача». Юра, конечно, участия в выборе места не принимал, как в общем и его сестра в выборе мужа, за которого сегодня выходила замуж. Он сам смутно знал этого мудака, но тот с самого первого взгляда не понравился парню. У них безусловно было что-то общее, например, отцы, что пытались продать их подороже, меняя детей на власть и деньги, но это не делало его хорошим человеком. Скорее наоборот — приближало к отцовским мирам. Юра не знал радоваться ли ему такой мелочи, как празднование именно тут. Здесь он мог быть в безопасности, потому что раньше об этом месте никто не знал. Все это больше всего подходило под слово дом.       Вообще младший Грабовский удивлялся какие корни соединял в себе благодаря родительскому союзу. Для него со старшей сестрой Европа была родным домом, он ощущал это с трудом предпочитая домашний отдых постоянным путешествиям, но все равно чувствовал, что его переезды еще не закончились — а уж их на его счету было море. Кристина могла похвастаться большим числом объезженных стран по поручениям отца и с поводом проведывания родственников, из-за их разницы в три года, это выполняла только девушка, но со временем и эта разница не спасла младшего Грабовского от планов отца.       Америка, а именно Нью-Йорк была последней долгосрочной остановкой их семьи. Ему тут даже начинало нравится. Пекущие лучи солнца, проливные дожди и местный колорит почти приходились по вкусу. Неподалёку — в пригороде, у них появилась прекрасная дача. Довольно странное название для территории в 50 гектаров, огромного сада с живым лабиринтом и шикарного трехэтажного особняка.       Нетронутая гавань, его настоящая обитель.       Что останется от этого места, после массового набега Грабовских со всех уголков мира? Юра не знал, но уже догадывался, глядя на поведение некоторых очень «приятных» особей. Хотя, сам парень прекрасно понимал, что Грабовские они только душой, и ветки семейного древа были раскиданы по всей Европе, например, одно предполагаемое родство с Майком — очередным некровным кузеном — приводило в ужас. Тот сейчас глупо похрюкивал над шуткой кинутой его другом прямо во время речи священника. Юра подумал, что даже хорошо, что его отправили к детям, потому что до сих пор близкой встречи с Майком без рукоприкладства не происходило. Это была хорошая традиция, без которой не проходили их встречи. Даже на церемонии бракосочетания самого Майка им удалось подраться (Юра тогда, к превеликому сожалению, проиграл). Правда такой случай был единичным, потому что младшего Грабовского на повторные свадьбы уже не приглашали и свадьба его сестры была первым исключением из правил.       Майк как будто служил воплощением всего отцовского дела. Мерзкое беспринципное подобие человека — вот чем был на самом деле Майк, все что презирал Юра, находилось в нем. Как ни странно, это ненавистное отношение было обоюдным. И если в начале их долгосрочного общения Грабовский старался держать себя в руках и не реагировать на ежесекундные провокации, то со временем нервы паренька иссякли и он начал отвечать на внешний раздражитель.       Как можно не ответить, когда чей-то кулак из разу в раз «случайно» попадает по твоему носу. Сломанные носы дело больное и неприятное, поэтому повторять это не хотелось. Нос Юры до сих пор имитировал идеальную букву «С», после очередного коллективного заседания с Майком.       Казалось, его отцу нравилось ставить ему в няньки самых мерзких личностей его «организации». Как будто он сам бы не справился со своей безопасностью. В большинстве случаев эти же охранники были потенциально небезопасными для него. Майк, когда услышал, что если Грабовский вдруг будет сопротивляться отцовским указкам, то «любые, на грани гуманности, методы подойдут», старался действовать так, чтобы просто не убить Юру. Не одноразовое появление младшего Грабовского на собраниях с отцом в крови и с порванной одеждой только подтвердили убеждения Майка в своей вседозволенности. Кажется, отцовская секретарша уже заглядывается на его голые ребра младшего, видные из-за порванных рубашек.       Их драки уже не были новостью ни для кого и в плохом настроении Юра был даже рад прыгнуть с кулаками на амбала. Таких «охранников» отыгрывающих роль и стремление отца к своеобразной «заботе» к его девятнадцати годам накопилось достаточно, чтобы начать устраивать совместные пикники и круг по интересам, который скорее всего назывался бы «Клуб гордых ненавистников сына господина Грабовского» (раз в несколько месяцев принимаем новых участников!). Юра иногда даже думал, кто мог бы возглавить эту организацию и всегда приходил к выводу, что это был Полянский, самый верный пёс Алексея Грабовского. Их отношения были обречены с момента первой встречи, когда Юра кинулся бежать, как только увидел принадлежность Марка к людям отца. Так больно и быстро на землю его еще не валили.       Марк сейчас стоял близ Кристины, непривычно бледной, сливающейся с роскошным свадебным платьем. Парень будто был готов подхватить несчастную в любой момент, но на самом деле, он стоял на случай, если свадьбу решат сорвать и молодоженов захотят убить. Такое в отцовском бизнесе происходило не единожды, поэтому Юра считал, что Грабовские и браки — дело несовместимое. Конечно, никто не будет проводить свадьбу в заведомо опасном месте, но вражеские семьи зачастую и не предупреждали о своих нападениях, когда минировали полы здания или его целиком…       Юра ненавидел за это всю мафиозную индустрию. Ненавидел Майка, чертового Марка Полянского и собственного отца за то, что он сделает в будущем с детьми, стоящими рядом с ним. Юра мог уклоняться от поручения отца и пользовался этим, но у Йохана и других верных людей, которых любил создавать его отец не будет выбора стать адвокатом или убийцей. Возможно кому-то повезет и обнажится магический дар дипломатии — редкое явление, среди них — и тот будет огорожен от привычных заданий. Только умрет ли дипломат на переговорах или нет, покажет только уровень его красноречия и дара убеждения.       Младший Грабовский не мог просто продолжать жить среди них зная все это. Если бы кто-то написал его биографию, то она бы называлась: «один из величайших провалов в истории человечества». Грабовский мало знал великих провалов, но в их числе явно стояло его имя — выведенное искусным калиграфистом, залитое позолоченными чернилами и кровью. Хотя это больше подходило для его отца, но в отличии от Юры, тот никогда не скрывал, что не знаком со словом эмпатия и сожалением. Сегодня он смотрел с какой жадностью и страстью тот продает собственную дочь, как будто продал бесполезную вещь на аукционе и сорвал за неё неплохой куш. Кристина была его единственной сестрой и дочерью их родителей, сейчас она была накрыта фатой, но негодование просачивалось сквозь ткань и немногочисленные ответы на вопросы.       Если браки — это не по их части, то что тогда по их, Юра ответить затруднялся. Наверное только разнообразные катастрофы. Иногда, как в случае его родителей, «катастрофа» тянулась всю супружескую жизнь, сопровождаемая разводами, переездами с матерью к её родителям во Францию и другими «счастливыми» мелочами супружеской жизни. Но в случае их семьи это было скорее образцом благоразумности и благопристойной семейной жизни, а миссис Грабовская была всея из себя хранительницей очага и просто прекрасной иностранкой, что весьма редко конфликтовала со своим, безразличным к ней, мужем. Даже спустя много лет эмиграции — из которой казалось его отец не вылезет — для всех она оставалась очаровательной француженкой с милым акцентом и непроизносимой фамилией. Если бы Юра сумел побывать на родительской свадьбе, то мог бы увидеть сцену как Линда Монтеспан узнает, что теперь меняет фамилию и почти отказывается выходить за отца. Другим членам семьи Грабовских так не везло. Их убивали за непослушание. Зачастую как свиней или лошадей как в фильмах про сицилийскую мафию — особой разницы не было. Это было мафиозным ритуалом, чем больше жестокости — тем лучше. Их убивали жестоко, мерзко и с толикой издевательств.       Иногда ему страшно, что когда он откроет дверь то увидит отрезанные части тел. Так скончалась мамина сестра, а после и ее дети. Отец уверял «ты драматизируешь» и «это часть жизни».       Но если это было частью жизни, то он отказывался так жить.       Сколько раз его мать забирала вещи и кричала на родном французском, что уходит? И уходила. Собирала их, когда они были младше, бронировала билеты во Францию, а отец всегда их поджидал в аэропорту, заранее знавший где мы будем. Ежемесячные визиты, сборы и поездки в аэропорт были почти традицией, что хорошо заканчивалась, если бы не тянула за собой следующие недели сор и раздора.       Их семейная жизнь обретала форму мерзкого существа, что не может без ругани, драк и дележки детей. Юра и Кристина всегда знали, что в случае развода останутся с отцом. У них не было выбора, потому что отец их так просто не отпустит, потому что разрушение любой исторической империи происходит тогда, когда вождь выбранный народом решает, что передать власть бесталанному сыну — хорошая идея. Но младший Грабовский едва ли оправдывал ожидания и представления родственников о том, как должен выглядеть престижный наследник их «бизнеса». Они ужасались, смотря на него: долговязого горбатящегося мальчишку с дырявыми джинсами — от которых тетушки охают, а их сыновья называют его пидором — проколотыми ушами и едкой ухмылкой, что работают как красная тряпка для готовых подраться мудаков.       Конечно, он не считал себя — чего не скажешь о мнении остальных родственниках — ненавистником семейных ценностей и реального бунта почти не предъявлял. Он помогал эволюции наконец-то оборвать семейную линию Грабовских. Возможно это было только его долгом, но бесстрашные родственники, у которых, видимо, в запасе ещё девять жизней и сами прекрасно справлялись с самоустранением. Свадьбы и браки косвенно этому способствовали. Их бабушка и дедушка — из тех, кто были французскими аристократами, оказавшимися по ошибке в этой эпохе — тоже не отличались благоразумием в семейных делах. К Юре они относились также неоднозначно, считая, что «неформал» — что было не таким далеким от правды фактом — заведовать семейными делами не сможет. И были правы. Монтеспан были умнейшими людьми, которых Юре доводилось встречать, даже пропуская их снобизм сквозь себя, он был готов признать это. От этого он не понимал, как они могли связать себя семейными узами и позволить любимой дочке выйти за славянского эмигранта с криминальными мотивами в Америке.       Речь священника наконец-то закончилась. Прервался и бесконечный поток мыслей в голове Юры. По традиции, на которой настоял отец, миссис Грабовская сняла с Кристины фату. Юра наконец-то увидел сестру. Розовые щеки очень шли ей и как бы то ни было, он считал, что Кристине шло все. Унаследовав внешность от матери — эффектной французской аристократки, девушка могла похвастаться не только огромным состоянием, но и настоящей утонченной внешностью. Темные волосы с вкраплением белых прядок (полученных благодаря их с телохранительницей экспериментов в покраске волос, сейчас служившими грустным напоминанием о былых деньках) выбивались из общей замысловатой прически. Юра даже не хотел думать сколько ей пришлось высидеть, чтобы такое вышло, а запас лака для волос он слышал за несколько метров до самой девушки. Длинное платье, волочащееся по земле, заметно усложняло передвижения сестры, из-за чего она раз за разом останавливалась и поправляла одежду.       Её огромные голубые глаза были распахнуты, что называется, «настежь» выдавая её будоражащее состояние. В них читалось гораздо больше, чем девушка могла сказать вовсе. Беспокойство, жестокость и мольба о побеге заставляли сердце парня неприятно сжиматься при её виде.       Юре хотелось узнать приделы терпения его родителей. Иногда он боялся, что отец его убьет. Эта сцена мелькала перед глазами так часто, что он начал сомневаться в её выдуманности. Там отец говорил, что разочарован, что слишком устал и что у него есть приемник — лучше и быстрее, а главное покорнее, а потом стрелял в своего сына. Так быстро и неожиданно, что Юра чувствует себя загнанной в тупик ланью, в его присутствии. Сам-то Грабовский младший планировал бегать от отцовских матримониальных планов ближайшие пять лет, хотя разговоры уже были, но как оказалось, если Алексей Грабовский хотел что-то сделать, то он это делал, не заботясь о желаниях других. Как разменные монеты, он использовал своих детей ради продвижения своей фигуры, а мать закрывала глаза — ей не до этого.       Юре внезапно стало тяжело жить. Он задыхался. Причем давно. Воздух стал давящей на грудь отравой, что отдавала болью по всему телу. Тело стало тяжелым, как после похмелья, только тяжесть создавалась ощущением собственной ничтожности и неспособности противостоять системе, выстроенной собственным отцом.       Ему срочно требовалось выпить, иначе он рисковал взорваться прямо на месте. Внезапно гости ломанулись в проем и уже через пару минут распределились по всему участку.       Благо тот был действительно большим, чтобы расположить всех и оставить ещё место для конкурсов и танцев. Оказывается, Юра немножко потерял счёт времени. Вино с плеском разливалось по звенящим бокалам, сопровождаясь звенящим колокольчиками смехом дам, а иногда и их серьезных кавалеров, наслаждающихся видами, которые предоставляет загородное поместье семьи Грабовских. Зеленые луга с облагороженной территорией — цветущими клумбами — не вооруженным взглядом заметно, что экстерьером руководила Линда. Цветочный запах витал воздухе, разливая свои ароматы и затуманивая разум пьяным гостям. Немного дальше от входа стояла россыпь мелких фонтанов (в которые непременно сегодня кто-то упадет), а тропинки из гравия худыми змейками вились на сотни метров вперед. И тем не менее каждая квадратная клеточка земли здесь поливалась литрами пролитого элитного алкоголя и счастливых слез пожилых тетушек, не замолкающих ни на секунду. Впрочем, ни молчание, ни усидчивость были несвойственны для гостей пышной свадьбы единственной дочери мистера Грабовского. — Припудри носик, — разносится противный голос Майка сзади. — У него сегодня встреча с моим кулаком. Рядом раздался противный хохот его дружков. Это напоминало детскую школьную иерархию, в которую Юра никогда не хотел входить. Майк — животное, поэтому может получить понимание и утешение только от какой-то глубоко эмпатичной и тупой проститутки, в которую тот окончательно влюбится и «успешно» закончит свою карьеру. Но это были только его предсказания и догадки которым он надеется суждено сбыться. — Ты соскучился по чувству, когда на тебя смотрит и трогает хоть кто-то с фамилией Грабовский? — Не далёк от правды был тот факт, что у Майка был настоящий фетиш на его отца, ведь, возможно, своим поведением он просто выражал почтение, но выглядели его действия крайне глупо и неразумно.       Хочешь подмазаться к главе семейства? Подерись с его сыном.       Алексей Николаевич любил роскошь и это прослеживалось во всем, хотя бы чеках, что ушли на свадьбу Кристины. Но он был бы не собой, если не получил в разы больше с этого мероприятия. Прекрасный руководитель бизнеса и никогда хороший отец. Юра отворачивается, чтобы не думать о последующих хождениях в мамин сад после свадьбы сестры и мыслями будут ли они вообще. Неужели последняя встреча с самым теплым детским воспоминанием пройдет так? Наблюдая как пьяные люди слоняются вокруг, тихо попивая шампанское, было достаточно, чтобы забыть Майка и его компанию в саду.

***

      У Юры с собой не должно быть подарков. Их и не было, по крайней мере до сегодняшнего утра. Этим должны были заняться родители, причем серьёзно, ведь не каждый день выходила замуж их единственная дочь. Было понятно, что фамильные украшения и другие сверкающие побрякушки останутся для Кристины. Ему мало были нужны бабушкины кольца и позолоченные серьги.       И младший Грабовский так и думал — явиться с пустыми руками и в кричащем виде, устроить драку или чего похуже и успешно свалить, назвав это подарком, но недалеко от их усадьбы стоял ларек — грязный, облитый дождевой водой из луж, старый, с обсыпающейся на землю бежевой краской и маленьким окошком размером с первоклашку. Люди отца покупали там сигареты, когда приезжали к нему домой, а он заходил так давно уж и не вспомнить, когда требовалась жвачка. Ларёк продолжал свое несчастное существование, выглядя как умирающий человеческий орган, а продавщица внутри — единственные остатки жизни, теплившиеся в нем.       Потухшая реклама изредка мелькала на баннере магазинчика. Он стоял напротив, ждал раздавал распоряжения, а Юра чувствовал себя покинутым последним человеком на земле, которому был нужен лишь покой.       Киоск казался таким же пустым и брошенным, как и его сестра сегодня. Из задней двери этого помещения вышла женщина и Грабовский был уверен, что виделись они не в первые, но лицо её обычно было скрыто за маленьким окошком, будто его вовсе и не существовало. Она курила, сморщенные старостью пальцы дрожали толи от леденящего душу ветра, толи от находящей старости, что болью перекосила её лицо.       Вряд ли она ожидала посетителей в такое время, когда Юра подошел. Витрина была заставлена пачками сигарет, жвачек и презервативов — всего того, что было востребовано у молодежи.       Единственным источником света было окошко, ради которого даже Юра при своем малом росте наклонился в три погибели. Видимо ориентировочными клиентами были дети. Подойдя, он внимательно рассматривал витрину хотя прекрасно знал, что возьмет.       Майк, с которым в связке он провел несколько лет любил курить. Дымил как паровоз, выкуривая пол пачки в час (Юра считал), а сигаретный дым стал обычным парфюмом, смешанным с дорогущим одеколоном. Юра не курил, хотя бы потому что для этого нужны были деньги. Таковых у него не водилось, но после вынужденного общения с Майком хочешь не хочешь, а разбираться в табачных искусствах начнешь.       Уже как несколько недель была акция — на дамские сигареты, правда он мало понимал, чем они отличались от обычных тех, которые привык видеть у отца или Майка, кроме внешнего вида и приторного запаха, сводящего скулы. В розовой упаковке, что сильно выделялась в куче других нечитаемых надписей с угрозами жизни и другими идентичными пачками, ярко розовый брелок крепился к коробке. Малюсенькое розовое платье в тот момент показалось ему самым интересным подарком. Как будто оно что-то символизировало, а не было веселой и бессмысленной акцией.       Дороговато вышло для обычной пачки сигарет с такой маленькой концентрацией табака и брелком, но для подарка на день свадьбы самое то. Кристина курила, но про это мало кто знал помимо него и её телохранительницы находящейся в ужасном расположении духа. Эту девушку и в обычное время нельзя было назвать душкой, но последние несколько месяцев, как стало известно о женитьбе с момента помолвки, Елизавета стала совсем уж невыносимой личностью. Раньше её с трудом можно было назвать приятным человеком, то теперь эта нетерпимость достигла пика.       Ростом два метра и с убийственным взглядом, она обладала даром убеждения без слов, только вот без слов переговоры и контракты заключать не получится, а охранять дочку господина Алексея Николаевича — в самый раз. Честно говоря, Юра боялся её куда больше, чем того же недалекого Майка и ему подобных. В отличии от них, в её глазах отражалось убийственное спокойствие. Сегодня Юра не намеревался попадаться под горячую руку Елизаветы без особой надобности на это. Если телохранители Юры то и дело, что менялись и все гадали, кто станет следующей «жертвой» бунтарских идей разбалованного сыночка Грабовского, то Кристине сразу же пришлась по душе компания Елизаветы и они были вместе уже много лет. Сколько он себя помнит с момента переезда в Америку, та всегда была рядом. Быть побитым девчонкой — вот уж этого не хватало итак испорченной репутации наследника Грабовских. То есть, Лиза была профессионалом своего дела, ведь с другими отец попросту не работал и сомнений, что она выиграет нет, а у Юры не было предубеждений насчет женской силы, чего нельзя сказать об остальных участников отцовской группировки.       Их личное общение с Елизаветой ограничивалось сдержанными кивками и частенько, Юра честно хотел подшутить над ней как делал это с большинством телохранителей, но что-то в ней кричало, что этого делать не стоит и парень привык иногда слушать мозг, если тот говорит «не стоит», только почему-то этот голос разума не работал с Полянским. В его присутствии всегда хотелось выпить и сделать что-то выходящее за рамки приличия, понимания и ответственности. — Прячешься? — Голос вывел его из мерзкого оцепенения, в котором Юра находился все время с начала свадьбы, все это казалось нереальным, отдаленно походимым на правду. Реалисты придумали реальность.       Чтобы понять, что это был Полянский ему не требовалось ни слышать его голос, ни видеть, как тот вальяжно стоит рядом, он мог бы просто ощутить слишком знакомый запах еловых веток.       Они шутили, что Марк был из Тайги и оттуда этот запах древесины, свежести. Находясь в его присутствии Юра почти слышал, как скрипит только выпавший снег. Но эти ощущения личности Марка никак не касались. Такие как он — наемные псы, приближенные к отцу, были все одинаковыми: спокойные, имеющие на спине несколько лишних глаз, с обостренным чувством опасности и отсутствием улыбки. Он даже удивился, когда такого как Полянский отправили к нему. Обычно их держали подле отца и отправляли на что-то сверхважное — туда, куда для Юры двери всегда были открыты, но он не рисковал заглядывать. — Скорее ищу убежище от вездесущего перегара. — Не сомневаюсь. — Полянский улыбнулся еле видно, как будто больше ему не позволяли мышцы лица и какой-то устав, придуманный отцом, но что-то в его глазах говорило, что он обо всём знал. Как будто все его планы были читаемы и предсказуемы, а пачка сигарет Кристины была прозрачной и было видно, те несколько билетов на самолет, которые он подложил ей чтобы сбежать вместе. — Я все решил.       Марк посмотрел ему в глаза, казалось, что впервые за их общение. — Хорошо.       Этой фразой Марк поставил точку, что долгих прощаний, предисловий и эпилогов, что накопились и остались недосказанными между ними не будет. Полянский смотрит снисходительно, разрешая уйти и не предвещая ничего хорошего. — И все? Ты не собираешься меня останавливать? — То, что о его планируемом побеге узнает Марк было решенным фактом, тот всегда узнавал все первым и докладывал отцу за что стал ближайшим приближенным к нему. Юра не был уверен к кому Алексей Николаевич относится благосклоннее: к ним с Кристиной? Или к нему?       Юра ожидал хоть каких-то вразумительных слов и диалогов о сдаче отцу. Возможно шантаж или провокации. Хотя бы удар по голове — все это было больше в духе Полянского, чем его теперешнее поведение. — Ты вроде «все решил»? — Он надпил шампанское, как будто проверяя его на наличие яда. — Или нет?       Грабовский усмехнулся, проигнорировав в себе позыв обнять мудака и собирался уйти отсюда навсегда.