Bleed me till i die

Долго и вдумчиво он всматривается в отражение, так долго, что глаза начинают жечь, а в висках пульсировать. Сквозь стекло проступают мелкие трещинки, зеркало устало держать его взгляд. Он облизывает пересохшие губы, язык цепляет солёные корочки, потрескавшуюся кожу, и волнуется так, будто готовится к последнему, решающему рывку. Он медленно подходит к окну, зависает, словно застывшая статуя, и долго смотрит в одну точку, не мигая. Длинным, острым ногтем на мизинце проводит по нижней губе — тонкая полоска розовеет, кожа сдирается, кровь выступает вновь. Резкий рывок — тяжёлые угольно-черные шторы с глухим вздохом закрывают последние лучи солнца. Воздух становится плотным, вязким, как подвал, в котором слишком долго стояла сырость. Он любит черный, и шторы не исключение. Так он уверен наверняка что никто не догадается что происходит за ними. Долой от чужих глаз, от ненужного любопытства. Единственный свидетель – тусклый свет от прикроватной лампы. Нервная улыбка медленно расплывается по угрюмому лицу, уродливая насмешка, выглядит противоречиво и непонятно. На секунду кажется, что уголки губ дёргаются сами, без его воли. Поправляет спадающие на глаза синие пряди, вздыхает. Улыбка гаснет мгновенно. На её месте, презрение, холодное, режущее. Он вовь срывается с места, пальцы судорожно проверяют дверной замок, дёргают ручку, будто кто-то невидимый может ворваться и нарушить идиллию. Пробегается взглядом по углам, оборачивается по сторонам словно боится чужого, нежеланного присутствия. В каждом, едва слышном шорохе, ему мерещится чьё-то дыхание, чьи-то шаги, тени, застывшие в знакомых очертаниях. Но это его сцена. Его приватное шоу. Сегодня никто не помешает, никто не отвлечет, никто не станет спасать, отговаривая от глупостей. Он наконец-то перешагнет ту самую грань. Сначала он любуется своей красотой. Медленно. Жадно. Будто рассматривает редкий уникальный экспонат, выставленный только для него. Заводится, возможно даже возбуждается. Стрижка, нелепая синяя челка, выбритые виски, он крутит головой, проверяет ровность линий, будто собирается вырезать что-то из собственного лица. Скользит взглядом по шее, на которой отчётливо двигается кадык; сглатывает, наблюдая, как под кожей пляшет пульсирующая жилка. Едва касается её мизинцем. Кожа там горячее, чем должна быть, под ней бурлит что-то лишнее, живущее своей жизнью. Проводит ладонью по лицу, и пальцы дрожат, будто лицо принадлежит не ему. Касается ладонью самого зеркала — стекло ледяное и влажное. Рубашка неспеша стекает с плеч, обнажая торс. Он медленно поглаживает кубики пресса, кожа под пальцами горячая, плотная. Мышцы подрагивают, будто внутри них прокатывается мелкая, волнистая дрожь. Он закрывает глаза, слушая, как под кожей что-то стучит и вибрирует — слишком часто, слишком быстро. Любуется своим совершенством. Проводит тыльной стороной среднего пальца от грудины до пупка слегка надавливая, нет, что-то не получается. Внутри — спазм, сопротивление. Он нервничает, кусает губы до металлического привкуса, кулаки белеют, и снова осматривается по сторонам. Беззвучно двигается, словно парит в воздухе. Берет нож который заранее приготовил и положил рядом. Лезвие дрожит в тусклом свете лампы, отражая его расширенные зрачки. Он смотрит то на своё лицо, то на сталь — и в стекле отражение на долю секунды улыбается шире, чем он. Слышит, как оно ехидно усмехается и шепчет:

«Насмотрелся. Пора действовать!»

Ноги на ширине плеч, сердце проваливается куда-то вниз, и на миг кажется, оно перестало биться. Острие касается горячей кожи на животе вызывая лишь щекотку. Он дрожит и выдыхает. А отражение в этот момент склоняет голову на бок и прикусывает губу, в предвкушении. Мышцы напряглись сильнее, пресс стал отчётливее, грубее, рельефней. Он с вожделением смотрит как блестящее лезвие выводит тонькие алые линии на бледно-розовой коже обжигая холодом металла. Те вспыхивают болью через секунду, как царапины от когтей. И вот — первые капли. О да! Сейчас уже получше. Ощущение скованности в руке парализует, но желание оказалось сильнее. Он смотрит как отражение одобрительно кивает и касается пальцами свежих саднящих порезов, а затем размазывает их по зеркалу точно так же, как художник наносит краски на холст. Он придвигается и опирается обеими ладонями о прохладную поверхность и слизывает алые капельки. Сглатывает, прижимается грудью, животом. Терпкий солоноватый вкус крови заводит все сильнее. Холодные руки обвивают тело и прижимают ближе. На груди что-то щиплет, алые линии появляются незаметно, оживая одна за другой. Каждый новый порез приближает кульминацию. Каждая капля крови превращается в хаотичные мазки на холсте. Он уже не понимает, что происходит с телом. Запах крови густеет, становится сладковатым, тяжелым, почти тошнотворным. Ширинка на брюках давно расстёгнута, он не любит нижнее белье, оно стесняет движения. Бедра ритмично двигаются, он вылизывает сначала его, а потом свою кровь. Все никак не напьется. В голове все летит, как стая летучих мышей которые вылетели на ночную охоту. Краем глаза замечает что нож все также лежит на кровати нетронутый, там где и лежал. Кожа на спине печет и зудит, а в паху стало совсем напряжённо. Он запутался, испугался, попал в ловушку времени и своих бурных фантазий. Но сейчас не время разбираться, все потом, потом... Он пытается просунуть руку между собой, и между ним. Дыхание сбилось, пот стекает по лицу, по шее. Он почти висит в воздухе, кончиками пальцев ног едва достает пола. Голова сильно кружится, руки обвиваются вокруг шеи выдавливая последние вздохи. Из порезов сильнее сочится кровь. Это не может продолжаться вечно, хотя ему очень бы хотелось. В паху все ноет, тяжелеет и болит. Наконец долгожданный вздох и новая рана на шее вызывает сладкую боль, он чувствует что ещё немножко и все закончится. Рука наконец добралась до заветной цели сжимая отвердевшую плоть почти до боли. Хаотично двигается набирая скорость, в висках стучит но облегчение не наступает. Он стискивает зубы играя желваками. Один за другим лезвие выводит на плечах странные завораживающие своей красотой узоры. Яркие капли падают вниз, тяжёлые, тягучие, и непонятное чувство чего-то скользкого и липкого вызывает отвращение граничащее с невероятным, абсурдным чувством возбуждения. Безумие торжествует. Демоны пляшут! Он уже почти не чувствует ног. Ладони вспотели, а он вжимает его в себя ещё сильнее, крепко удерживая уже полностью болтающееся в воздухе обессиленное тело. Кровь, пот и прочие телесные жидкости смешались в незабываемый коктейль ярких вкусов который нужно испить до дна. Но силы почти не осталось. Резкий удар ножа в бок, тело обмякло и он падает, содрогается, сжимает пульсирующую плоть а затем выкрикивает непонятные слова. Вязкая белая жидкость брызгает на стекло, на него самого, и смешивается с кровью – появился ещё один оттенок красного. Он громко смеётся, как истерик, который долго пытался и наконец добился своего. Задета только кожа и мышцы, он истекает кровью, но ничего страшного. Он упивается ею, но ему все мало. Никак не нажрется! Ненасытная тварь! Затуманенный взгляд не даёт четко увидеть, но чувство не подводит. Над ним повисло отражение. Ещё удар и стало заметно больнее, боль пронзает как раскалённый гвоздь. Руки измазанные кровью копошатся в кишках раздвигая их и продвигаясь вверх. Скрежет рвущихся связок звучит глухо, липко. Ещё надрез и он почти достает до бьющегося в агонии сердца.

«Вырви его!»

Он слышит. Он подчиняется. Ещё чуть-чуть и все закончится! Тело бьётся в предсмертных конвульсиях выбрасывая остатки живительной красной жидкости вместе с последними вздохами и всхлипами.

«Ну же, давай, ты близок к финалу!»

Он сжимает свое сердце и смотрит как оно сокращается, выбрасывая кровь прямо на лицо, а свет медленно меркнет в его обезумевших глазах. Улыбка запечатлена уродливой посмертной маской, синяя челка прилипла к щекам, как посмертная печать. Зеркальные осколки плавно оседают вокруг, укутывая тело мягким одеялом, хороня последние отблески жизни и обещая начало чего-большего.

Он любил себя как мог...