Пойдём купаться?

Ночной лес шумен. Шепчутся шелестом листья, потревоженные лёгкими тёплыми порывами ветра, уркает между веток ночная болтливая птица, трещит старое дерево, скрипом запевая свою унылую песню, а против неё раздаётся звенящий чистотой смех, совершенно лишний во всей этой местной идиллии, но привносящий новую, до того неслыханную мелодию в её неизменную партию. Он переливается плеском родника, виляет непослушным течением между крепких, могучих стволов, и несётся всё дальше, задевая струны густых теней. Огромный организм тайги дышит разросшимися лёгкими, работает, живёт, гудит свои нескончаемые молитвы. Он не принимает в свои недра чужаков, не переносит духа наглых вторженцев, но сегодня по собственной милости ведёт ровными тропами две добровольно ступившие в его владения души. Он раздвигает опасные острые ветви, позволяя огромной холодной луне пробить рассеянным светом плотные кроны, прячет заготовленные врагу ловушки — и всё ради несмолкающего веселья, прекрасного в своей простой искренности. Лес молчаливо наблюдает за проносящейся по нему суетой — такой глупой, молодой, взбалмошной — и склоняется перед бесстрашием, с которым она ступает по его земле. Лес чертит карту, красным штрихом помечая один-единственный безопасный путь, по которому суждено стало пройти двум полюбившемся ему путникам. Он провожает их внимательными глазами проснувшихся на охоту сов, подталкивает в спину ласковыми ветрами и беспрепятственно подпускает их к потерявшейся за переплётами крючковатых ломаных лап границе лесной полосы. Руслан первый выныривает из неуютной темноты. Тащит за собой Дугара — крепко схватив его за запястье, всё подгоняет сбивчивым "Идём, идём!", а тот вторит ему так же путано "Сейчас, сейчас." Они выходят к искрящейся в темноте реке, что тихо ворчит своими переливами, ступают на серебрящуюся поляну, поросшую мягкой густой травой, что щекочет голые щиколотки, и свободно вдыхают душистый запах зелени, сырой земли и ночной влаги. Сладкая пряность оседает на языке, кружит голову, пьянит без вина — и возбуждает внутри что-то невероятно заводящее, новое, что-то, что несдержимыми вплесками рвётся наружу, находя телесную оболочку чересчур крохотной для своего огромного горячего чувства. Они оба ощущают одно и то же: одновременно и томную слабость, и питающую силу, и понимают это из едва различимых взглядов, прикосновений, обрывков слов. Находят в друг друге подтвержения и плетут связывающие их невидимые нити. У Руслана кончики пальцев подрагивают, когда он хлопает Дугара по плечу и, прозвенев радостное — Ты водишь! срывается с места и несётся от него, куда глаза глядят. Промедлив всего мгновение, Дугар кидается за ним следом. Бежит, не сводя глаз с шустрой фигуры, передвигается почти бесшумно, как самый настоящий охотник. Широкими шагами Руслана легко нагнать, но дотронуться — не выходит. Дугар подбирается близко, вытягивает руку в попытке коснуться, но Руслан юркает вбок, легко отпрыгивает, как птичка-трясогузка, а Дугар пролетает ещё на пару метров вперёд, прежде чем ему удаётся развернуться обратно. Довольный своим маленьким манёвром, Руслан зыркает горящими глазками, молча зовёт продолжить их игру и, стоит только Дугару принять вызов, снова легко отталкивается от земли. Они носятся по поляне, не обращая внимания на усталость, на испарину, покрывшую лбы. Не чувствуют даже опоры под ногами, потому что всё вокруг — и ночь, и тайга, и бесконечно далёкое небо — всё перестаёт иметь значение, отходит на второй план. На первом остаётся лишь юношеская беззаботность, та, что ценой своей выше цены самых дорогих мехов и металлов, да короткое, но полное в своём блаженстве счастье. Дугара охватывает азарт: догнать, схватить и боле не дать вывернуться. Он уже даже не отвечает смехом на смех Руслана — напротив, сжимает зубы, сосредотачиваясь. В этот раз от него не получится увернуться, он не позволит! Кажущаяся в темноте бордовой макушка с извечно скачущей вверх-вниз прядкой занимает все мысли. Дугар снова делает несколько широких ускоренных прыжков, и, стоит Руслану только-только отклониться — цап! Дугар оказывается реще, когда делает выпад и хватает его за рубаху. Тянет на себя и с победным "Поймал!" понимает, что, не удержавшись, опасно шатается на мигом обрётших вес ногах. Руслан, размахивая руками, тоже оказывается не в силах устоять из-за повисшей на нём тушки, и они оба, ойкая, заваливаются на землю. — Вот ты... — шипит незаконченное ругательство Руслан и в знак недовольства не слабо шлёпает Дугара, даже не заботясь о том, куда прилетит удар. — Тц! — возникает тот, — Тебе вообще грех жаловаться, разлёгся тут... Вставай! И Дугар делает вид, будто хочет подпнуть растянувшегося поперёк себя и улёгшегося на животе Руслана, которому действительно жаловаться было не на что: грохнулся он везуче аккуратно, не повредив себе даже мизинца. Вот только наглый вздёрнутый нос, очевидно, так не считающий, презрительно сморщился, и Руслан, приподнявшись на локтях, протянул: — Грех, говоришь... Одним точным наскоком Руслан меняет своё положение — теперь он, сидя сверху, победно лыбится, смотря в глаза Дугару, и, не дав тому опомниться, запихивает незаметно сорванный пучок травы ему под ворот рубахи. — Это чтобы не рычал на меня! — заявляет Руслан, со смехом наблюдая, как неожидавший такой подлости Дугар дёргается в попытке вытряхнуть колющуюся траву и заодно скинуть с себя Руслана. И у Дугара получается, когда Крас грохается на бок. Парень глядит на него с вызовом, но Руслан, не желая проигрывать, загребает его и переворачивает через себя. Цепляет длинный хвост волос, вызывая возмущённый вскрик, но тут же получает тычок коленом в отместку. Перед глазами идёт круговерть: они борются, шипя что-то не обидное даже, ворочаются по земле, один то оказывается сверху, то тут же снизу. В волосах путаются какие-то веточки, листья, одежду покрывают разводы из грязи и росы. Руслан оставляет на шее Дугара отпечаток ладони, тот за это таскает его за ухо. Как щенки в одном гнезде, они шутливо грызутся, зная, что не выпустят зубки и не прихватят друг друга клычками. В последний раз Дугар получает локтем под рёбра, прежде чем опрокинуть под себя Руслана, захватив его запястья и прижав их к земле по обе стороны от головы. — Всё никак не успокоишься, — хрипит он, запыхавшись. А Руслан смотрит на него блеском снизу вверх, пытается пошевелить руками, но получает только хватку ещё крепче. Хочет подняться, но вес Дугара не позволяет: малейшее напряжение тела провоцирует встречный пресс, и Руслан остаётся окончательно обездвижен. Он, устав сопротивляться, обмякает, тяжело выдыхая. Хорошо, он согласен поддаться. Но это только из-за того, что горло горит от долгих пробежек и кувырканий. Или из-за того, что покинутое силами тело требует отдыха. Или из-за того, что смотреть на возвышающегося Дугара — радостного, распалённого, светящегося тысячами тысяч звёзд над головой — роскошь, поражающая своей редкостью. Руслан любуется покрытым испариной лицом, прорезающей его прядкой, спутанным хвостом и ходящим туда-сюда по-юношески острым кадыком. Хочет прикоснуться — и не может. Может только ловить такой же восхищённый ответный взгляд — на свой острый поцарапанный кончик носа, на рассыпавшиеся нимбом яркие волосы, на приоткрытые, коротко смоченные язычком губы — и глупо смущаться под внимательным янтарём, не смея, всё же, отвернуться. А Дугар, будто не замечая этого стеснения — или напротив, осознавая его слишком хорошо — медленно опускается, так низко, что затихшее дыхание Руслана мажет ему по коже, губами еле-еле касается ушка и шепчет, перебивая забившееся в горле сердце: — И всё-таки... я действительно не смогу увидеть никого прекраснее тебя. И Руслан проваливается. Падает куда-то, оставаясь замершим на месте, но всё равно чувствует, как земля под ним расходится, трещит, сыпется. Вот рту пересыхает, а в уголках глаз — наоборот. И как-то по-особенному хорошо становится, то ли потому что растекающаяся из живота щекотка веселит, то ли потому что обдаёт резким наплывом духоты — неясно, но так замечательно, сложно, непонятно. И Руслан хотел бы сказать о том, что происходит с ним, словами, хотел бы, захлёбываясь, заразить Дугара тем же мандражом, коим заболел сам, хотел бы объясниться. Хотел бы, и потому тянется к родному лицу, утыкается, как котёнок, и бормочет что-то, может быть, и нелепое, но тоже хорошее, тоже нежное. Их разговоры тихие, слова — только друг другу, только друг для друга. Чтобы сказать — и пропасть, пропасть без следа и не найтись. Потому что всё так близко жарко крепко Всё так сокровенно. Закономерная, но всё ещё непривычная близость отзывается неуклюжей скованностью, но взволнованным, искренним желанием. И это желание давит на грудь, путает сознание, которое пока не в состоянии выдержать такой размах чувств, а оттого заставляет на ходу учиться справляться с этой приятной тяжестью. Дугар переплетает их пальцы — Руслан даёт ему это сделать и уже не хочет вырываться, хочет только, чтобы держали его ближе к себе, чтобы не отпускали и не отталкивали. Самого его обдаёт ознобом, словно от холода. Временное чувство, смежное с волнением, заставляет тянуться к источнику огненных искр, искать успокоение в новых, не известных доселе касаниях — и нарываться на ещё большую пылкость. Они с Дугаром соприкасаются лбами, боятся посмотреть один другому в глаза, но не стараются даже скрыть зашумевшего дыхания — только оно и остаётся им вместо слов. Никто не решается продолжить — страшно, что выйдет "не так", страшно, что поломается в миг весь трепет момента. А от собственной неопытности ещё и стыдно. Но иногда риск стоит того, чтобы на него решиться. Опустить голову на какие-то пару сантиметров ниже не трудно, но для Дугара такое мелкое движение кажется настоящим испытанием. Пересохшими губами он невесомо, как на пробу, касается губ напротив — и голову застилает белый шум. Связные мысли растворяются, остаются только сложные, не поддающиеся описанию эмоции. Они гудят, роятся, и от них одновременно и страшно, и желанно, и — как шаг в пропасть — отчаянно. А когда его губы с такой же дрожью прихватывают в ответ — сердце, до того жгутами стянутое, заводится вновь, вновь гонит по телу молодую кипящую кровушку. Они оба без понятия, как это делается правильно, и каждый думает, что, может быть, никакого правильно-то и нет, и поэтому они учатся, пробуют, пытаются вот так вот, вслепую. Руслан прикрывает глаза и чувствует, как дрожат пушистые ресницы — открываться боязно, но зато как сладко сминать губы Дугара своими, слабеть от лёгкого покалывания на коже и становиться ещё ближе. Он обнимает Дугара за шею, невесомо гладит его по затылку и без слов просит не отдаляться, не уходить, не забирать с собой ласковое тепло. А Дугар и не собирается. Он и сам, упав в этот кипящий котёл, ни за какие уговоры не согласился бы всплыть на поверхность. Он только думает, что дышать во время поцелуев — боже, даже мысленно произносить это слово всё ещё смущает! — неудобно. Приходится на секунды прерываться, чтобы успеть сделать несколько коротких вдохов и шепнуть слова нужные, хорошие, слова, какие сказать до этого было нельзя. А сейчас можно. Сейчас можно и говорить, и целовать, и самому умирать и воскрешаться. Сейчас можно тяжёлой ладонью прощупывать чужие плечи и ощущать каменное напряжение, можно, как кот, ластиться к наглаживающим рукам и тихо-тихо урчать. Можно улыбаться тому, что всё взаимно: и тихие признания, и разгорающееся бесстыдство — и только больше заводиться с этого. Руслан чувствует то же самое. Чувствует, и от того ему становится ещё интереснее зайти дальше на полшажочка, совсем на чуть-чуть. Он не долго колеблется с вопросом "а стоит ли?" и всё же решается — язычком юрко и скованно лижет губы Дугара и замирает, ждёт, как же тот отреагирует. Дугар сначала подозрительно отшатывается, непонимающе глядит на схмурившегося Руслана, но, задумчиво прикусив изнутри щёку, тихо просит: — Сделай так ещё раз. И у Руслана от этих слов глаза загораются. Он берёт Дугара за щёки, приглаживает ему взмокшие волосы и наклоняет к себе. Выбросив из головы всё лишнее, тягуче целует, специально немного медлит, но всё равно пробует провести языком ещё раз. Это уже совсем что-то новое, что-то, до чего, наверное, додумались только они, но это будоражит даже сильнее всех прошедших минут. Дугар запускает ладони Руслану под спину, обнимает его и приоткрывает рот, из любопытства желая поймать язык и почувствовать его чуть дальше, чем у кончиков зубов. Но Руслан в последний момент отдёргивается, пряча красные щёки, жмурится. Что-то внутри сопротивляется такому контакту, корит за излишнюю, как кажется, похоть. Руслан думает, что это уже чересчур, что надо повременить и остановиться. Он, стараясь протрезветь от накатившего возбуждения, хочет быстрее сбежать, разорвать раскалённную атмосферу, а потому, молясь всем святым за то, чтобы не выглядеть непростительно глупым, выпаливает первое, что приходит на ум в ответ на Дугарово "Что случилось?": — Пойдём купаться?