Абрикос расцветает

Чонин красит волосы в розовый. Снова. Потому что может. «Тварь ли я дрожащая или право имею?». Хёнджин этот аргумент наизусть выучил: после восклицания обычно случалось что-то эдакое. Впервые на его памяти, через пару месяцев после знакомства, произошла покупка гитары на скопленные карманные. Мама давала на еду в школе, а Чонин на импровизированной диете накопил на подержанную шестиструнную. Потому что уж в шестнадцать-то он право имеет. Не тварь дрожащая — это потому что вариантов для разгадки происхождения богатств у матушки было два: либо сынуля в школе не кушает, либо веществами барыжит, и неизвестно ещё, за что больше влетит. Но Чонин — птица гордая. Наслушался баллад, гитару купил. Может! Месяц потом шёлковый ходил, после школы не задерживался, гулял до восьми и на уроки не опаздывал. Обеды замаливал. С теми же словами — про тварь и всё такое — он в семнадцать лет гитару продал почти нетронутой, добавил из копилки, попросил немного на день рождения и купил синтезатор с рук — малыша на пять октав с дай бог сотней тембров и дышащим на ладан блоком питания. Хёнджин тогда выпускные сдавал, в подробности как-то не вдавался. Родители же глазами поморгали да рукой махнули, мол, всё то же самое будет. Денёк понажимает кнопочки и бросит. А он взял и не бросил. На уши присел, гаммы фальшиво понаиграл, понатыкал так, что кровь из ушей — записали к репетитору. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не курило за школой и к стоматологу не сопротивлялось. Ближе к восемнадцати громкий лозунг знаменовал прокол ушей. Тогда, залив спиртом стол, руки и Хёнджина, Чонин встал перед зеркалом, приставил к уху одноразовую шайтан-машину и под гордое «Тварь ли я…» осел на пол, побледневший. Вдвоём его откачивали, искали нашатырь — справились. Тварь, конечно, дрожащая была, но право имеет. Прокололи тем же способом потом ещё четыре дырки. Приходил в гости в шарагу, звеня на металлодетекторе всем металлом с ушей и пальцев. Говорил, что это всё брекеты. В девятнадцать, когда Чонин уже учиться ходил в ту же шарагу наравне со старшим товарищем, вспомнил кредо — и утопил волосы в розовом. Целый день они вместе угробили. Обесцвечивали два раза (Хёнджин поддерживал морально), проветривали, красили и, наконец, покрасили. А потом ещё десять месяцев скакали по всей цветовой палитре вместе с «нутыжхудожник, скажи, в какой цвет мне перекраситься». Аргумент «мы оба будущие дизайнеры» никого не интересовал. В какой-то момент всё ушло. Забылись эксперименты, а с ними и безбашенная уверенность, смелые мечты и психоватый гогот. Чонин стал хорошеть не по дням, а по часам, но, словно вода в пруду, затихал и успокаивался. Отчислился со словами «всё же дизайн — это не моё» и оставил Хёнджина одного с курсовыми, стал часто смотреть в окно и загадочно улыбаться вместо старого доброго крика чайки, ушёл в работу и в книжки. Было грустно смотреть, но не смотреть было невозможно. Хёнджин завязывал волосы и брался за новый блокнот, строгал карандаш и благословлял то быстрыми зарисовками, то детальными портретами несколько страниц. Говорил, что тренируется на пары по рисунку, хотя никакого рисунка уже сто лет и в помине не было. Были музыкальные пальцы, на которых покоились проступившие скулы, были острые глаза, заволакивающиеся сонной дымкой, и сдержанно сомкнутые губы, почему-то прорисованные с большим усердием, чем всё остальное. Хёнджин попал — и пропал. Упал, выпал, запал, всё сразу. Чонин стал плавнее, грациознее, фактурнее. Привлекательнее. Вытянулся рост ещё немного, раздались плечи, наросло что-то на костях, кроме кожи. Мало что осталось от школьников, доживавших последние школьные годы. Хёнджин и сам изменился. Отрастил волосы, собрал стиль одёжный по кусочкам, купил «тот самый» тренч всей своей жизни и начал щеголять, как мог. И рядом был тоже, как мог. Звал, приглашал, рассказывал, спрашивал и шутил. Так и влились в их повседневную жизнь шутки про всё, что только можно. Как курсовая — шутки про окно, пары — про гроб, Чонин — про замужество и «давай продалбывать жизнь вместе, пока смерть не разлучит нас». Случайные гейские приколы, если честно, понравились Хвану больше всего, да и Чонин улыбался. Можно было спокойно разрешать напряжение, поднимавшееся от груди по позвоночнику к самым мозгам, говорить комплименты и обещать любить, как деньги — и даже больше. Минует третий новый год с тех пор, как Чонин впервые покрасил волосы. Сходит снег, и солнце отогревает не только землю, но и замёрзшие души. Всё начинает дышать, а вместе со всем начинает шевелиться и Чонин. У него появляются планы и энтузиазм, он пишет какую-то лиричную штуку на пианино в ля-бемоль мажоре, смеётся всё громче и бегает всё быстрее. Им не двадцать пять и не двадцать один, а двадцать два и двадцать три, но это не менее захватывающе. Год, когда Чонин выбирается из пруда. Когда расцветает абрикос, он пишет, что тварь ли дрожащая право имеет, и ностальгия бьёт прямо по голове. Чонин красит волосы в нежнейший розовый, покупает новые кроссовки и затягивает в них радужные шнурки. На рюкзаке селятся цветные значки, а на лице прорезается широкая улыбка. Хёнджину чуть-чуть сносит голову, потому что слишком хорошо, слишком красиво, слишком к месту. Ярче, живее, увереннее. По-новому. Возвращение к истокам, но не тем же путём, как раньше. Чонин улыбается. Хёнджин заявляет «ещё раз так улыбнёшься — выйду за тебя замуж», а тот лишь смеётся громче и зубы показывает до самых мудрых. Солнце пригревает пальто, и становится жарко. Под кедами просыпается песчаная пыль, из-под земли выползают зелёные ростки всего живого, ветер свежий раздувает уголёк чониновых розовых щёк, сложенных в болезненный от длительности хохот. — Хочу кольцо с бриллиантом. Иначе никакого замужа. — Есть кольцо от банки колы. — Ну хоть розочку подари тогда. Хёнджин покупает в супермаркете последний горшок с уставшими розами — по акции — и тут же вручает. Чонин смеётся ещё громче, складывается пополам, вытирает слёзы. Это ли не счастье? Какая разница, шуткой ли ему всё кажется или нет — если розу забирает и обещает заботиться, как о собственной печени. А печени Чонина можно доверять. — А за розочку замуж выйдешь? — Она не спрашивала. — Динамщик. Я к тебе со всей душой, розочку нашёл в апреле. А ты! — Не нравлюсь — не женись. — Ну чего такие страшные вещи говоришь-то? Со дня на день зацветут вишни и яблони — а Чонин цветёт уже сейчас. Спрятавшийся давно, присевший пониже для прыжка, наконец, взлетает высоко; сложно не заметить его и первые цветы абрикоса. Розовые, сладкие, терпкие и насыщенно-тяжёлые. Розовые щёки, сладкий смех, насыщенно-тяжёлый черный взгляд и терпкие от кофе губы. Сам делает, сам пугается, бормочет что-то извиняющееся. Хёнджин извинение ловит, пока не вылетело — иначе поздно будет всё возвращать. Ловит сразу на губах. Впереди появляется будущее.