Одна великолепная ночь

Мачи любит выпить. Алкоголь, при всём вреде для организма, помогает ей, как сама она думает. Стоит только крепкому напитку обжечь горло, как все проблемы улетучиваются, Комачин начинает говорить лишь то, о чём постоянно размышляет, — единственный минус. И к тому же приятна атмосфера клуба: она же не алкоголичка, чтобы бухать дома одной? Всегда приличное заведение и рядом кто-то из «Пауков», только так. Но нет. Сегодня не так. Рядом с ним всё не так. Он будто чёртов магнит неприятностей. Почему всегда рядом с ним она вынуждена скрывать свои чувства? Потому что Хисока только играет, он не готов обременять себя отношениями, она ему не нужна, а нужна реакция на провокации. Он что, питается ненавистью и раздражением других? Энергетический вампир. Но она-то его не ненавидит. Чувства намного глубже, это уж точно не ненависть... Данчо словно специально отправляет их на миссии вдвоём. В глубине души она очень этому рада, но Хисока услышит это... Пожалуй, никогда, только в следующей жизни. Если говорить правду, то её завораживает, как Моро ведёт себя во время боя. Он так обворожителен: до противников дела нет никакого, театральная утончённость и взгляд только на неё — вся драка представление. Что говорить, если он может убить даже своими дурацкими картами, вовсе не используя нэн. В очередной раз, заметив его ухмылку и взгляд с вызовом, она закатит глаза, выругавшись от усталости, пошлёт его, а внутри торжествует. Странно, но она уверена, что Хисока также с восхищением смотрит, хотя... Может, и не смотрит. И вот они сидят в элитном баре у стойки — благо средства располагают, задание было особенно сложным. Мачи и сама не понимает, как согласилась на его предложение отдохнуть. В прошлый раз он предлагал очень давно, после боя на Небесной арене. Тогда прямо сказал, что хотел бы с ней уединиться. Из какой только пакости он сделан? Комачин замирает от восторга, увидев его образ: Хисока в официальном костюме, идеально выглаженном и идеально выглядящем. Единственное, что он себе позволяет, — незастёгнутая верхняя пуговица. На бледном лице отсутствует привычный шутовской грим, только губы блестят — видимо, нанёс масло. Надо же... Даже волосы нормально уложены, точнее, не уложены, просто разделены пробором, а не эта его причёска тролля: зализанные вверх. Так Мачи нравится больше, определённо. Сама же она в шикарном пудрового цвета платье в пол. Рукава-епископ скрывают её чудесные тонкие запястья, неглубокое декольте оголяет выступающие ключицы. Мачи специально нанесла на кожу блестки: на свету они ярко переливаются, как ночные звёзды, привлекая к шее внимание. Макияж вечерний, но не кричащий: персиковые тени и небольшая стрелка, которая визуально увеличивает глаза. Нежные, лоснящиеся, пухлые губы, окрашенные помадой в светло-розовый, слегка приоткрыты — признак нерешительности. Сейчас же он странно молчалив, только и делает, что предлагает ей выпить. И Мачи пьёт, пьёт наравне, но, чёрт, как он это делает? Он выбрал виски, она — игристое вино. И у него, и у неё бутылка практически опустошилась, но Мачи чувствовала себя заметно веселее. Лёгкое игристое ударило в голову, и язык стал постепенно развязываться, вместе с руками... Она то случайно коснётся его ноги, то невесомо проведёт по ладони, то открыто начинает мять его плечо, параллельно щебеча что-то неразборчивое. — Дорогая, может, продолжим в следующий раз? Поехали в отель? — Он серьёзно способен на заботу? — Нет, я ещё не всё сказала! — она тянется к своему бокалу и залпом осушает его. Мачи заметно ниже Хисоки, начинает буравить его взглядом снизу вверх. Глаза напротив, всегда горящие озорным, хитрым и непроницательным огоньком, непривычно потухают. На лице виднеется искренняя обеспокоенность, а образовавшаяся ложбинка между бровей свидетельствует о размышлении. — Душа моя, нам действительно пора, — он быстро передаёт бармену деньги и достаточно большие чаевые и шепчет что-то вроде: «Не беспокойтесь, просто у нас с супругой первая годовщина и она немного перебрала». С людьми он всегда бывает таким обходительным, конечно, если они не стоят на его пути. Хисока нежно берёт её под руку и начинает уводить. От его прикосновения внутри разливается тепло. Мачи сопротивляется, но через силу он её не тянет. — Мы будем спать вместе? — слишком громко спрашивает она, обращая внимание окружающих. — Конечно, милая моя, конечно, будем, — понижая голос, отвечает он, потакая ей. — Ах ты развратник! В постель меня решил затащить?! — раздаётся громкий шлепок маленькой женской ладони о его щёку. — Ну всё, нам точно надо уходить, пока охрана не заметила, — Хисока бархатно, но торопливо шепчет на ухо. Ощущать его горячее дыхание на себе Мачи так приятно: оно отдаётся мурашками по коже. Она цепляется за него и бежит в сторону выхода. Делать это на каблуках и в платье такой длины получается плохо. Хисока закатывает глаза и подхватывает девушку на руки: — Так лучше, согласись? — сказано так буднично. Она неуверенно кивает и сглатывает. Они молниеносно покидают помещение, и только через несколько поворотов, которых Мачи не знала, он останавливается отдышаться — девушка всё ещё на руках. — Ха, ты что, устал? — она пытается его провоцировать, не всё же ему так себя вести. — Вовсе нет, просто я никогда не бегал с такой обворожительной девушкой, которая буквально в моих руках. — Аргумент засчитан. — Вот и славно, — Моро ставит Комачин на землю. Ноги Мачи подкашиваются, и она разочарованно выдыхает: — Что, любовь моя, уже ноги не держат? — его лицо принимает привычное насмешливое выражение. — Держат, ещё как держат! — Мачи за секунду вспыхивает. — Кстати... — Кстати, я уже такси поймал. — Что? Эта машина появилась буквально из ниоткуда. Хисока, приветливо улыбаясь, приглашает девушку занять место. Он сообщает водителю адрес и садится рядом с ней. Чёрный «Нисан» плавно трогается с места. Моро всматривается куда-то вперёд. «Какой же у него идеальный профиль», — думает Мачи, щёки начинают розоветь. — Сука, какой же ты красивый, — протягивая гласные, произносит она. — Тц. — Ох, дорогая, — он кладёт свой указательный палец ей на кончик носа. — Ты такая милая игрушечка, да... Истина в вине. — Вино во мне, — перебивает Мачи Моро, резко хватает его руку и притягивает её к своей щеке, вжимается в ладонь. Он смущён? Комачин впервые вывела его на эмоции? — Дорогая, перестань пялиться. — Нет, не перестану. Зачем всё это? Что тобой движет? Зачем ты постоянно называешь меня так? — голос почти срывается на крик, и она, вымещая злость, бьёт по сиденью. — Почему таскаешься за данчо и тем мальчишкой? Постоянно смотришь с вызовом, вот эта вся твоя шутовская дичь — принципиально это всё таскать? Ты что, совсем не боишься умереть? И... и ничего ко мне не чувствуешь? — лишь перед последним вопросом Мачи недолго молчит, отводит глаза и отворачивается, лицо заливается краской.

Ммм, почему так сложно признаться...

— Про Куроро и Гона не могу сказать. Зато про тебя... — его слова льются мягкой песней, на контрасте с её возмущениями. — Ты слишком хороша для меня! — он льстит, и этого скрыть не пытается, Комачин это сразу понимает. — Да-да, — Моро разворачивает её личико на себя, держа за подбородок. — Хорошо, постараюсь быть честным, — Хисоке определённо нравится слышать свой голос. — Ты? Честным? — Мачи вскидывает брови. — Мачи, послушай... — он назвал её по имени. — Я влюблён в тебя, дура. Не представляешь — в любви первый раз признаюсь, можешь Пакуноде похвастаться, — Моро роняет лицо на спинку переднего сиденья, пытаясь так спрятать его от девушки. Хотя слова его, вероятно, пронизаны ложью. — За дуру сейчас ответишь, мудак. Стой. Паку знала? — Ну тебе же не нравится, как я тебя называю. А кто, если не она? — сдавленно произносит Хисока, всё ещё находясь в таком положении. — Вот же сучка! — до Комачин явно ещё не доходит, что он сказал. — Сучка, — весело вторит ей Хисока и поворачивается. — Влюб... влюблён... — неуверенно мямлит Мачи. — Неужели дошло? — Нет, ты издеваешься. Твой очередной фокус. Не-е-ет, правдой это быть не может! — Он лишь самодовольно улыбается, поглядывая на неё. — Думаешь, я только услышала — сразу тебе на шею бросилась? А я же брошусь. — Ах, давай, иначе я умру от печали, — он сводит брови к переносице, изображая грусть, прикладывает ладонь тыльной стороной ко лбу. Опять играет, будто вовсе не он только что прятал от Мачи смущение, признаваясь. Они долго переглядываются. Комачин смотрит прямо, бесхитростно и проницательно, а Моро — насмешливо, беспринципно, его взгляд то и дело обводит изгибы её фигуры. Наконец Мачи решается на поцелуй: она несмело пытается сократить расстояние между ними. Хисока, заметив, хмыкает и берёт инициативу. Он обвивает тонкую талию девушки и притягивает ближе к себе. Вот мужское дыхание уже опаляет её лицо, Комачин смотрит на него из-под полуопущенных, подрагивающих ресниц. — Хисока, поцелуй меня, — она практически умоляет. Моро щурит глаза и тихо посмеивается. В отличие от Мачи он помимо разговоров следил за дорогой и знает, что они вот-вот подъедут к отелю. Ну как он мог упустить шанс подразнить Комачин? Тем более он ей не безразличен. Моро делает вид, что тянется к персиковым губам, машина плавно тормозит, и он отстраняется. — Прости, милая моя, не сегодня. — Хисока хохочет уже громче и расплачивается с водителем, который во время поездки то и дело поглядывал на пассажиров с нескрываемой неприязнью. Он выходит из автомобиля и открывает дверь для Мачи. Она дёргается, гордо запрокинув голову, проходит мимо руки, поданной для неё, и первая входит в здание. Хисока не пытается догнать или остановить, наоборот — ему интересно, что сейчас произойдёт. У стойки регистрации стоит юноша чуть моложе Мачи. Его кудрявые русые волосы лежат на плечах, а светло-голубые глаза поблёскивают при взгляде на девушку. «Он что, поплыл от одного взгляда Мачи? Хотя я бы тоже равнодушен к ней не остался. Я же и не остался», — хмыкает своему умозаключению Моро и медленно подходит к ней. Комачин, заметив его приближение, начинает демонстративно флиртовать с менеджером. Парень вовсе не в её вкусе — она предпочитает отбитых на голову, с розовыми волосами, высоких и крайне странных, желательно, чтобы звали Хисока. Но так хочется подстрекать его в ответ, что даже такой юноша сгодится. Она мило хихикает на какие-то слова парня. Моро тем временем встаёт рядом, по-хозяйски кладёт руку на женское бедро и обращается к менеджеру: — Здравствуйте. Не могли бы Вы найти нам простой двухместный номер на одну ночь? — Комачи жёстко бьёт его по ладони, но он её не отнимает. — Понимаете, моя супруга — горячная девушка, мы слегка повздорили, поэтому номер с двумя раздельными спальными местами. — Ему дико нравится наблюдать за их реакцией. Юноша, разочарованный таким исходом, принимается смотреть нужный вариант для гостей. Комачин показывает своё недовольство, а внутри ликует его поведению: ей льстит, что уже в который раз он называет её супругой. — Вот, прошу Ваш ключ, номер 44, — менеджер сильно робеет, подвигая ключ-карту по стойке. — Спасибочки, — сияет Моро и уводит Мачи к лифту. — Прости, что это было? — злобно шепчет Комачин. — Прощаю, милая. Разве тебе не понравилось? Можешь не отвечать, я и так знаю. Ты так неумело скрываешь свои эмоции, тебе стоит поучиться этому, — он жмёт на кнопку лифта и смотрит своими янтарными глазами в её. — Пошёл ты! — Не поверишь, пойду. И пойду вместе с тобой, — язвит ей Хисока. Двери лифта перед ними распахиваются, и они входят внутрь. — Могла бы и поблагодарить. Парнишка этот явно остро воспринял твоё приветливое поведение, как бы потом не пришлось идти с ним в пыльную подсобку, — он щурится и расплывается в улыбке, как Чеширский кот. — Фу, ты ужасен. Даже приревновать нормально не смог! — она опять выпалила то, что думает. Пора бросать пить вообще. Чем обернётся этот вечер? — Душа моя, я так приревновал, как не ревновал сам Отелло свою Дездемону. Мальчонка практически был при смерти, но я сдержался, поставив его на место, — Хисока произносил это мягко и мелодично, параллельно нежно обрисовывая образы руками. — К тому же я приклеил его бельё к телу «банджи-жвачкой». Ха, даже при желании не снял бы его. — Ты... что ты сделал? — Комачин заливается звонким смехом, не замечая объятий Моро, её воображение рисует красочные образы: юноша, что не может справиться с таким делом... — Вдобавок ко всему, он тебя не зацепил, как я, — Хисока самовлюблённо кивает. — Пф, зацепил, не зацепил. Я не рыба на крючке, — Мачи хочется его осадить. — Хм... Нет, вовсе не рыба, — он, приставив палец к подбородку, переводит взгляд то влево, то вправо, чтобы показать ей свои раздумья. — А кто же? — Комачин, кажется, готова к любому ответу. — Шикарная девушка, чью любовь я жадно и ревностно уже давно пытаюсь завоевать. — Моро надавливает на острый кончик носа девушки, как это было в машине, и хрипло выдыхает. Дыхание вновь обжигает кожу, он чувствует её едва уловимый запах малины и мяты. Двери лифта бесшумно открываются, Хисока быстро отстраняется и выходит в коридор. Он кинул девушку уже два раза. Засранец. Мачи уязвлённо плетётся за ним, настигает, и они вдвоём входят в комнату. — Ничего не хочешь обсудить? — Комачин окидывает взглядом их апартаменты. — Что именно, любовь моя? — Моро хлопает дверью и непонимающе моргает. — Как раз про «любовь». — Ой, просто к слову пришлось. Расслабься. Не бери в голову. — А ты в рот не бери. — Едва слышно произносит Мачи. Как ей показалось, это прозвучит очень смешно, на деле оказалось стыдно. Хисока начинает хохотать. — С чего такие выводы? Дорогуша, я с мужчинами никогда не был близок. — Ты врёшь. Как же этот... как его, Иллуми? — Вот это ты собственница. Ещё прав на меня не имеешь, а уже в неверности подозреваешь. Милая, выдыхай, Иллуми — мой друг, — Хисока заставляет девушку прижаться к стене, покрытой блеклыми серыми обоями, нависая над ней. — И много у тебя таких «друзей»? — Комачин уже начинает чувствовать его зловещую ауру, разливающуюся по помещению. — Только он. Знаешь ли, я застенчив, — он ставит руки по обе стороны от неё. — Не смеши меня, — скрывая внутреннее волнение, Комачин держится ровно. — Я и не пытаюсь. А вот ты меня действительно смешишь. Был бы я с тобой, если бы имел с ним что-то? — он говорит спокойно, не требует ответа, присутствие тёмной ауры чувствуется куда слабее, чем ранее. — Справедливо. Ты так быстро заводишься, воспользуйся своим же советом — расслабься, — Мачи ловко юркает из его «плена», проходит к кроватям и с облегчённым стоном падает на одну из них. Первым делом сбрасывает каблуки. Комната хоть и скромная, но уютная, с белым освещением и тёмными занавесками на большом окне, пускавшем в неё свет одинокой полной луны. Девушка сладко потягивается и принимает удобное положение, веки сами начинают закрываться. Хисока хватает её за запястье: — Милая, не говори, что ты собралась заснуть в таком виде, — Моро, как это уже было ранее, берёт девушку на руки и несёт в ванную. — Эй! — Назови две причины, почему я должен вернуть тебя на место.

Многозначительное молчание.

— Вот видишь. — Мачи сожалеет лишь об одном: номер маленький, и пронёс он её совсем недолго. — Та-ак, бери вот эти средства и смывай макияж. Ты же не хочешь испортить кожу? Комачин молчит. Как бы мягче выразиться... Определённо не тот человек, который мог бы давать ей бьюти-советы. — Подожди. А откуда ты всё это взял? — Действительно, он всё это время был с ней, и никаких сумок с ним не было. — Ну я же фокусник. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Ты начинай-начинай! — Хисока берёт гидрофильное масло и наносит на лицо. Что? Это тоже косметика? Тональный крем буквально тает, и он умывается специальным средством. — Ты ещё более красивый... — одними губами проговаривает Комачин. Лицо с идеальными чертами, кожа бледноватая, но на ней виднеются яркие веснушки, что он прячет за слоями пудры. Брови пусть и короткие, но чётко вписывающиеся, а ресницы светло-кофейного оттенка, уходящего будто даже... в рыжий.

Как же хочется прикоснуться.

— Знаю-знаю, Мачи. Ты ещё долго будешь возиться? — комплимент, безусловно, приятен Хисоке, но как он, такой загадочный, покажет это? Моро, замявшись на долю секунды, берёт ватный диск и помогает девушке. — Ц, я и сама в состоянии справиться. Что ещё мне сделаешь? — Понемногу трезвость побеждает, Мачи начинает лукавить. Странно, очень странно. Его близость и отрезвляет, и дурманит. От него ярко пахнет клубничной жвачкой, запах сладкий, но не приторный. «Интересно, какие на вкус его губы... такие же сладкие?» — Могу спинку потереть, когда в душ пойдёшь, — щебечет Моро, а затем словно читает мысли девушки. — Обязательно попробуешь. — Ты о чём? — Комачин неумело играет роль непонимающей. — Что попробую? Вместо ответа Моро проводит большим пальцем по её нижней губе. Могло показаться — только затем, чтобы стереть помаду, но это не так. Когда со снятием макияжа было покончено, Хисока начинает лепетать: — Ой, душа моя, тебе и без косметики очень хорошо. Вот, держи, здесь одежда и полотенце. Не буду смущать. — С последними словами он буквально пихает ей в руки вещи и растворяется в воздухе. Девушка не успевает даже ахнуть. Мачи первым делом подходит к двери и проворачивает замок. — Такого ты обо мне мнения? — слышится из комнаты. Такого или нет — она ещё не решила, а посему закрыла дверь. Хотя по правде говоря, Мачи была бы и не против, если бы Моро присоединился к ней. Комачин быстро стягивает одежду и заходит в душ. Температуру долго она не настраивает, хочется просто постоять пару минут под холодной водой, ведь выпитое шампанское заставляет чувствовать боль в висках. Мачи жмурит глаза, она всё никак не может осознать реальность происходящего. Проходит около получаса, и она выходит из ванной. Оказывается, в той одежде, что он принёс, было кружевное бельё и простая майка с шортами. Вот же бестолочь — надо было именно такое ей дать. Что делал Хисока всё это время? Места найти себе не мог. Впервые чувства сильнее самой адской жажды крови... Эта жажда – заполучить её. Комачин в его глазах — эталон сексуальности и... комфорта. Ему нравится в шутливой манере с ней общаться, она никогда не обижается по-настоящему, он ей точно нравится. Но одновременно с этим она чертовски горяча и способна пробудить желание только взглядом. Моро имеет достаточный опыт в интимном плане, но с ней точно что-то другое. С Мачи хочется просто быть рядом, с ней всё внутреннее напряжение, которое всегда скрывает Хисока, исчезает. Что необычно, ведь ему никогда не хотелось обременять себя отношениями, с другими девушками он только проводил ночи. При этом его очень радует её поведение: она хоть и оскорбляет его, но уж точно не со зла, а из-за непринятия того, что её тянет к нему, даже себе не признаётся. Пусть так, но терпеть больше Моро не сможет. Раздаётся скрип двери, девушка проходит к кровати. — Спасибо за вещи. — Это такой явный сарказм. — Обращайся, я знал, что тебе будет удобно, — звучит также неискренне, как и её слова. — Да, у тебя очень своеобразный взгляд на комфорт. — Он закатывает глаза на фразу девушки. — Между прочим, мои костюмы самые удобные для боя! — бросает Хисока и удаляется. — Особенно каблуки! — восклицает Мачи и начинает своё дело. В голову опять пришло нечто невероятное — сшить своими нэн-нитями матрасы постелей, чтобы Моро, хочет того или нет, спал с ней. На удивление, справляется она крайне быстро и ложится практически в центре. Хисока возвращается скоро. Он ничуть не удивлён матрасу, лежащему на полу, и Мачи, посапывающей на нём. Она так быстро уснула? Нет, она притворяется, хотя сон вот-вот победит её. Моро идёт на цыпочках, капли с влажных волос стекают по торсу с выраженными мышцами. Хоть бы додумался надеть бельё. Мачи не смотрит. Матрас прогибается под тяжестью чужого тела: — Хех, ты так старательно притворяешься, даже хочется подыграть. — Так подыграй. Что ты выделываешься? — Нет, дорогая, это скучно, — Хисока придвигается ближе к Комачин, всё ещё лежащей к нему спиной, укутывает её в объятьях. Чужой нос утыкается в затылок, он нервно вдыхает и низко мурлычет, обдавая кожу горячим дыханием: — Пахнешь сладко, милая. Интересно, на вкус такая же? — Он хочет её подразнить, увидеть на щеках румянец, как она стыдливо отводит глаза. Но нет, не увидит. — Так попробуй, — бубнит Мачи, не пряча лицо, наоборот, поворачиваясь к нему навстречу. Лазурные глаза сверлят Хисоку. Комачин разглядывает его — кажется, его настоящего, без грима, с огромным количеством шрамов больших и маленьких, практически выцветших и ещё красных. Но может ли он быть настоящим? — Мачи, перестань! — в голосе слышатся родительские нотки, будто он собирается её отчитывать. Моро разворачивает её лицо от себя и сильнее обвивает талию руками. Залезть под майку себе ещё не позволяет. — Что я такого сделала? — возмущённая его действиями, произносит Комачин. — Хочешь, расскажу сказку на сон грядущий? — возвращается привычная интонация, новое в ней — только мягкое протягивание гласных. — Если ничего интереснее предложить не можешь, то давай. — Слушай очень внимательно. Может, рассказ приоткроет тебе завесу тайны. — Мачи на это лишь звонко цокает. — Около тринадцати лет назад артисты странствующего цирка нашли на обочине мальчишку при смерти: неизвестно, кто и за что так сильно его избил, он чудом дышал. Решение насчёт него было принято мгновенно, даже не обсуждалось. Артисты выделили ему комнату и выходили. Директор труппы через пару недель позвал его к себе и предложил поучаствовать в выступлении. Оказывается, мальчонка всё это время наблюдал за репетициями и научился жонглированию, карточным фокусам и многому ещё... Дружелюбие коллектива сменилось пренебрежением и ненавистью за то, что он мог бы занять место любого из них. Все артисты готовились не один год, а он всего за пару дней разбирал их сложнейшие элементы. В это время в городе орудовал страшный серийный маньяк, его почерк прослеживался в каждом преступлении. Директор видел будущее в мальчике, но в тайне его опасался. Он учил приёмную дочь постигать нэн, а мальчонка подглядел и за этим. Вечером в ванной он попытался повторить за ней, действия оказались не такими уж сложными — вода превратилась в вязкую розовую субстанцию. Он назвал свою способность в честь любимой сладости. Мальчик был очень наблюдателен, как ты могла понять. В один из дней он спас эту девочку от маньяка и понял, кто им являлся. Он искренне хотел с ней дружить, она же его отвергала. Тогда мальчонка убил впервые и без сожаления. Убил человека, ставшего для него опекуном и учителем. Он убил директора цирка, бывшего тем самым серийником. Девочка отказалась от жвачки, она ещё не знала, что отец мёртв. И мальчонка бежал оттуда. Почувствовав сладкий вкус победы над более сильным соперником, он начал сходить по этому с ума. Каждый бой — только с сильными, и чем сильнее, тем слаще, приторнее, опьеняюще. Прошло десять лет, и он вступил в новую труппу. Призрачную. Зачем? Только ради своих целей. На пути опять появилась девушка, которая не хочет с ним дружить, более того, заставляет его открываться по-настоящему, вспоминать прошлое, от коего он всю жизнь бежит. Он и не хочет дружить с ней. Он хочет её. Не просто заняться сексом — хочет, чтобы она следовала за ним, была рядом. Однако это невозможно: тяга к ней сродни жажде крови и убийству противников. Слишком сложно принадлежать кому-то, когда едва принадлежишь себе. Мачи в шоке: он рассказал ей свою историю. Человек без прошлого, как она его называла, поведал ей всё. Голос его обволакивает. Что она может на это ответить? — Но ты никогда не пробовал довериться кому-то, чтобы принадлежать? — она поднимает свою майку, ведёт его руки вниз — к бёдрам — и возвращает на обнажённый живот. Моро напрягается. — Нет, цена доверия слишком высока, — он начинает покрывать шею девушки невесомыми поцелуями. — Так же сладко? — Мачи не сдерживается и переворачивается на левый бок. — Слаще. Слаще любой победы! За такую похвалу я достоин поцелуя в губы? — зрачки его янтарных глаз расширяются, как это обыкновенно бывает при эмоциональном возбуждении. Комачин сбрасывает одеяло на пол, за ним летит и майка. Хисока приподнимается на локтях, а Мачи садится на него сверху. — Раздавишь! — Ага, кричать на тебя за это не буду, потому что предпочту кричать на тебе, — она запускает свои проворные пальчики ему во влажные волосы, оттягивая пряди на затылке, наконец впивается в его губы. Наконец. Губы Моро горячие, пылкие. Он целует жадно, эгоистично, нетерпеливо и глубоко. Чувства обостряются, а внизу живота начинает противно ныть. Мачи хочется обвести каждую мышцу, выступающую на его теле, она крепче сводит бедра. Чужие руки проходятся по спине, ловко справляясь с застёжкой бюстгальтера. Комачин остаётся практически обнажённой. Луна, выпускающая свои лучи в комнату, позволяет наслаждаться видом тел пусть не идеально, как было бы при свете, но всё же отчётливо. Мачи резко отстраняется и припадает к чужим ключицам. Она прикусывает кожу, слегка оттягивая, чтобы остались пятна. — Собственница, — цедит сквозь зубы Хисока, ухмыляясь ее смелости. — Да, — говорит Мачи, проводит языком по месту укуса, оставляя влажный след. Моро легко поддевает её бельё, стягивая вниз. Вводит один палец, сразу задевает чувствительную точку, на что девушка ёрзает, её начинает пробирать небольшая дрожь. Моро повторяет действие пару раз и использует второй палец. Комачин охает, становится пунцово-розовой: дразнить его было не так стыдно, как это. — Я готова, — на вдохе мямлит она. Но Хисока будто её не слышит. Другой рукой он начинает сжимать её грудь, обводит ореол затвердевших сосков. — Быстрее, — требует Мачи. — Быстрее. Моро упивается её реакцией, но слушает партнёршу. Просто он сам уже не может терпеть. Хисока снимает Комачин с себя и тянется куда-то под простыню, достаёт контрацептив. — Откуда?! — восклицает Комачин. — Фокус, дорогая. Извини, но детей уж точно не хочется заиметь, — он расплывается в язвительной улыбке. — Хотя наших с тобой... — Пошёл ты, — она в шутку ударяет Хисоку в плечо, быстро притягивая его за предплечье на себя. — Ц, погоди. Мачи поглаживает пресс парня. Она, заглядывая прямо ему в глаза, скользит вниз и резко получает хлопок по ладони. — Сказал же, подожди немного, — Хисока заканчивает возиться с защитой и прижимает девушку к матрасу. Пальцами рисует узоры на бархатной коже, разводит бёдра Мачи в стороны. Она нервно вдыхает в предвкушении долгожданной неги. — Приподними поясницу, — сухо проговаривает Моро. Вроде и не приказывает, но подчиниться ему Мачи готова. Сейчас она вообще готова на многое: как минимум, всецело ему отдаться, без остатка, без задней мысли. Раньше она прибила бы себя даже за мимолётный образ, создаваемый воображением. Кто же знал, что эти образы воплотятся в жизнь. Хисока входит на всю длину. Чужой и собственный жар сводят с ума сильнее обычного. Комачин не в силах сдерживаться — стонет, на каждое его движение сильнее вдавливает ногти в кожу спины. Уж точно у Моро останутся красные полосы, что заводит её ещё больше. Мачи прикусывает его губы сильно, чувствует металлический привкус крови. Тем не менее поцелуй выходит сладко-тягучим. Она крайне нехотя отстраняется, оставляя на его подбородке потёк слюны. — Хисока, я... ты мне тоже очень сильно нравишься, — тараторит, сбивчиво дыша, Комачин. Она желает быть ещё ближе, раствориться в нём, в реально не таком, как все, человеке, жаждущем только своего, чего-то неизвестного... жаждущем её. Лучшее время для признания. Определённо лучшее. — Ты так красиво и мелодично стонешь, — Моро ускоряет темп, заставляя девушку захныкать. Раньше в голову не приходило, что она так быстро может оказаться на пределе. Он нарочно замедляется, чем вызывает раздражение, требование на грани мольбы. — Быстрее! — Нет, милая, должны насладиться оба. Но боюсь, никогда не смогу насытиться тобой. Ни-ког-да! Он не оставляет без внимания ни сантиметра её тела. Всё оказывается оглаженным, потроганным, всё обволакивает его аура, прежде зловещая, а ныне горячая и страстная, алого оттенка... Страдания-наслаждения Мачи продолжаются ещё около получаса. Наконец она кричит и обмякает в его руках. Хисока изливается в презерватив и падает рядом с ней. Он не столько устал, сколько получил удовольствие, впервые разливающееся где-то в груди. Впервые так тепло. Моро привычно кладёт указательный палец ей на кончик носа: — Дорогая, надеюсь, ты не слишком утомилась. Желание обнять, притянуть к себе и пролежать так целую ночь, целый день, целую жизнь появляется так же мимолётное, как и исчезает... Нет. Мачи нет места в планах. Хисока спешит в душ, смыть с себя последствия проведённого вместе времени. — Ну куда ты? Полежи со мной, — с закрытыми глазами жалобно протягивает Мачи. Просьба вырывается сама, но этому она уже не удивляется. — Сейчас, мне нужно помыться, — он говорит это больше для себя, чем для неё, чтобы побороть порыв остаться. Немного помедлив, Хисока уходит. Возвращается Моро нескоро. К тому времени Мачи уже крепко засыпает. Он ложится поодаль от неё, но она сама пододвигается, заключая его в объятья. Засыпать с ней хорошо и комфортно — так, как не удавалось уже очень давно. *** Комачин просыпается первой. Она отлично помнит, что было, и поэтому спокойно реагирует на обнажённое спящее тело рядом. Начинает рассматривать его. Хисока совсем другой, естественный. У него очень милое лицо без макияжа: при свете утреннего солнца веснушки видны отчётливее, они рассыпаны даже на веках. Под глазами, обрамлёнными светлыми опущенными ресницами, виднеются красноватые круги. Обветренные губы не до конца сомкнуты, будто он собирается что-то сказать. Этих губ Мачи позволяла себе касаться. Сможет ли ещё? На бледной коже шеи красуются багровые пятна, и причина их появления — она. Комачин неуверенно проводит пальцами по его скуле, чем вызывает улыбку на чужом лице. — Доброе утро, любовь моя. Как ты себя чувствуешь? — Доброе... Прекрасно, — застопорившись на последнем слове, отвечает она. — Оу, мне тоже понравилось. Повторим как-нибудь? Признаться, впервые остался с девушкой после... ну, сама понимаешь... — Хисока словно смущается, но делает это так наигранно, что Мачи закатывает глаза. Он оставляет поцелуй на кончике её носа и резко встаёт с кровати, растворяется в воздухе, чем вызывает недовольный возглас. Возвращается уже одетым в свою привычную одежду — этот дурацкий костюм — и с узнаваемым рисунком на щеках. Хоть бы волосы так глупо не укладывал — нет же, уложил. Что странно, засосы он никак не стал маскировать. Комачин часто моргает, не веря своим глазам, не понимает, как он так быстро изменился. Она всё ещё лежит совсем нагая под одеялом, заботливо укрывающим её. Надо собираться: сегодня по плану в обед поезд в Йоркшин. Все члены труппы уже там, и Мачи с Хисокой должны быть на базе через каких-то пятнадцать часов. — Вставай, дорогая. Я уже ухожу, поэтому ключ сдашь на ресепшен сама. Ты, как я помню, кое-кому понравилась. — Что? Какого чёрта? Ты разве не едешь со мной в город? Ты так просто кинешь меня здесь после всего... — Ма-а-ачи, ты же не думала, что одна, пусть и великолепная, ночь с тобой заставит меня измениться. Пожалуйста, не разочаровывай меня. — Что он чувствует, говоря это? Чувствует ли вообще что-либо? Гнев поднимается внутри высокой волной, захлёстывающей всё вокруг. Этот гандон воспользовался ею и сваливает. Хуже всего, что она уже дала жизнь своим надеждам насчёт него. Нэн-нити материализуются сами по себе, она не останавливается, хочется сделать ему больно. — Любовь моя, я намного сильнее, даже не пытайся... В Йоркшине я убью Куроро. Расскажешь ты «Паукам» или нет — меня не волнует. Я убью его и всех, кто попытается мне помешать. Всех, кроме тебя. Что он собирается сделать? В голове Мачи проносятся все воспоминания, связанные с данчо. Он для неё не просто руководитель, а близкий друг, мальчик, с которым она выросла. — Не смей меня так называть. Я придушу тебя раньше. — Замечательно. Ты такая милая игрушечка. Нити сильнее стягиваются вокруг шеи, покрытой багровыми пятнами, не встречая никакого сопротивления. Пока не встречая...