Его Величество Наглость

      — Теперь я, наконец, могу удостоиться чести посетить самого создателя? — взыскательно изогнул одну бровь Чонгук, убирая платежную карту во внутренний карман кашемирового пиджака.       Девушка с визуальными стандартами красоты личных стюардесс частных авиалиний сверилась с данными компьютера за высокой дубовой кафедрой, а затем утвердительно кивнула:       — Конечно, господин Чон, прошу за мной, — широко улыбнулась белоснежной улыбкой, будто тугой хвост на ее голове победил сопротивление мышц лица, и указала путь миниатюрной ладонью.       Она развернулась в сторону длинного коридора и мелкими неторопливыми шагами, которые только позволяла ее узкая юбка-карандаш, направилась вглубь. Чонгук закатил глаза и двинулся за ней. Стук ее утонченных каблуков заглушал короткий ворс беспросветно черного ковра, а обшитые лоснящейся тканью стены поглощали, казалось, даже шум спокойного дыхания. Впрочем, это было к лучшему, потому что спокойным дыхание было только у девушки. Господин Чон же, совершенно не соответствуя своему статусу, боролся с приступами удушья и тахикардии одновременно, потому что даже с его связями и финансовыми возможностями, у него ушел целый месяц, чтобы добиться статуса премиального клиента этого элитного ателье. Пока во всем мире портные и целые модные дома боролись за свою известность, именно это заведение не утруждалось даже опознавательную вывеску расположить на входе. Снаружи это было просто неприметное и безликое помещение стрит-ритейла с затемненными окнами, размещенное на первом этаже жилого дома одной из центральных улиц города. Внутри же это был — для начала — небольшой, но роскошный вестибюль с кожаными диванами, кафедрой, «стюардессой» вместо кассы с продавцом и точечной интерьерной подсветкой элементов мужских костюмов на стенах.       В первый раз, когда Чонгук здесь оказался, ему вспомнилось ощущение его небогатой молодости, когда он лет в шестнадцать приходил в обувной магазин, и собственные ботинки моментально становились до стыдного непотребными и неуместными. Здесь же в тот день месяц назад он, состоявшийся предприниматель, показался сам себе полностью до стыдного непотребным и неуместным. Удивительно, как уровень пафоса и роскоши способен перманентно повышаться, как бы высоко ты ни забирался. Чонгук за этим и не гнался. Да, заработанный по́том и кровью статус со временем обязал его располагать в гардеробе костюмами стоимостью не сильно меньше, чем некоторые обанкротившиеся компании, которые он собирался поглотить. Но, откровенно говоря, сам он в этом абсолютно ничего не понимал, и его внешним видом заведовал специально нанятый для этого стилист. Оттого его так и приземлило этой роскошью в самый первый раз. Весь его идеально выверенный и подобранный по дням недели гардероб даже в вестибюле этого ателье казался безвкусным и дешевым; чтобы заказать себе костюм, пришлось выжидать очередь; а чтобы приобрести премиальный статус, добраться до кабинета кутюрье и удостоиться выделенного времени на разговор, пришлось выискивать действующих клиентов, собирать рекомендации и, конечно же, перевести целое состояние на счет ателье. Ни один костюм в мире, по мнению Чонгука, не стоил его затраченных усилий. Тем не менее, сейчас он, наконец, преодолев коридор с тремя индивидуальными примерочными, каждая из которых была размером с однокомнатную квартиру, стоял перед заветной дверью кабинета кутюрье и поправлял созданный здесь же костюм-тройку цвета горького шоколада. Да, костюм по его индивидуальным меркам ему все же сшили, да, глубокого смысла он в этом так и не увидел, но и привела его сюда изначально вовсе не погоня за нарочитым статусом. Привел его сюда кутюрье, создатель, владелец, Ким Тэхен.       Месяц назад партнер по бизнесу, надеясь расположить к себе, пригласил Чонгука на закрытый показ эксклюзивной коллекции мужских костюмов — безумно тайное и элитарное мероприятие. В самом деле, богатые люди своими секретными сообществами не уступают масонам. Модели на подиуме, как и всегда, даже взглядом отыгрывали свое вселенское превосходство, а бесконечные вспышки вызывали радость отсутствию эпилепсии в истории болезни. Тем не менее, когда вышел последний манекенщик, в зале на несколько мгновений повисла тишина благоговения. Возможно, Чонгуку так только показалось, потому что потом, когда он узнал, что это не модель, а кутюрье коллекции, ему припоминался шумный взрыв аплодисментов, но где-то совсем на заднем фоне.       Ким Тэхен — так звали творца, который одолел подиум — словно ходил по нему вместо тротуара с самого детства. Ким Тэхен — это был маэстро вечера, взгляд которого сквозь тонкие стекла очков выжигал с высоты подиума Чонгука в зрительном зале, словно насекомое. Ким Тэхен — так звучало бескомпромиссное разорение души и финансовых запасов.       Все это было и так прекрасно понятно, но абсолютной очевидностью засверкало тем же вечером после афтепати и одной на двоих самокрутки с крепким табаком, скрученной умелыми пальцами портного, когда Тэхен грубо опустил Чона за волосы на колени в номере отеля, в котором проходил показ. Чонгук не сопротивлялся. Он с жадностью присвоил только себе этот взгляд сверху вниз и покорно отдался грубым и резким толчкам в свою глотку, пока сквозь ткань брюк терся о подошву наступившего на его член ботинка кутюрье. Ровно до этого момента все было кристально ясно и понятно. Диссонанс возник потом. Когда Тэхен вместо того, чтобы продолжить, присел на корточки, большим пальцем утер собственную сперму с уголка чужих губ, оставил слишком целомудренный прощальный поцелуй и покинул номер отеля, так в него и не вернувшись.       И вот с тех пор прошел месяц. Месяц, как, казалось бы, реализовавшийся и перспективный двадцативосьмилетний бизнесмен безуспешно преследовал тридцатитрехлетнего эксклюзивного кутюрье. За все это время, дожидаясь его после работы или подлавливая на встречах, Чонгук удостаивался только поверхностного беглого взгляда и иногда предупреждений держаться подальше. Даже мерки для костюма с нового клиента снимал вовсе не Ким. Честное слово, если бы за пять минут его внимания можно было просто заплатить, Чон справился бы за один день. Но нет! Ценное время эксклюзивного портного нужно было еще заслужить отзывами на себя самого, как клиента. И если Тэхен полностью игнорировал его существование, как человека, то этикет премиального членства игнорировать он бы не смог. На это и была вся надежда, отнявшая целую кучу времени. И теперь, когда Чонгук стоял перед нужной дверью, выбив себе заветные несколько минут заслуженного внимания, его потряхивало от волнения, словно подростка. «Стюардесса» шуршала каблуками по ковру обратно к вестибюлю, а он дергано поправлял костюм, словно мог надеть его задом наперед и оттолкнуть этим от себя Его Величество Создателя.       Сделав мужественный вдох, Чонгук отворил дверь, не постучавшись — «стюардесса» и так предупредила о его появлении. Он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и замер. В просторной мастерской рядом с ним стояли напольные вешалки для одежды, напротив, метрах в пяти, располагался у окна стол со швейной машинкой, за которой, слегка склонившись, сидел спиной Его Величество Творец. По левую его руку в центре мастерской стоял белоснежный широкий пьедестал цилиндрической формы, будто для музейного экспоната. На нем красовался манекен с вуалью ткани. По другую сторону расстилался широкий раскройный стол. У стен рядами стояли шкафы и, судя по обозримым поверхностям, создавалось впечатление, что в них такой же безукоризненный порядок. Даже куски ткани на полу под швейной машинкой лежали по цветам, иголки в держателях были расставлены по ширине, а булавки блестели сгруппированными цветами на тканевых бархатных подушках.       В этом кабинете ворс черного ковра из коридора сменился белоснежной керамической плиткой. Чонгук сделал по ней три шага и остановился. От машины до ателье по осенней слякоти он прошел не больше десяти метров, внутри он исходил еще пару десятков метров по коврам, а все равно на идеально сверкающей керамике оставались следы его подошвы. Он забеспокоился об этом буквально на пару секунд, а затем принялся рассматривать образ творца перед собой. На том была бежевая рубашка — такая тонкая и нежная, что казалась едва уловимой. Жилет в цвет брюк был на пару тонов темнее, а облегал так идеально, что невооруженным взглядом было понятно — это было создано исключительно для него. Даже слегка вьющиеся пряди каштановых волос, наверняка, были разработаны исключительно для него…       Новый премиальный клиент постарался подавить в себе подростковый трепет и подал невозмутимый голос:       — Закрытые показы, закрытое членство, закрытый кабинет… Душа у вас тоже закрыта?       Кутюрье едва заметно встрепенулся, будто вырванный из своих мыслей, а затем, сохраняя позицию абсолютного хозяина положения, неторопливо повернулся на звук. Первое, на что он бросил взгляд из-под линз изящных очков, были лакированные туфли гостя. Он едва заметно нахмурился и, чуть прищурившись, недовольно поинтересовался:       — А вы хотите и там потоптаться?       — Планирую пооставлять следов, — в невозмутимом согласии пожал плечом Чонгук и слегка приподнял уголок губ в улыбке.       — Ни одна из ваших попыток там не отпечаталась, —холодно уведомил и сложил руки на груди. — С чем бы вы ни пришли на этот раз — мне по-прежнему не интересно.       — А я как раз сегодня с пустыми руками, — демонстративно развел раскрытые ладони в стороны. — Пришел за долгом.       — Долгом? — приподнял одну бровь.       Чонгук, заметив, наконец, на этом лице тень любопытства, тихо начал ликовать, старательно не подавая вида ни одной мышцей лица, и совершенно серьезным и деловым тоном подтвердил:       — Именно. Я месяц кручусь около вас абсолютно безрезультатно и терплю сплошные потери, — он театрально приподнял руку, чуть задернув рукав и стал загибать пальцы: — Во-первых, мне пришлось перенести или упустить пару выгодных встреч, чтобы встречать вас после работы, но вы ни разу даже пяти минут со мной не провели, а сразу садились в машину и уезжали. Во-вторых, у меня сгорело ровно тридцать депозитов в дорогих ресторанах за каждый вечер этого месяца, когда вы проигнорировали мои приглашения и подарки. В-третьих, я потратил целое состояние, чтобы стать премиальным клиентом вашего ателье и меня, наконец, допустили к кабинету Его Величества Кутюрье, — на этом пункте он замолчал на пару секунд, задумчиво посчитал что-то в голове и загнул еще два пальца.       Его Величество по-прежнему смотрел пронзительным леденящим взглядом, но, по крайней мере, не отворачивался как обычно, поэтому Чонгук перешел к пальцам на второй руке:       — В-шестых, я считаю, что месяц назад приложил колоссальные усилия и сделал просто великолепный минет, удостоившись только посредственных ласк вашей ноги, которой вы надавили на мой пах.       — Ты кончил, — напомнил ему Ким, приподняв уже и вторую бровь.       Чонгук, едва сдержав улыбку, деловито кивнул и с радостью тоже перешел на «ты»:       — А это как раз, в-седьмых. Из-за тебя я испачкал брюки. Ты мог бы из вежливости предложить хоть за химчистку заплатить.       Сдержанная челюсть Тэхена от этой наглости даже едва заметно отвисла, правда, вытянутые в полосу губы так и остались сжаты.       — Цифры с восьми до девяти я отвожу под твой оргазм, — продолжал вести счет Чонгук. — Потому что, хоть уши у меня тогда и заложило, а глаза слезились, но я отчетливо слышал, как ты шептал, как тебе хорошо, и видел, как пожирал меня глазами. Десятый пункт услышать хочешь? — он зеркально вздернул свои брови и сделал нахальный шаг навстречу.       Кутюрье коротко метнул взгляд к его обуви, потом вновь пронзительно посмотрел прямо в глаза и вместо ответа строго, но негромко произнес:       — Обувь сними.       Честное слово, от этого голоса и предвкушения своей победы Чонгуку уже казалось, что подкашиваются колени, но вместо того, чтобы на них осесть, он с показной медлительностью, не отводя твердого взгляда, снял лакированные туфли и в носках шагнул еще на один шаг ближе.       — Десятый пункт, — голос почему-то стал звучать чуть тише. — Я тут навел справки. За тобой ухаживало много состоятельных бизнесменов разного уровня, политиков и даже, поговаривают, звезд. И все — ровно с таким же фатальным «успехом», как и я. Я подумал, у этого должна быть причина.       — А ты не подумал, что мне просто не интересен ты, а твои «справки» — не больше, чем пустые сплетни?       — Подумал, — тут же согласно кивнул. — Но возвращаемся к пунктам с восьмого по девятый и игнорируем то, что ты сейчас сказал, — со спокойным выражением на лице продолжал наглеть Чонгук. — Итак, я проанализировал, что нас всех может объединять, и выдвинул пару гипотез. Одна из них заключается в том, что способы соблазнения у нас довольно схожи — блистать во всем возможном своем великолепии через призму собственных решений и купюр. Сколько раз тебя обещали отвести в самый роскошный ресторан, подарить незабываемый вечер…       — С чего ты взял, что я не соглашался? — прервал его Кутюрье.       — А соглашался? — тут же отреагировал, на долю секунды растеряв свой самоуверенный настрой.       В ответ ему только безэмоционально и легко пожали плечом.       — Не сбивай меня, — дернул головой, смахивая свое мимолетное смятение. — Я тут с серьезным намерением забрать свое.       — Свое? — Тэхен с наигранным замешательством оглядел собственную мастерскую и вновь посмотрел на него, холодно подметив: — Твоего здесь ничего нет.       — Пункты, — демонстративно поднял вверх свои ладони и по очереди поиграл пальцами, будто в них было неоспоримое доказательство обратного. — Ты должен пригласить меня на свидание, должен выбрать место, куда мы пойдем, должен…       — Должен? — с надменным удивлением переспросил.       — Ну… Я… Я тебе позволяю.       — Позволяешь? — с едва заметной усмешкой опять переспросил.       — Прекрати повторять мои слова, — слегка нахмурился Чонгук, поджав губы. — Да, позволяю. Можешь попробовать меня подобиваться, подарить мне что-нибудь, позвать меня куда-нибудь. Не обещаю, что соглашусь, я все-таки очень занятой человек, но что мне теперь, судебный запрет на тебя выписывать, раз ты так жаждешь моего внимания?       — А неплохая идея, — давя усмешку, подметил Тэхен, откинувшись в кресле и опустив руки на подлокотники.       — Будешь стараться, не выпишу, — вздернул подбородок. — А будешь очень хорошо стараться, может, однажды я тебя снова подпущу к себе. Обещать, конечно, не могу — любовник из тебя посредственный, а я очень избирателен в партнерах, да и избалован в плане ухаживаний, — заносился все дальше. — Но ты можешь попробовать. Так и быть, я понаблюдаю, что из этого выйдет, и когда-нибудь могу и позволить тебе чуть больше, чем просто мечтать обо мне.       — Когда-нибудь? — уже откровенно ухмылялся Его Величество Кутюрье, с властной уверенностью обнажая взглядом.       Чонгук опустил глаза в пол и, пытаясь звучать по-прежнему невозмутимо, кивнул:       — Неделя. Может, год… Или пять лет. Говорю же, меня не так-то просто…       — Сними с себя все, Чонгук, — прозвучал неоспоримый приказ с очевидной усмешкой в голосе.       А Чонгук и не собирался выстаивать неделю, год или, боже упаси, пять лет. Честно говоря, он не собирался выстаивать и еще один этот вечер, потому что прошедшего невыносимого месяца отказов, мокрых фантазий и несбыточных мечт ему уже было слишком. Он пришел сдаться, передать себя в эти руки, позволить взять инициативу и попытаться сделать так, чтобы Тэхену захотелось ее взять… Поэтому он, не поднимая взгляда, просто потянулся к своему галстуку насыщенного темно-шоколадного цвета.       — Его оставь, — тут же раздался строгий голос. — Подходит к твоим глазам.       — Здесь же мне его и сделали, — шепотом подметил Чонгук, приступая к пуговицам на жилете.       — И как ты считаешь, кто его для тебя сшил? — хмыкнул в ответ.       — Ты? — едва слышно спросил, продолжая расправляться с пуговицами уже на рубашке. — Думал о моих глазах? Я так и знал, что ты на мне помешался.       По мастерской раздался тихий самоуверенный смешок на выдохе, от которого Чонгук невольно прикрыл глаза и слегка томно передними зубами прикусил нижнюю губу.       — Я думаю обо всех своих клиентах, — вкрадчивым баритоном опустил его на землю кутюрье, но затем все же добавил: — Возможно, о ком-то чуть с большим удовольствием, вспоминая заплаканный и молящий взгляд снизу вверх.       — Упоминая в своих комплиментах кого-то другого… — заносчиво начал он, но запнулся о насмешливый взгляд и уже менее уверенно договорил, снимая с плеч пиджак и жилет: — Со мной у тебя никаких шансов.       — Да-а, абсолютно никаких, — глубоким голосом якобы согласился Тэхен. — Расторопнее, Чонгук.       В тишине просторной мастерской зазвучал торопливый шорох одежды. На миг Чон даже захотел бездумно и быстро сбросить ее на белоснежный пол, но под пристальным наблюдением творца он, не встречаясь с ним взглядом, аккуратно по плечикам повесил пиджак, рубашку и жилет — на свободные места напольной вешалки и туда же, сложив по стрелкам, примостил брюки.       — Я сказал снять все кроме галстука, — твердо прозвучал властный тон во время минутной заминки.       Чонгук чуть сжался в широких плечах, будто пристыженный школьник, но принялся спиной к Тэхену снимать носки, наручные часы, а затем и нижнее белье. Скромным он не был, наверное, никогда. Его наглость и упертость были основными причинами, которые привели его к финансовому успеху, к тому самому закрытому показу мод и к этой самой ситуации, когда месяц динамивший его кутюрье ждал, когда он разденется. Свое обнаженное тело он абсолютно объективно оценивал на твердую десятку по простой причине аллергии на алкоголь. Когда она на фоне стрессов и трудоголизма открылась лет в двадцать пять, он не безболезненно и не сразу, но успешно заменил этот способ снятия напряжения на физические нагрузки. Поэтому сейчас раздеваться под властными приказами, к которым он, между прочим, и шел, было совершенно не стыдно, но все же, повернувшись лицом и столкнувшись с пронзающим насквозь взглядом Тэхена, он ощутил миллиард мелких дразнящих уколов красочных булавок под кожей в районе щек.       — Хорошо, — начальственным тоном одобрил представшую картину кутюрье, рассматривая с такой задумчивостью, будто планировал новую коллекцию. — Теперь подойди туда, — подбородком слегка кивнул в сторону пьедестала. — Убери манекен на пол и займи его место.       Вот уже несколько лет Чонгук не слышал по отношению к себе такого пренебрежительного приказного тона. Честное слово, на работе он бы пресек такое грубо, резко и бескомпромиссно. Нет, он бы пресек такое и в отношении любого сексуального партнера. Только вот с Ким Тэхеном он не успел среагировать. Не успел с первого взгляда на том подиуме, со второго взгляда сквозь весь зал банкета на афтепати, и не успел даже возмутиться, как уже стоял на коленях в том номере отеля. Просто Его Величество Кутюрье в один миг ловко выдернул из него какую-то судьбоносную нить, беспечно сшил из нее шарфик и обмотался им с ног до головы, а затем целый месяц демонстративно расхаживал в нем, да все куда-то мимо. Поэтому сейчас, вновь завладев его вниманием, Чонгук не собирался рисковать ни одним лишним движением… На самом деле, он просто до дрожи хотел вновь увидеть раскрепощенное на этом сдержанном строгом лице, восхищенное и удовлетворенное выражение, направленное только на него. Тэхен даже представить не мог, на что ради этого был готов пойти Чонгук… Или… Может, все же мог…       Когда Чон вместо манекена забрался на пьедестал, который по высоте был чуть ниже его бедер, по мастерской разнесся требовательный новый приказ:       — Сядь. Поставь пятки на край, раздвинь ноги и откинься назад на свои руки.       Ни одно указание творца не было пропущено мимо ушей.       — Подними на меня глаза, — раздался проникновенный баритон.       А вот это лучше бы Чонгук не выполнял. Кутюрье сидел в своем кресле на расстоянии метров пяти, широко расставив ноги и уложив подбородок на тыльную сторону изящной ладони. Вместо того, чтобы осматривать, словно экспонат, тело прямо перед собой, он смотрел куда-то в самую бездну зрачков и вышивал там взглядом свои инициалы.       Его голос прозвучал хрипло, будто на долю секунды что-то внутри него надломилось:       — Ты непотребно оголен перед кутюрье сейчас.       Но при этом взгляд от зрачков к телу он так и не отвел, словно говорил вовсе не про физическую наготу.       От этого ранее практически бесстыдному Чонгуку захотелось укутаться с ног до головы в какую-нибудь бронезащитную ткань, и он все же позволил себе не согласиться:       — На мне его галстук.       На лице Тэхена промелькнула едва заметная улыбка, от которой закололо в кончиках пальцев, будто от прикосновения к сотне мелких маняще блестящих, но острых страз. Невозмутимо выдержать это выражение было невозможно, но Его Величество отвел взгляд первым. Он поднялся со своего кресла, мягкими и почти бесшумными шагами с едва слышным стуком небольших каблуков подошел к двери мастерской и провернул на ней замок, закрывая. Затем кутюрье вернулся к своему столу, тщательно протер руки влажными салфетками из упаковки и, развернувшись полубоком, принялся с церемониальным интересом выбирать иголки из металлического футляра так, будто про существование Чонгука успел совершенно позабыть.       Тот невольно стушевался и рефлекторно свел ноги, прикрываясь.       — На этом пьедестале запрещено двигаться без моего разрешения, Чонгук, — не глядя, строгим голосом моментально среагировал Тэхен, рассматривая длинную иглу толщиной с карандашный грифель. — Своеволие может повлечь за собой непреднамеренную боль, — абсолютно серьезно предупредил он, поднимая к нему взгляд. — Ты брал с собой лубрикант? А то я вообще-то не держу здесь подобных вещей.       Чонгук внимал каждому слову, которое было произнесено этими губами, но конкретно сейчас он, слегка выкатив глаза и сжавшись, таращился на острие толстой иглы в руках профессионального портного, и смысл вопроса проскользнул мимо него, как тонкая нить мимо маленького игольного ушка.       — Что? — шепотом хрипло переспросил он, продолжая телепатически пытаться удержать как можно дальше от себя толстую иглу.       Что с ней собирался делать кутюрье, ему было совершенно не ясно, но было ясно, что он, скорее всего, обречен на то, чтобы согласиться.       — Лубрикант, — невозмутимо повторил, принимаясь оценивающе сквозь линзы своих очков рассматривать уже какие-то мотки тонких лент. — Скажи мне сейчас, что ты не готовился, когда заявлялся со всей своей отчаянной провокационной тирадой, и я выставлю тебя за дверь тут же, — с легким недоумением на чужой ступор уставился Тэхен.       — В кармане пиджака! — нервно среагировал Чон, обняв колени.       Тэхен на это чуть качнулся назад, будто его сбило волной эмоций, но тут же взял себя в руки. Через пару минут он подошел к пьедесталу, справа от Чонгука положил несколько одноразовых пакетиков смазки и презервативов, а также выбранную толстую иглу и виток очень тонкой пунцовой ленты в пару миллиметров. Потом он принес несколько миниатюрных упаковок одноразовых спиртовых, судя по запаху, салфеток, обработал иглу и ленту, и только после этого подошел вплотную, наклонился к уху и негромко выдохнул:       — Раздвинь ноги.       Чонгук, конечно, о многом думал за этот месяц и ко многому готовился конкретно сегодня, но… иглы и спирт?.. Он зажмурился и только ближе прижал к груди колени, отрицательно мотая головой.       — Чонгук… — напряженно произнес кутюрье, а затем, одной рукой опираясь на пьедестал, наклонился ближе, практически касаясь уха губами, и томно прошептал: — Либо слезай, либо слушайся… Обещаю, если не будешь дергаться, я не причиню боль, которая тебе не понравится… Пожалуйста…       Пожалуйста? Пожалуйста?! «Пожалуйста» от Его Величества Кутюрье Ким Тэхена томным шепотом на ухо после месяца игнора?! Да пусть хоть бисером вышьет само это неимоверно длинное и значимое «пожалуйста» прямо на стволе!.. Стоп… Нет, от этого Чонгук точно помрет от боли… Но… Тэхен пообещал… И в прошлый раз ему все понравилось… Так, черт возьми, понравилось…       — Молодец, еще чуть шире, — наставническим тоном похвалил кутюрье за выполненную просьбу, с оценивающей задумчивостью принимаясь рассматривать слегка напрягшийся член своего нового экспоната на пьедестале.       Он молча взял в руки тонкую ленту, элегантно вытянул ее в умелых изящных пальцах творца и принялся перетягивать ей мошонку.       Чонгук закинул голову к потолку и нетерпеливо прерывисто выдохнул. Он держался, сколько мог. Чудо, что не затвердел в первую же секунду, когда только переступил порог кабинета. Смотреть на картинно изысканного кутюрье, слышать его властный баритон, подчиняться его требовательному взгляду, абсолютно обнаженным раздвигать перед ним ноги и не светить откровенно своим невыносимым желанием было непросто. Но теперь, когда возбуждение туго перетягивали шелковистой лентой, а совсем рядом раздавалось тихое размеренное дыхание, стало невозможно. Мастерская пропиталась ароматом дорогих тканей и Тэхена, от которого, как и в первую встречу, пахло так, будто он спал на тенселевых простынях в прохладном лесу после дождя. Чон задышал чаще и прикрыл глаза, отдаваясь слабой подкатывающей дрожи предвкушения.       — Задержи дыхание, — грубо, но тихо приказал кутюрье.       Одной рукой он уже над самой головкой держал два конца ленты, а в другую взял опасную толстую иглу. Чонгук зажмурился и замер, стиснув зубы. Боли не было. Разве что от давящей хватки нити, обвивающей его полностью затвердевший член, который безумно хотел прикосновений самих этих ловких пальцев, но так их и не удостоился. Когда над ухом раздалось едва слышное сквозь стук собственного сердца «можешь дышать», Чонгук распахнул глаза. Аккурат над уретрой красовался изящный маленький бантик, который Его Величество Творец кропотливо завязал из тонкой ленты с помощью иглы. Он его упаковал… Он его сделал частью своего искусства… Он… Боже, что же он наделал… Капля предэякулята катастрофически пошло и медленно пропитала ткань, заставив ее покраснеть еще сильнее вместе с Чоном.       — Ты испачкал мое изделие, Чонгук, — шепотом укорил кутюрье, но прозвучал так, будто похвалил.       — Прости… — едва слышно на выдохе произнес.       — Как-то не искренне звучит, — продолжал измываться Тэхен, потом наклонился к самым губам и опалил их своим дыханием: — Ты же с порога заявил, что твоя цель запятнать мне тут все собой.       Чонгук вообще не понял смысла произнесенных слов. Единственное, о чем он мог думать, это о губах кутюрье, которые — он слишком хорошо помнил — жадно, настойчиво и приятно могут целовать. Но, приблизившись до ненавистного миллиметра, они отстранились. Тэхен отошел к швейной машинке, одной рукой за спинку грубо поднял рабочее кресло, переставил его на расстоянии метра от пьедестала, сел, широко расставив ноги, подпер подбородок и, впившись подчиняющим взглядом поверх линз прямоугольных очков, твердо произнес:       — Ну, давай. Приступай.       — Что? — растерялся Чонгук, облизывая жаждущие поцелуя, но оставленные без него губы.       — Покажи мне, за что я тут должен… Нет, за что ты мне хочешь позволить побороться, — строго пояснил. — К моему изделию не прикасайся.       Мир явно решил выяснить что-то очень важное у Чонгука, раз послал выпытывать это из него Ким Тэхена. Сначала одним своим видом, затем жаркой близостью, потом ледяным игнором, а теперь он его просто распял взглядом, усадив на пьедестал и связав самое откровенное. Чон расскажет что угодно, только пусть эта мука закончится. Ни один человек не сможет сохранить рассудок после такого шквала разрывающего изнутри пожара, которому не дают выбраться наружу и спалить вместе с собой того, кто его вызвал. Это адски жестоко и адски горячо. Кожа, казалось, начала и в самом деле раскаляться. Чонгук тяжело задышал, сглотнул и отвел взгляд от выжигающих глаз кутюрье. К «его изделию» не прикасаться, значит… Черт…       Опустошенный первый пакетик смазки упал на пол рядом с пустой упаковкой от презерватива. Обтянутые латексом два пальца скользнули внутрь ануса легко и сразу глубоко. Чонгук прекрасно знал свое тело, знал, как доставить себе удовольствие. Но вот чего он не знал, так это сколько времени пройдет, прежде чем он станет умолять Тэхена прикоснуться. Безумно хотелось, чтобы Тэхен не выдержал первым. Чтобы подошел, впился жадным поцелуем и заменил пальцы собой. Чтобы стонал, что ему хорошо, как месяц назад от минета. Чтобы потом согласился провести всю ночь вместе, а, может, неделю… Год… Пять лет… Сто… Как пойдет. Но еще хотелось самому соскочить с пьедестала, по-хозяйски забраться на кутюрье сверху, перепачкать смазкой ему все брюки, слюной — все тело, а собой — всю его жизнь. Правда, уверенного настроя не хватало даже на то, чтобы поднять глаза. Чонгук сгорал от стыда, похоти и влечения, но продолжал, тихо постанывая, трахать себя пальцами, и заливать пьедестал вытекающей смазкой. Целая вечность, казалось, прошла, прежде чем Тэхен не выдержал все же первым. Он встал между широко разведенных ног, обдавая прохладой леса и жаром своего тела, раскатал еще один презерватив по среднему и безымянному пальцу своей руки, а затем наклонился, дыша на ухо, и под протяжный стон вставил их внутрь, управляя теперь движениями чужой руки и растягивая стенки.       — Что ж ты за неугомонный такой, Чонгук? — низким голосом сквозь зубы выдохнул. — Сколько раз я тебе говорил оставить меня в покое, м?       — В… гха-а… Восемнадцать, — сквозь стон тут же ответил, зажмурился и уперся лбом в крепкое плечо, сжимая четыре плавно двигающихся пальца внутри себя.       — Ты даже посчитал?       — Это … м-м-м… было не трудно… Это все, что… ах… что ты мне сказал за тридцать дней.       — И что непонятного, м? — с нетерпением в голосе спросил, резко толкнувшись пальцами глубже.       Чонгук запрокинул голову назад, выпустив громкий стон:       — Всё-о… Я вообще-то славный… м-м… красивый и богатый, и… ах-ха… тебе было со мной хорошо-о…       — Было, — согласился, шумно выдохнув, и едва ощутимо коснулся языком мочки. — А потом ты решил подмять меня под себя. Я терпеть не могу, когда такие как ты, красивые и богатые, начинают указывать мне, отыгрываться за то, что было в постели и пытаться продавить своей властью. Знаешь, сколько я таких видел? Вы все такие. Красивые и богатые.       — Ну, значит… нгха-а… я не очень красивый… и денег у меня ах… не так уж и много…       Тэхен тихо усмехнулся на выдохе, облизал свои губы и, лаская ими ушную раковину прошептал:       — Ты неприлично красивый, — он надавил на ладонь Чонгука, заставив двигать пальцами внутри мучительно медленно. — Жутко наглый. И невежливый.       — Да господи, я просто… мгх… просто время хотел… хотел с тобой провести.       — Ты ни разу не спросил у меня о моих планах, — грубым тоном напомнил ему кутюрье. — Просто ставил перед фактом, что я должен куда-то с тобой ехать, — придавил ладонь сильнее и оставил пальцы внутри без движения. — Ты в первый же вечер знакомства после оргазма собирался увезти меня в какую-то глушь.       — Фиджи — это не глушь… — с чуть успокоившимся дыханием попытался не согласиться Чонгук, приоткрывая глаза. — У меня там вилла… небольшая… так, домик просто, можно сказать… Зато там не было бы никого, кроме нас… Мог просто сказать, что те выходные у тебя были заняты… А с этими как, кстати?       У Тэхена, кажется, почти со звуком закатились глаза, он чуть подался назад корпусом, но не успел вытащить пальцы, как Чонгук перехватил его за кисть и уставился до нелепого серьезным взглядом:       — Я сказал, что я славный, а не гений. Иногда могу и тупить. Не повезу я тебя ни на какое Фиджи. Это тебе теперь уламывать меня придется.       Тэхен чуть изогнул бровь и многозначительно провел взглядом по всему его оголенному телу, в котором сейчас были его пальцы, а затем с насмешливым сомнением в голосе переспросил:       — Уламывать?       — Не сомневайся, — постарался сказать невозмутимо, от чего прозвучал еще более нелепо. — Ничего больше придумывать не стану, сам будешь мучиться, чем бы произвести на меня впечатление.       — И зачем мне это нужно? — едва сдерживая усмешку поинтересовался.       Чонгук чуть сник и, слегка нахмурившись, признался:       — Не знаю… Не нужно? — поднял уязвленный взгляд.       Его Величество Кутюрье проиграл собственным усилиям сдержаться. Он уткнулся лбом в голое плечо и несколько секунд тихо содрогался от смеха. Затем посмотрел прямо в глаза с такой нахальной и довольной улыбкой, что по затылку побежали мурашки.       — Сними с меня очки, Чонгук.       Получить ответ на свой вопрос хотелось больше, чем снимать так идеально подходящий этим уверенным глазам аксессуар, но все же он с тихим стекольным звоном аккуратно лег сбоку на пьедестал.       Тэхен молча неотрывно и долго смотрел вглубь зрачков и явно что-то на них все же филигранно вышивал, потому что начало казаться, что кутюрье творил какое-то таинство неосязаемого искусства, и осязать в этот момент неподвижные пальцы в собственной заднице и сдавливающую ленту на члене было безумно неуместно.       — Мне становится стыдно… — еле слышным шепотом признался Чонгук.       — Так и должно быть, — серьезным голосом негромко произнес.       — Останови это…       — Не могу, — выдохнул, продолжая взглядом изощренно перебирать нити полотна сознания Чона. — И не хочу. Это так приятно.       Приятно… Приятно… В это самое мгновение создавалось что-то, от чего сердце истошно колотилось, казалось, по всему телу, барабаня даже в подушечках пальцев; от чего голова кружилась будто в легком опьянении; от чего вся кожа покрылась мурашками, ощущая касание воздуха. Да, черт возьми, невозможно приятно! И стыдно… тягуче, невыносимо стыдно… Нельзя творить такое, пока обнаженный Чонгук, расставив ноги, сидит на пьедестале и… Боже, Тэхен усадил его на пьедестал! В своем храме его Величество Творец водрузил его на самое почетное место, сделал частью своего искусства и теперь молча, но громогласно присваивал себе. Это хуже сдерживаемого пожара. Это разрывало изнутри. Это… Чонгук не выдержал и крепко зажмурился, спасаясь бегством.       — Не поможет, — тут же раздался обрекающий низкий шепот, и на губы обрушился неумолимый поцелуй.       Действительно. От Тэхена ему уже ничего не поможет. Он был везде — под закрытыми веками, в срывающихся в поцелуй стонах, в каждой мелькающей в сознании мысли. Его было так много, что в легких не хватало места для воздуха, а кожи, казалось, касались одновременно всей… Его резко стало так много, но хотелось только еще. Его поцелуи уничтожали сознание и вшивались в память, вытесняя из нее любое самое яркое воспоминание. Они были горячее вырвавшегося наружу пожара и требовательнее властных приказов низкого баритона. Ким Тэхен творил искусство своими руками, губами, языком, и всем собой отдавался в свое произведение — ненасытно, неудержимо, виртуозно. Губы горели, в голове был только звонкий гул, собственные пальцы внутри не поспевали за темпом руки мастера, а перетянутый лентой член до боли жаждал разрядки, которой не мог достичь. Чонгук задыхался, дрожал, извивался и издавал совершенно жалобный скулеж, но не отстранялся ни на миллиметр от терзающих его поцелуев. Поэтому, когда Тэхен внезапно подался назад первым, он испугано распахнул глаза, вырванный этим снова в реальность.       Кутюрье тяжело дышал и смотрел таким черным поглощающим взглядом, что стенки туже сжали пальцы внутри, а член дернулся, напоминая о боли. Чонгук заломил брови и с немой мольбой в расширенных зрачках, не в силах произнести и слова, рвано дышал.       — Блять, тебе так идет этот вид, — жадно рассматривал его лицо творец. — Самое красивое, что я только сделал, — низким голосом произнес он, остановив движения пальцами внутри, а другой рукой большим пальцем провел по раскрасневшейся щеке своего творения, утирая скатившуюся из-за недостатка кислорода слезу.       — Тэхен, пожалуйста, — хриплым шепотом все же выдавил из себя.       Кутюрье сжал зубы до проступивших желваков, на миг прикрыв глаза и запрокинув голову, а затем пронзил насквозь раскатистым баритоном:       — Скулишь ты просто божественно… — он сделал несколько шумных глубоких вдохов и с трещащим по швам натянутым спокойствием спросил: — О чем ты меня просишь?       — Сними ее… — взмолился Чонгук. — Ленту… она так… давит… Я больше не могу…       Тэхен с трудом отвел взгляд от его лица, посмотрел вниз, облизал свою нижнюю губу, затем убрал свою и чужую руку от задницы, лишив ощущения заполненности, и пугающе властным голосом заговорил:       — Мой первый подарок, и ты его уже отвергаешь? Вот как?       — Я…       — Как же мне добиваться тебя, если тебе не нравится такое очаровательное изделие? — издевательски серьезным тоном перебил и указательным пальцем дотронулся до бантика на чувствительной головке, вызвав мучительный короткий стон. — Ты только посмотри, как красиво, Чонгук. Я выбрал цвет специально для него, приложил усилия, а ты все перепачкал и хочешь теперь вообще избавиться. Какой же ты грубый…       Он наклонился к самому паху и слегка подул, заставив сжаться и прикусить губу, а затем обхватил ствол ладонью и резко насадился на него губами до середины. Чонгук дернулся, издав мучительно сладостный рык, вцепился руками в края пьедестала и выгнулся, запрокинув голову. Месяц назад Тэхен, даже не раздев его, довел до абсолютно жалкого состояния и заставил бесстыже излиться в брюки, а теперь, видимо, решил добить окончательно и безвозвратно расправиться с наглым преследователем. Потому что ощущение было, что умрет Чонгук все же раньше, чем вселенная успеет выпытать из него что-то очень важное. Язык кутюрье щедро смачивал слюной и очерчивал линии туго перетянутой ленты, его умелые пальцы вновь заполнили собой и с невыносимым мастерством натирали набухшую простату, а от одного этого вида кидало в пламя, дрожь и подкатывающее безумие. Чонгук рычал, скулил, толкался навстречу раскрытой для него глотки, стремительно разрывался на части, теряясь в собственном таком близком взрывном удовольствии, но был бесчеловечно связан томительной болью. Еще. Еще. Еще… Черт возьми, проклятая лента сковала его хуже испанского сапога, а Его Величество Кутюрье жестоко измывался, вбирая в себя весь готовый разорваться орган, и долбил пальцами внутри, доводя до жалобных нечленораздельных звуков и неконтролируемых слез мучительного удовольствия. Сними же! Сними ее! Черт, ну сни… Вырвавшийся стон был похож на вой, все тело прострелило безжалостной судорогой, в голове искры оргазма полыхали яркими пятнами, поджигая бенгальские огни сладостной муки. Это было хуже всего, что Чонгук когда-то испытывал. Это было лучше всего, что он когда-то испытывал. Его сотрясало в оргазме, но при этом крыло болезненным нестерпимым неудовлетворением. Ему было оглушительно хорошо и непередаваемо мало. Тело еще трясло мелкой дрожью, когда губы кутюрье перестали обхватывать ствол, а пальцы покинули нутро.       Хриплый низкий баритон раздался глухо, но все равно прошиб содроганием такое чувствительное сейчас сознание:       — Не понял… — негромко произнес Тэхен, нахмурено уставившись на член, из которого так и не полилась сперма.       Он под сдавленное жалостливое мычание подцепил короткими ногтями бант на ленте и, наконец, распустил его, освобождая.       Чон несдержанно облегченно выдохнул и откинулся на спину, крепче жмуря веки. Тело еще пробивало короткими мелкими судорогами, горячие слезы остывали на щеках, а стыд, удовольствие и жажда переполняли собой. Это было настолько невыносимое и мощное сплетение эмоций, что он перевернулся на бок, подтянув к себе колени, и сжался на пьедестале в позе эмбриона.       — Чонгук… — раздался снова голос творца. — У тебя сейчас был сухой оргазм?.. Или… ты симулируешь?..       Чон издал жалостливый тихий скулеж и только и смог из себя выдавить:       — Отвернись.       — Отвернись? — хрипло переспросил. — Да я в жизни ничего пленительнее не видел.       Затем раздался шорох одежды, лязг ремня на брюках и шуршание упаковки презерватива. Кутюрье, изощренно доводивший свое новое творение до извращенного идеала, видимо, совершенно не собирался останавливаться. Он наклонился сверху, провел языком по щеке, слизывая солоноватость слез, затем поцеловал оголенное плечо и, с трудом сдерживая возбуждение в подрагивающем голосе, произнес:       — Перевернись на спину. Я хочу смотреть в твои глаза.       Чонгук чувствовал этот баритон, казалось, всей кожей, а легкие прикосновения к чувствительному телу пробирались куда-то глубже, подчиняя себе всю нервную систему сверху донизу. Если их сейчас станет больше, сердце просто не выдержит… Точно не выдержит и замрет на этом пьедестале навечно. Он еле заметно мотнул головой и тихим шепотом попросил:       — Подожди чуть-чуть…       А затем приподнял веки и попал в огненный плен темных глаз. Смерть значит смерть.       Кутюрье с легкостью развернул его на спину, подтянул ближе к краю, развел ноги в стороны, заставив обхватить свой торс, на котором осталась только расстегнутая невесомая рубашка, потом навис сверху, поставив локти на поверхность пьедестала по бокам, обхватил лицо ладонями и в самые губы тихо укорил:       — Ты собирался пооставлять следов, помнишь? А сам сдержал даже собственную сперму… Ее мне тоже нужно от тебя добиваться, значит?       Чонгук виновато протяжно промычал, будто это действительно был его выбор такого мучительного оргазма. И выбор неправильный.       — Я хочу, чтобы теперь ты кончил как следует, Чонгук, — вкрадчиво шептал кутюрье, подставив головку члена к пульсирующе сжимающемуся сфинктеру. — Как тогда. Влажно, развратно, так мокро… Черт, — он сжал зубы и с резким нетерпением толкнулся внутрь, заполняя собой полностью. — Ха-а, вот так… Умница… Принимай меня.       От нового резкого толчка губы распахнулись в громком стоне, который тут же утонул в пылком головокружительном поцелуе. Трахал Тэхен так же, как целовался: беспощадно, неудержимо и подавляюще властно. Он хищно вгрызался в губы и с животным рокотом вторгался внутрь. Одна его рука проскользнула под поясницу, заставляя прогнуться, а другой он намотал на кулак галстук цвета темного шоколада… Цвета глаз, от которых не отрывался, пока абсолютно бесчеловечно брал Чонгука, стонущего имя Его Величества Творца на его же пьедестале. Тэхен прижимался всем телом, был груб, жаден, неумолим, но в перерывах между поцелуями, хватая воздух раскрасневшимися губами, шептал, как ему хорошо.       Тэхену с ним хорошо… Его Величеству Кутюрье Ким Тэхену с ним так хорошо, Господи… Зрачки неконтролируемо закатывались, в легкие сквозь пережатое галстуком горло едва поступал кислород, а все тело, начиная с бедер, начала пронимать неуемная дрожь, когда головка члена внутри стала точечными ритмичными ударами раз за разом долбиться прямо в простату.       — Здесь? — сквозь зубы прорычал Тэхен, не останавливаясь. — Здесь, м?! — требовал ответа, крепче к горлу зафиксировав перевязанный галстуком кулак. — Как же мне… агрха-а… нравится, как ты задыхаешься, — с кровожадным упоением проревел он и снова впился безжалостным поцелуем. — Чонгук… мнгх… я хочу кончить, — повелительным тоном произнес он, ускоряясь. — Хочу кончить, когда… ах-ха… когда ты будешь изливаться на себя… Так, блять, хочу, бо-оже… Не… агрха-а. Не заставляй меня больше сдерживаться… Давай. Давай же!.. — рычал он в самые губы, продолжая неистово втрахивать Чонгука в пьедестал. — Наглый… Грубый… Такой… мга-ах… Вульгарный!       Хриплый задушенный стон раздался по всей мастерской. Чонгук даже не осознал, что этот надрывный звук вырвался из него вместе с горячим семенем. Его трясло в крепких сжимающих его руках, пока Тэхен зверски трахал его сквозь оргазм. До сознания отдаленно доносился только восхищенный несдержанный рык:       — Молодец… Агрхх… Какая ты умница, Чон…ахх… Чонгук… мгрха… блять, такой послушный!       Раскатистый громкий стон кончающего Его Величества Кутюрье пронизывал насквозь, не позволяя дрожи уняться. Тэхен повалил его на пьедестал, навис сверху и, продолжая уже совсем медленно проникать, принялся терзать и без того горящие огнем губы. Звон в ушах не прекращался, как и хаотичные поцелуи, контрастирующие с нежными поглаживаниями по голове и тихими удовлетворенными стонами на грани урчания. Когда Тэхен, наконец, замер и чуть отстранился в бессознательных крепких объятиях, Чонгук распахнул глаза. Творец смотрел так, будто и в самом деле видел перед собой лучшее, что мог когда-либо создать. Он, не вынимая члена и не разрывая объятий, потянул Чонгука на себя, заставляя сесть. Тот лишь тряпичной куклой, в которую его превратил кутюрье, повис на нем, обвивая руками и ногами.       На покрасневших и влажных губах Тэхена цвела восхищенная, удовлетворенная улыбка, и он хрипло и тихо заговорил:       — Ты запачкал мне всю рубашку… — выдохнул, не сдержав короткого смешка. — Уронил мои очки… Измазал здесь все липкой смазкой… Ты такой грязный… красивый… и… славный… — самозабвенно шептал, а затем облизал свои губы, сглотнул и чуть более требовательно сказал: — Возьми назад свои слова, что я посредственный любовник…       Чонгук, едва приходя в сознание, все же слабо усмехнулся и прикрыл веки:       — Задело?       — Нет, я знаю, что это была наглая провокация, — принялся носом нежно водить по влажной румяной щеке. — Просто было странно такое слышать от того, кто может кончить только от моей подошвы… Ты даже не представляешь, сколько всего я хочу с тобой сделать…       — Сделай, — тут же разрешил, утопая в ласке. — Я заберу тебя к себе, закрою на все замки, и будешь делать, что захочешь и сколько захочешь… — как в бреду зашептал, растворяясь в объятиях и прикосновениях.       Звонкий шлепок по бедру чуть привел его в сознание и заставил раскрыть глаза. Тэхен смотрел с легким возмущением и укором:       — Я еще член не успел из тебя вытащить, а ты уже опять намереваешься меня как-то ограничивать?       — Нет, я… Я… — испугано попытался подобрать слова, а затем чуть ли не хныкнул и обреченно прикрыл веки. — Только не месяц игнора, умоляю, я сдохну…       Кутюрье тихо усмехнулся и вновь принялся выводить кончиком носа нежные узоры на его щеке.       — У тебя есть планы на вечер? — попытался исправиться Чонгук.       — Есть, — с усмешкой в голосе осадил кутюрье. — У меня деловая встреча.       — А завтра? — едва дыша, спросил.       — А завтра, если у тебя тоже есть время, я могу забрать тебя у офиса около восьми.       — Ты знаешь, где я работаю, — как-то бестолково улыбнулся Чонгук.       — Знаю, — кивнул. — Я знаю, где работают все клиенты моего ателье, сколько у них денег на счету, в каких странах у них бизнес и с какими людьми они поддерживают контакты, — продолжал издеваться своим тоном, нежась ближе, но не позволил даже успеть расстроиться, как добавил: — Однако я никого еще не забирал на свидание у небоскреба его собственной компании.       — Да ты можешь хоть из моего кабинета меня под руку вывести, — жался к нему Чонгук, не поднимая век.       — Вряд ли я стану так откровенно топтаться по твоему самолюбию на глазах у твоих подчиненных и партнеров, — не сдержал короткого смешка. — Но… Если ты не против, я бы позвонил тебе сегодня, когда освобожусь. Расскажешь мне про свои поездки на Фиджи, может, слегка поскулишь в трубку…       — Да, — бездумно закивал в ответ.       — Мда-а, а ты и правда, я смотрю, жуть как избалован в ухаживаниях, — тепло подначивал Тэхен.       — Да, — болванчиком повторил, наощупь потянувшись к губам.       Вместо отзывчивого и упоительного поцелуя ему достался только короткий и целомудренный.       — Давай приведем тебя в порядок и оденем, Чонгук, — придал голосу привычную требовательную нотку, но, наткнувшись на распахнутый вопросительный взгляд, мягко пояснил: — Если я еще хоть минуту так с тобой постою, то, боюсь, к черту пойдет и моя деловая встреча, и твои планы на завтра… У нас у обоих есть свои обязательства, которыми нельзя пренебрегать. В конце концов, именно из-за них мы там, где мы есть.       — А могли бы быть на Фиджи… — не сдержал своего комментария.       За это он получил мягкий шлепок по бедру и сдавленный смешок, а еще понял, почему наглость — второе счастье. Потому что первое, кажется, в нее влюбилось…