«Когда мы были на войне...»

Все началось издалека, несерьезно, с шутливых разговоров и намеков, которые Димка хоть и понимал, но не поддерживал. Даже внимания на это не обращал, а зачем? Фразы, что дядя Толя кидал небрежно, заезженными были, нафталиновыми. — Нет, Дмитрий Станиславович, так посуду моют только барышни кисейные. В армии не принято жир по тарелке размазывать. — Кто ж так пол метет, Дмитрий, за такое два наряда дают вне очереди. — Эх, на годок бы тебя в часть, коль науку головой воспринимать не хочешь. Там быстро оболдуев учат мозгами пользоваться и залеты не хватать. Кто таким словам значение придает? Вот и Димка не придавал, жил, как живется, все план побега в голове продумывал. То в столицу бежать собирался, то к тетке в соседний город, но все в средства упиралось и в возраст. Денег у Димки не было, и друзей богатых тоже. Был только характер несдержанный, острый. И Генка Кабан. Только этого самого на подвиги еще уговаривать надо. А дядя Толя, хоть и наивным казался, сразу в пасынке упрямца разглядел. И ему это даже по нраву пришлось, мол, лучше уже так, чем тютя забоянный. В общем, жил себе Димка привольно, насколько это возможно, и не знал, что над темной его макушкой сгущаются не менее темные тучи. Мама после каждого родительского собрания головой качала, все грустнее становилась. Конечно, учителям Димкины выходки уже в печенках сидели, да только по-другому он себя вести не мог. Если разборки где — надо первым быть. Если шалость, то участвовать, а как же? Димка драк не боялся, влетал в них радостно, забывая разом про все проблемы. Ну, а после приходилось на кресло укладываться, штаны до колен стаскивать. — За все, Дмитрий Станиславович, платить надо. Заработал? Получи. И Димка получал, по полной программе получал. Если сначала кидался к матери за спасением, то после перестал. Даже обида уже ушла, осталась только злость. И с каждым днем злости было все больше, а терпения все меньше. Но не убежишь. Денег нет. Гроза грянула внезапно, в обычный день, когда Димка домой прибежал во время матча футбольного, воды попить. Дядя Толя с приятелем военным стопочку опрокидывал, обедал борщом и килькой из банки. — Вот, Леонид, понимаешь, пасынок мой. Бравый солдат будет, характер — кремень! Только дисциплины никакой. Димке даже льстило, что ему такую характеристику выписали. Отпил воды торопливо из-под крана, отчиму кивнул хмуро и побежал обратно. Только краем уха ответ услышал: — Толя, так давай его ко мне, в чем проблема-то? Уж мы-то из таких… Конечно, разговор служивых Димке был по барабану. Тут же матч в разгаре, надо команду спасать. А оказалось, зря он мимо ушей все пропустил. Потому что и месяц не прошло, а отчим семейный совет собрал. Сам дядя Толя восседал на диване, усы поправлял. Мама рядом, в пол глядела, руки на юбке сложила беспомощно. Димке происходящее не сильно нравилось, но на стул он уселся, об спинку облезлую облокотился. — Вот что, Дмитрий, посовещались мы тут с матерью и решение приняли, — начал дядя Толя спокойно, обстоятельно. По маме Димка сразу понял, что никакого решения она не принимала. — Больно ты у нас балованным растешь. С двойки на тройки перекатываешься, по дому помощи нет. А уж драк за месяц поди десяток наберется. Димка сжался, крепко за спинку стула ухватился. Еще и приемник на кухне затянул песню военную, бравую. — «Когда мы были на войне, когда мы были на войне…» Дядя Толя аж плечи расправил, так все эти хоры военные любил. Произнес серьезно: — В общем, Дмитрий Станиславович, отправляешься ты у нас в суворовское. Майор мой там службу несет, хороший человек, быстро тебя дисциплине научит. — «И я конечно думать мог, и я конечно думать мог...» — Нет. Димка со стороны слышал, как сказал это. Дальше мама руками лицо закрыла, а потом ремень случился, офицерский, от души хлеставший по всему телу. Красные полосы на коже загорались, в голове разрывались снарядами. — «Я только верной пули жду, я только верной пули жду...» Тут Димка добровольно не лег, брыкался, кусался, за что затрещину получил сильную, всхлипнул. Дядя Толя разошелся, бил от души и приговаривал: — Будешь, Дмитрий, будешь. Потом спасибо скажешь! Так сильно Димке еще никогда не попадало. Хотелось прямо там скончаться, чтобы не видеть отчима, не слышать его тон снисходительный. — Не поеду. Хоть до смерти бейте! — Димка говорил сдавленно, от боли выдохнуть не способный. — До смерти это еще далеко, уж поверь мне. А вот прогрею я тебя до костей, не обессудь. Сам виноват. Дядя Толя, видимо, решил враз норов пасынка усмирить и по-другому ремень взял, петлю в руке провернул. После замахнулся и ударил без жалости. Димка взвился, свалился с кресла, завопил громко. Бляха у офицерского ремня так вонзилась в тело, что след сразу налился красно-синим, запылал, а по краям и вовсе чудом кожу не прорвал. — Вот так, Дмитрий Станиславович, офицерская звезда горит! Могу еще одну поставить, для симметричности. Димка только рыдал горько, на полу свернувшись. Дядя Толя угрозу свою не стал воплощать, ремень опустил, а после и вовсе на стул повесил. — Ты успокаивайся, а я пока ремень прятать не буду. В себя придешь, еще поговорим. Только помни — все решено уже. — Не решено. Мама в дверях стояла, бледная, перепуганная. Димка на нее уже без надежды смотрел — что она против дяди Толи сделает? — Не поедет он никуда, Толя. И офицером не будет. От удивления Димка глаза распахнул. Точно мама ли это? Что с ней? А она торопливо подошла, присела возле, прижала к себе, словно маленького. — Я сына, как ты, хоронить не собираюсь. Дядя Толя от сказанного пошатнулся, глаза выпучил, руку поднял. То ли ударить хотел, то ли по столу хлопнуть. Ни то, ни другое не сделал, на кухню ушел, от удара дверью краска посыпалась. Димка носом шмыгал, радости не чувствуя. Все равно сбежит куда подальше. Лишь бы понять, куда.