Да, мэм. Вы правы, мэм.

Кап. Кап. Кап. Вода текла по волосам, собиралась в капли на носу и подбородке, падала с них в ванную. Расцветала на воде, как ромашки, отцветала мгновенно, расплываясь кругами. Ромашки-одномгновенники. Душ бил горячей водой куда-то ей за спину. Поднимался пар. Вода была чистой. Ромашки её тети ей нравились. Они были похожи на солнце. То самое удивительное солнце из её детских рисунков. У них была удивительно большая сердцевинка ярко желтого цвета и много-много маленьких лепестков. А ромашки-одномгновенники ей не нравились. Они были чужими, стеклянно-свинцовыми и пустыми. Они были не её. Как и эта женщина. Она всегда честно говорила – ей ничто это не нужно. Она честно считала – раньше ей было лучше. Она этого не просила. Но её не спрашивали. Эта женщина однажды появилась на пороге их дома, сказала фразу из разряда: «Ты волшебник, Гарри!» и забрала её с собой в свой волшебный Хогвартс. Она успела только ответить ей: «Да, мэм. Вы правы, мэм» на вопрос о её имени, как её уже затащили в машину, и эта женщина сказала: «Я – твоя родная мать, девочка моя». Но она представляла маму не так. Она думала, что она будет такой же, как и тетя, думала, что она так же работает учительницей, а её муж директором маленького магазина канцтоваров, надеялась, что она ищет её и любит. Жалко, что она не настояла на рассказе о ней. Разговоры о её маме являлись табу. Эта женщина была чужой. Далекой. Искусственной. Не только потому, что ни капли не походила на неё. Нет. Не поэтому. Просто этой женщине можно было только завидовать. Невольно постоянно крутилась мысль: «А почему все это досталось ей? Почему именно её природа так одарила красотой, сделала совершенством, а не тётю, являющую собой классического аборигена расистского островного государства?», но, когда это звучало особенно громко и особенно назойливо она смеялась на собой, и над цветастостью своих мыслей. Но с этой женщиной нельзя было по-другому. «Стоит ей объявить свои намерения провести семейный ужин, и приставленная ко мне армия нянек-учителей разводит возню на пустом месте, дворецкий готовиться слечь с инфарктом, а я не могу сказать хоть что-то выходящее за грань приличествующих любой леди разговоров о погоде-моде-прекрасном сервизе» – пишет в дневнике. И Хогвартс оказался Азкабаном. Она представляла – вот сейчас она выйдет, эта женщина мгновением позже закричит: «Что ты так долго, девчонка? Опять не дала слугам себя вымыть?», она снова получит розог и экзамен по знанию этикета. Если её жизнь и сказка, то какая-то примитивно средневековая. В них, обычно, к концу появляется какой-то рыцарь и выручает горемычную принцессу. Только принц уже не нужен. Выросла она из сказок. Справилась со всем сама, как супергероиня из комиксов. Она повернула ручку крана. Вода ушла. Кап. Кап. Кап. Как и эта женщина. И слуги. Она босиком вылезла из ванны-бассейна, вышла в коридор как была, пошла против алых отпечатков своих ступней. Открыла громоздкие претенциозные двери. — Да, мэм. Вы правы, мэм. Я Вас убила, мэм. Она улыбнулась, глядя на изуродованное Совершенство. Кажется, тут неподалёку должны быть ромашки. Она обещала тёте подарить их ей. — Ой-ой... Они завяли, представляете? Лепестки были осквернены кровью, измяты. Цветы завяли, умерли. Как и все остальные. — Да, мэм. Я не ведьма, мэм, и не желала быть похожей на Вас, но ведь иногда можно?.. Цветы ожили, расправились, сбросили налет смерти и скверны. Её жизнь не сказка, не дешевая мелодрама с ужасающим числом невесть откуда взявшихся родственников. Её Хогвартс оказался Азкабаном. И сама она не Гарри Поттер, который смог бороться с сотней дементоров сразу. Она любит своих тетю и дядю и ненавидит магию вместе с этой женщиной. Невольно, исподволь она сравнивает себя с Волан-де-мортом и поражается сходствам, если опустить его безумие. Она в шесть лет каждый день утром за завтраком задавала вопрос: «Тётя, ты никогда-никогда меня не покинешь? Не вернешь меня в тот ужасный дом с детьми?», «Нет, малышка, никогда» – слышала в ответ. «Когда я умру, а я обязательно умру раньше тебя, положи мне на могилу мои ромашки и посади их вокруг. Это обязательно, Белинда!» — говорила ей тетя, когда порок сердца, раньше слишком маленький для операции, но все равно несколько мешающий, начал внезапно расширяться.  — Да, мэм. Все верно, мэм, я отнесу ромашки на кладбище и вернусь домой, смерть тёти – это, наверное, розыгрыш. Она проверит выполню ли я обещание и вернётся домой. К дяде и ко мне. И мы снова будем жить вместе. Все верно, мэм. Она пошла к себе в комнату, одеться. Вернулась в ванну-бассейн, в котором только недавно ожесточенно оттирала кровь от тела, за ножницами. Оттерла от крови. Ушла из своего Азкабана. Покинула своих дементоров. Выкинула из жизни ведьмовский дар. Оглянулась назад. — Ведь все верно, мэм?

737 слов