вспомню все и забуду

***

На свою свадьбу Захаров никого не звал — друзей было мало, родни отродясь не было, все же детство он провел в приюте, так что сторона жениха была грустно пустой. Не то чтобы он собирался расстраиваться, конечно же нет. Ему самое главное было получить внимание своей жены и только. Ее ласковый взгляд и немного уставшее лицо в тот день радовали глаз ещё больше чем в обычный будний день. Особенно маленькая худая ладонь, что лежала поверх уже прилично заметного живота. Теперь же на одном из пальцев красовалось самое что ни наесть дешевое уже не обручальное кольцо, а на его руке еще проще. Они не были парными, потому что с зарплатой начинающего ученого много позволить себе не получится. Даже платье свадебное пришлось брать напрокат, потому что родня со стороны невесты активно наседала и заставляла все сделать как полагается. Может потому весь банкет после напоминал очень плохие поминки, где по каким-то причинам гвоздь программы и вообще причина сбора была еще живой. Еще и активно сопротивлялся всему происходящему, не разрешая целоваться по первой же просьбе, не участвовал в конкурсах и уж тем более не поднимал свою теперь уже жену на руки. Будто бы все активно пытались сделать вид, что никакой беременности не существует. Что нет вот такой внезапной свадьбы, без которой можно было обойтись. Родня натягивала на серые от недовольства лица улыбки и делала вид, что все хорошо.       — Мою сеструху только попробуй обидеть. Если что, я знаю где ты живешь, — Захаров только отодвинул пьяное тело от себя, стараясь чтобы запах перегара не тянулся ему в лицо. Итак глаза слезились от усталости, аромата столовой, где и проходило все мероприятие, и злости. Вот бы руку поднять и разбить скулу, но любимая уже жена точно бы не оценила. Она только нервно дернула его за рукав, призывая сесть рядом и даже не пытаться спорить. И он держался, сжимал в пальцах скатерть и принял решение пить настолько мало, чтобы забыть то, что написано на этикетках с алкоголем. Что значат цифры, где производится и что вообще значит слово «вино». Может, конечно, это и переусердствование, но в молодом возрасте все чаще всего гиперболизируется. Дочку свою Харитон помнил плохо. У него даже фотографии не осталось — ни жены ни ребенка. Его разбуди ночью и задай вопрос о семье, а в голову не всплывет воспоминание даже о цвете волос. Смутный и такой теплый образ, но такой расплывчатый и даже блеклый, что даже грустно ему становилось. Прекрасно знал куда можно было бы прийти и попросить хотя бы один снимок, но понимал, что никто его там не ждет. Брат спился, но продолжал назло всему обществу жить и существовать, разгоняя всех адекватных людей вокруг себя на все четыре стороны. Мать жены давным давно покинула этот мир вслед за дочерью, заразившись от нее же. Просто пришла проведать единственную внучку, потом слегла и больше не вставала с постели. Захаров помнил, как она покрытой коричневыми пятнами рукой схватила его за полы пальто и скрипуче пригрозила достать его с того света, если не убережет дочь. Не уберег, но и она не пришла. Не явилась старая измученная болезнью сотен тысяч людей женщина и не вцепилась в горло, пытаясь отомстить. Он и сам себе сделал больно. Стал подопытным, помог разработать вакцину и выжил. Тоже назло всем, как этот вот проспиртованный пьяница, что приходил к его жене каждое воскресенье с целью посмотреть на свою племянницу. Его совершенно не беспокоило, что глаза у него практически не открывались, что щетина неровным слоем покрывала лицо и что она могла поцарапать нежную кожу ребенка. Что его ногти хранили под собой остатки машинного масла, копоти и прочей грязи. Что иногда на ботинках оставались куски застывшего гудрона, прилипшего еще давным давно, когда еще работал на заводе. Захаров открывал дверь не больше чем на цепочку, смотрел в мутные глаза и отказывал. Оборачивался на застывшую с лялькой их жену и молча вздыхал. Она никогда на него за такое не злилась, просто гладила по плечу и целовала в щеку, покачивая в руках малышку. Вспомнить бы еще эти маленькие, сморщенные и просто кукольные черты лица. Кажется вот глаза были просто идеальной копией его. И смотрели с таким интересом, пытаясь запомнить каждое мельтешащее перед ней пятно. Конечно же она толком не успела ничего запомнить до своей смерти, но ползать и цепляться своими ручками за кресло или ладонь Захарова она научилась. Громко агукала и пускала слюни на совсем вот новенький свитер. Даже жевать его пыталась, но быстро сдалась. Только вытянула из него одну нитку и радостно захихикала. Понять бы еще от чего и почему, но тогда это казалось таким логичным событием. Радостным и правильным. Сейчас же таких событий не наблюдалось. Захаров уже давно не был кудрявым тощим парнем, что мог по утрам дольше волосы укладывать чем зубы чистить. В нынешнее время достаточно было просто провести влажной ладонью по голове и чуть позже ее подбрить, чтобы подросшие волоски не портили вид. Хотя больше всего над образом скакал всегда его любимый Дима. Заботился, холил и лелеял свой внешний вид. Не опускался до нарциссизма и придерживался здорового самолюбования в рамках приличия. Не пропадал перед зеркалом часами и мог под конец дня с легкостью расстегнуть жилет или вообще закатать рукава. Галстук кинуть смятой шелковой лентой на край стола и вообще забыть его там, загрузившись возникшими под вечер делами в виде «свидания» с бухгалтерией. Ему не сложно купить после новый или вытащить из большой гардеробной еще один. Именно может таким вот спокойствием, равновесием, желанием жить активно и двигаться впереди планеты всей зацепило крючком. Подцепил грубо говоря и даже не заметил. Такая простецкая невнимательность и может быть даже халатность стоила будущему министру промышленности анальной девственности пусть даже и без полноценного секса. Напился как в последний раз, отмечая принятый партией довольно добротный проект, и слизнул каплю пота с щеки. Захаров понял что можно начинать верить в бога, в судьбу злодейку, да хоть в лепреконов. Он повел себя дальше, как считал потом, просто ужасно — сорвал пару пуговиц, чуть ли не прокусил загоревшую после солнца Ялты кожу, стиснул худые бедра в клещи. Сеченов совсем этому не обрадовался, пьяно махнул рукой и завалился вперед. Столкнулся лоб в лоб и запыхтел, пытаясь подняться. Треща дорогой одеждой, собственными нервами и репутацией. Пострадало все, включая еще и физическое состояние. Не то чтобы он был в целом против близости, просто растерялся в первые минуты и вообще не понимал что от него хотят. Только осоловело хлопал ресницами и удерживал голову прямо как мог. Именно тогда на черном кожаном диване, который был куплен наверное на очень неприличную сумму денег, Захаров и решил переступить еще одну черту в своей жизни. Только теперь вместо марша Мендельсона он слышал лишь скрип дерева, шорох сминаемой одежды и глухие стоны. Дима стеснялся своего голоса, прикрывал рукой рот пока чужие губы расцеловывали ему живот. Он стыдился и краснел как те вареные раки, что они вместе ели в период первой совместной научной деятельности. Да, не самое лучшее начало знакомства, но как оказалось самое крепкое. Вот только это положило первый кирпичик после крепкого основания в стену их будущего дома. Тогда это был просто ну такой совместный дружеский сарайчик. Теперь же это был добротный и уютный дом, в котором можно было отдохнуть, расслабиться и как сейчас сбросить напряжение. Впервые в такой жизни конечно, но все же. Зубы прикусывают кожу чуть выше пупка, прямо вокруг одного маленького шрама, заключая его в кольцо. Никаких слюней, только размазанные эмоции и тихие вздохи, потому что мысли тоже затмевает алкоголь. Харитон помнил что обещал себе не брать почти в рот, но когда его обожгло виски, то он мог без мук совести насадиться им на уже твердый член. Сеченов совсем потерял над собой контроль, смыкая бедра вокруг чужой головы. Он прогибался в спине, хныкающе просил большего и до хрипотцы кажется стонал себе в руку. И выглядел он после не такого уж умелого минета (если честно сказать то по технике просто отвратительного) довольно счастливо и уже что забавно довольно затраханно. Такая святая наивность и думал же сначала, что провокация обсмеется и пройдет мимо. А фигушки. Не любил профессор, когда с ним в такие игры играют и предпочитал мыслить в том направлении, который логичнее. Ему нравился Сеченов, Сеченову он нравился, Сеченов сделал намек, а он его тут же принял. Так чего стесняться, если уже сбегать совсем некуда? Бег туда сюда от поспешно принятых действий утомлял больше даже пустая болтовня ни о чем. Хотелось конкретики, вкуса, хватки жесткой и поцелуя. Захаров последний раз всерьез целовался только со своей женой, то есть давным давно. Он может быть и сравнил все это если бы помнил хотя бы форму или вкус. Так что сейчас просто строил новые воспоминания, отдавая и забирая всю власть на чужих губах. Воровал вздохи и дарил искорки наслаждения, касаясь натянутой между ног ткани. Сжимал там ладонь и доводил до нервных подрагиваний тазом. Дима был перед ним в тот момент как открытая книга. Расшатанный под дорогим пойлом, отзывчивый и одновременно такой зажатый в собственном смущении. Для всех вокруг он был ученым до мозга костей, откровенно отказывающий любой девушке или женщине, что пыталась хоть как-то стать его второй половинкой. Так что не было до конца понятно был ли опыт приличный какой или нет. Оказалось, что излишняя консервативность и может быть даже отвлеченность от самых обычных удовольствий повесила завесу тайн на то, что вообще может нравиться академику. Приходилось вытаскивать на свет чуть ли не щипцами те точки удовольствия, которые нужно было расслабить и которым следовало уделить особое внимание.       — Меня все еще удивляет то, как ты упрямо держишься за свое лицо. Как не пытаешься даже мне подсказать что и как делать, — голос Захарова елейный и мягкий словно патока. Он готов выписать каждый всплох под пушистыми ресницами Димы в свой личный дневник на Груше, мог в своей фотографической памяти запечатлеть его румянец на щеках, мог расписаться языком на влажной от пота коже.       — Я…я просто не знаю как лучше сделать.       — Расслабься. Здесь не партийный съезд, здесь не пятиминутное совещание в начале рабочего дня и здесь точно не суд присяжных, что решает посадить ли тебя за то, что быстро кончил от стимуляции ртом.       — Если я скажу что люблю тебя, то окажусь наверное самым отчаявшимся в этой комнате. Отчаялся потому, что уже наверное поезд ушел во всех смыслах, Тош, — Сеченов тощими своими руками обвивает шею и носом ведет вдоль гладкой кожи головы. Ему всегда нравилось то, что его Харитон такой. Совсем отличается от остальных. Своей твёрдостью решений, холодной решительностью и резкостью слов. Режет ими как горячим ножом масло и создает завихрение внутри. Или вообще создает из дерева розу, радуясь что шипов получилось много. В них вся соль, в них вся прелесть этого цветка и в них вся сочность — остро и больно стоит лишь на миг прикоснуться. Так же как и с ним самим. Ершистый и в тоже время притягательный.       — Будешь говорить это каждый день и я это приму за обычай. Сказанное тобой сейчас я приму как образец, по которому стоит действовать. Я скажу что люблю тебя, но в отличие от тебя с надеждой, что посыл был понят правильно и услышан. Дима будто бы приходит в себя, разлепляет сознание и смотрит уже более ясно. Он видит то, что обычно не наблюдают другие — страх что отвергнут быстро и может даже сделают больно. Растопчут и осквернят, что взращивалось годами, или посмеются в лицо, называя доверчивым дураком. Захаров же смотрел в ответ привычно остро и выжидающе, будто бы зверя в засаде застал фотограф. Вот-вот прыгнет на жертву и на секунду отрывает свой взор, чтобы обратить внимание на назойливое пятно перед собой. Лениво и будуще сыто облизнется, чтобы дать понять — ты следующий. Это было бы плохо, но это совсем не пугает, если ты к такому готов. Готов быть поглощенными целиком и полностью. Поцелуй выходит смазанным, горьким и с привкусом выпитого час назад кофе. Коньяк и виски давно растворились, разливаясь по крови рекой. Захаров руку свою не убирает далеко и молнию на брюках расстегивает уже дергано. Собачка закусывает ткань, но под давлением высвобождается. Также легко и нижнее белье оголяет стоящий член весь блестящий от смазки. Сеченов нижнюю губу закусывает, когда опускает взгляд и снова возвращается в то полуиспуганное состояние ведь совершенно не понимает что делать. Новый и последующий за ним яркий засос на плече под задравшейся рубашкой стимулируют двигаться вперед. Куда тормозить если поезд совсем сошел с рельс. Только вперед, только в путь дорогу. Он уже не молод и совсем не мальчик лет двадцати, потому повторное собственное возбуждение в ответ может только радоваться. И реагировать потому гораздо ярче и охотнее на любое поглаживание. Ноги чуть в стороны разводит, оседая глубже в мягкости дивана, что постепенно будто бы подстраивался под их тела. «Большой кожанный урод» как его называл в мыслях профессор сейчас послужил хорошую службу. Его бы на правильное место и правильно его использовать, так нет же — одно сплошное грехопадение и разврат.       — Мне нравится твоя раскрепощенность. Исчезает сразу эта холодная напыщенность как у императорского пингвина, которого ты изображаешь перед Молотовым. А он, как мне кажется, терпеть такого не может — чувствует этот зажравшийся партиец конкуренцию, — даже в такие интимные моменты трудно было удержаться от хохмы или шпильки в сторону властьимущих и держащих. Те думают, что их конечно и задирают, но не во время секса так точно. Ан нет.       — Тош, уф, я могу простить тебе многое, но уж точно не то, что ты тратишь время, аххх, на разговоры, а не на дело, — Дима обиженно скрипит зубами и прижимается оголенным животом к телу напротив. Он уже удобно устроился, прижался головкой к головке, посылая вниз к паху сладкую негу удовольствия. Голова кругом шла, но оставалась в тоже время практически ясной. Никаких завихристых галактик и тумана, только небольшое потрескивание от ветра и темное ночное небо, где из звёзд выстраивается фраза «я не на такое рассчитывал». Захаров чувствует и ясно ощущает чужую обиду, когда яиц и основания члена касаются холодные пальцы. Они безжалостно сжимаются крепко, от чего становится больно немного и неприятно. И все равно же капля прозрачной смазки скатывается по всей длине, по которой же и работает теперь кулак. Облегчает движение и можно было с присвистом покачивать бедрами, призывая действовать смелее. Дима не был мастером в дрочке кому-либо еще кроме себя самому, так что касался грубее чем следовало, но такая неопытность и прикладываемые усилия были встречены радушно. Ведь именно такой жаркий и пламенный ответ ожидался в идеальном варианте развития событий. Благодарный кусачий поцелуй остается на подбородке, теряясь где-то в проседи на бороде. Губы завершают карту открытого к доступу в данные мгновения телу и завершают свой путь на выпирающей венке на шее. Она так опасно и ярко пульсировала практически в такт стонам, уже активно размашистым движениям кулака и пальцев внутри податливого сейчас тела. Сеченов немного позволил себе расслабиться, опереться на подставленное плечо и спустить брюки на середину бедра, открывая доступ ко всему. Он и в спине прогибается как умеет и как может себе позволить, шипя от слишком резкого проникновения. Сегодня они не были готовы к сексу, так что лимит лишь на такое подстегивал скорее подобраться к развязке. Харитон чувствовал как немела его рабочая рука, но не останавливался. Привычка не бросать дело на половине пригодилась и в сексе. Развязка вместе с финалом закончилась чередой засосов рассыпанных по плечам, потеками спермы на одежде и тяжелым дыханием. Усталость растеклась по всему телу и Дима, блаженно постанывая от покалывания по всему телу, прижался к лежащему рядом Захарову. Тот оставил влажный поцелуй ему на лбу и прикрыл глаза пытаясь отдышаться. Они теперь оба мучались от легкой боли в пояснице, небольшой отдышки и головокружения. Вот тебе и секс развлечения в далекие тридцать плюс. Внимание в момент отдыха привлекает цепочка и ловкие пальцы академика вытаскивают ее полностью из-под тонкого ворота свитера.       — Кольцо? Свадебное? Ты не говорил, что был женат, Тош! — золотой ободок, будто бы издеваясь, поблескивал в свете ламп и раздражающе ярко бил в глаза своим цветом.       — Ее больше нет и давно не стало, сейчас же есть только ты. Я бы никогда не стал изменять даже если вторая главная любовь в моей жизни. Или может даже третья…не буду забывать о дочке. Сеченов закрыл глаза, вздохнул, убрал кольцо обратно на место и постарался не думать ни о чем. Все завтра, а пока лучше сосредоточиться на отсчитывающем полтора часа будильнике и руке Захарова, что мягко обнимала за талию. Так спокойнее и безопаснее. Так они могут оба залезть в свои воспоминания и подобрать те моменты, что давно хотелось рассказать. Друг другу.