Люблю тебя в последний раз

— В последнее время ты даже не просыпаешь пары. Тебя подменили? Ты точно мой лучший друг? Сохи с Чанёном коротали время между тренировками в небольшом парке у университета. Территорию он занимал совсем крошечную, поэтому парням с трудом удалось отвоевать свободную лавочку. Чанён настоял на том, чтобы взять арбузное мороженое, несмотря на холод. Сохи некоторое время не соглашался, мол, так и заболеть можно, а на носу отбор в команду, но в итоге, конечно же, сдался. Ники они потеряли ещё час назад: тот решил усиленно готовиться к предстоящему тесту и засел в библиотеке. Друзья понимали, что стремление Нишимуры превзойти остальных даже в учёбе сильнее, чем у кого-либо из них. Хоть Сохи и сам засиживался допоздна, но умело контролировал время: делал перерывы, осушал стакан воды одним глотком, даже выполнял гимнастику для глаз при необходимости. Но Ники другой: совсем не следит за временем, засыпает с книжкой, а потом весь день жалуется на синяки под глазами. Однажды он даже свалился с ног от недосыпа, и Чанёну пришлось тащить его на спине в университетский лазарет. — Это всё благодаря моему соседу, — тут же выпалил Чанён, с наслаждением откусывая кусок мороженого. Ледяная сладость тут же болью отозвалась в зубах: Чанёну вечно приходилось жевать на одну сторону из-за слишком чувствительной эмали. По наследству ему могло передасться всё, что угодно: обаятельные манеры, природный шарм или искусство зарабатывать деньги, но вместо этого он получил проблемы с зубами. — Он хороший парень? Хороший ли на самом деле Пак Вонбин? Знает ли Чанён хоть что-нибудь о нём, чтобы так говорить? По сути, они и разговаривали не часто: делили трапезу на двоих в тишине, лишь изредка обмениваясь двумя-тремя фразами. Но Чанёна это не смущало. Наоборот, тишина ощущалась комфортно, как если бы они вместе слушали музыку, прямо как в их первых совместный вечер. Никто, даже Сохи, с которым он пережил почти всю среднюю и старшую школы, не слышал его игру на гитаре. Чанён вообще редко кому-то играл. Предпочитал делать это в одиночку, на ходу придумывая мелодии. Хаотичные, не связанные между собой, он просто играл, не задумываясь. Это было своего рода терапией, релаксацией в конце очередного дня. Некоторые люди ведут дневники, куда выкладывают все свои мысли, но Чанён предпочёл создавать слова из звуков, объединять их нотами и ставить точку заключающим аккордом. Его жизнь – неспешная интерлюдия, чистой воды импровизация, что ожидает своей интерференции. Наверное, Пак Вонбин и был интерференцией его жизни, внезапным и громким столкновением. Ответить на вопрос Чанён так и не успел – время тренировки уже пришло, и Сохи, выбросив упаковку от мороженого, махнул другу рукой, мол, пора уже. И вот вечно так: Чанён слишком долго думает, погружается в свои мысли, пытаясь найти подходящие слова. С музыкой же намного проще: выучил подходящие аккорды – и слушатели сами тебя поймут. Но со словами же иначе. Они слишком весомые. Требуют точности, никаких погрешностей и отрешений. Поэтому Сохи приходилось подолгу ждать, пока Чанён составит текст в голове и по памяти воспроизведёт его. Но Сохи не жаловался, а лишь смотрел на друга выжидающим взглядом. А лучше бы жаловался, если честно. // Ровно в семь утра Вонбин стоял на пороге рыбной лавки. Солнце ещё не встало, когда он открыл глаза и ещё четверть часа просто пялился в потолок. Прислушивался. В соседней комнате ещё около двух часов будет мирным крепким сном спать Чанён, и от этой мысли щёки Вонбина покрылись румянцем. Пора бросать эту надоедающую и ничуть не милую привычку – краснеть от любого упоминания о Чанёне. Вонбин решил, что определенно точно займётся этим, но вот когда – хороший вопрос. Поднялся с кровати, быстро ополоснулся под прохладной водой, смывая остатки ночного кошмара. Он думал, что, поменяй место жительства, кошмары оставят его позади, но, видимо, лишь первая ночь в Ульсане предоставила ему подарок. Вонбин вскочил с кровати посреди ночи, весь потный и с липкими ладонями, которые тут же вытер о пижамные штаны. Кинулся к окну, встал спиной и, словно снова мальчишка, прошептал: «Куда ночь, туда и сон». Простые слова. Обычное поверье, которому научила его бабушка, но в детстве срабатывало. И Муну оно тоже помогало уснуть. Точно, старые привычки всё ещё при нём. Пак Вонбин, ты привязан к прошлому гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд. Вонбин встретил первые солнечные лучи нового дня на кухне. Вооружился молоком, куриными яйцами, мелко нарезал репчатый и зелёный лук и морковь, раздобыл сладкий перец и остатки оливкового масла. Ловко смешал молоко, специи и яйца, добавил к ним смесь овощей и вылил готовое тесто на сковороду. Сразу приготовил две порции и оставил тарелку с яичными роллами на столе. Вырвал из блокнота листок бумаги и поспешно написал: «Завтрак. Ушёл на работу. Увидимся вечером». Три фразы, что Вонбин оторвал от сердца. Последнюю добавил внезапно, долго колеблясь. Так ли важен тот факт, что они увидятся вечером? Обязательно ли было добавлять это? Но переписывать что-либо было поздно, и Вонбин, схватив куртку, выбежал из дома. А теперь он стоял у рыбной лавки и осматривался по сторонам. Улыбашка крутился рядом, приветствуя нового друга громким лаем. Вонбин почесал голову собаки между ушами. Удивительно, как Улыбашка вызывал в парне так много чувств: заставлял улыбаться лишь при одном взгляде, вечно крутился рядом, словно его только и ждала. Наверное, Вонбину просто не хватало людей рядом. Наверное, Сон Ынсок, ты был его единственным другом. Тогда почему всё закончилось так? — Ну что ты к земле прирос? — госпожа Чхве в фартуке и перчатках появилась перед ним, словно призрак. – Заходи и собаку с собой забирай. Вонбин пересёк порог лавки – и в нос ударил резкий запах рыбы. Пак инстинктивно сморщился, но вскоре привык к неприятному запаху. Посреди лавки стоял разделочный стол с рыбой разного вида. Здесь и скумбрия, и горячо любимый минтай, и карп с тунцом. Правой рукой госпожа Чхве держала нож для чистки рыбы, левой же указала на стол. — Я обучу тебя базовым правилам, так что внимательно слушай и запоминай. Ты будешь помогать мне с разделкой, поэтому на тебе будет лежать очень большая задача. Этим ножом ты будешь чистить рыбу, — женщина подкинула нож в руке, словно он ничего не весил. В её изжилистой руке он и правда выглядел как пёрышко. – Соскабливать чешую надо по направлению к голове. Всё просто, здесь вопросов быть не должно. Ты просто очищаешь бока рыбы, удаляешь чешую у основания хвоста и в области плавников. И не забудь про брюшко. Всё понятно? – она дождалась мгновенного кивка и одобрительно улыбнулась. – Разделка рыбы тоже требует особого внимания. Нужно обладать внимательностью к деталям. Кроме известного отрезания головы тебе придется вскрыть брюшную полость, удалить внутренности, вырезать позвоночные и рёберные кости. По сути ты становишься патологоанатом. Справишься? Всё это время Вонбин слушал внимательно, улавливая каждое слово. От его ушей не скрылось, как голос лавочницы поднялся на несколько октав, стоило перейти к разделке рыбы. Теперь он возбужденно звенел, точно как ложка по стеклу. Эта женщина любила своё дело, а теперь с энтузиазмом, горячо, как если бы отрывая от сердца, передавала свои знания Вонбину, какому-то незнакомцу. — Это похоже на математику, — неожиданно для самого себя произнёс Бин. Госпожа Чхве взглянула на юношу с неподдельным интересом, ожидая продолжения его слов. Вонбин прекрасно знал этот взгляд. Видел тысячу раз, стоило ему открыть рот. Люди хотели знать, что думает Вонбин. Их интересовал ход его мыслей. – Тоже требует внимательности и упорства. Малейшее неподчинение общим законам ведет к катастрофе, всеобщему краху. Рушит уравнения. Меняет переменную. Думаю, я справлюсь. Подбородок поднят, расслабленные руки сцеплены в замок за спиной. Блеск в глазах, обращенный прямо на госпожу, и свободное дыхание ничуть не заставили лавочницу пожалеть о своей решении. — Так ты не учишься в университете? Думала, что ты с нашим Чанёном на одном факультете. Но не похоже, что вы изучаете одни и те же вещи, — она осмотрела его с ног до головы без капли стеснения. Такой взгляд часто встретишь у людей, которые многое повидали в жизни, и могут позволить себе нарушить некоторые рамки приличия. Госпожа Чхве была как раз их таких, и Вонбина это ничуть не волновало. – Не похож ты на пловца. Выяснить, что Ли Чанён хорош в спорте оказалось несложно: об этом свидетельствовало бесчисленное количество медалей и одноименных грамот, развешанных по всей комнате. Конечно, широким плечам и крепким мышцам соседа Пак точно уступал, с этим он даже не спорил. Какая бы у Вонбина не была хорошая физическая подготовка, но он просто не мог тягаться с телосложением Чанёна. Но то, что женщина назвала соседа «нашим Чанёном» Вонбин совсем не ожидал услышать. Если так подумать, то проживи он в Ульсане всю жизнь, то, возможно, к нему бы тоже так обращались. — Давно вы знаете его? Лавочница сняла фартук и отложила нож. Поправила редкий пучок волос и задорно усмехнулась. — Я помню его ещё крохой. Они с родителями переехали сюда, когда ему было около двенадцати. Уже много лет прошло, но я до сих помню, как он вприпрыжку нёсся по этим улицам с мягкой игрушкой в руке. Недаром все дети в районе хотели с ним дружить: веселый, озорной мальчик с золотым сердцем. Постоянно помогал мне, хотя на тот момент был не сильнее Улыбашки. Ах, наш бедный мальчик, как же он измучился! Вонбин в одночасье напрягся, морщинка на лбу теперь виднелась отчётливее. — Что вы имеете в виду? Госпожа Чхве опустилась на стул и, предаваясь воспоминаниям, приложила руку к сердцу. Вонбин знал этот взгляд: полный сочувствия, сострадания. В свою сторону он не раз его испытывал, ненавидел себя за то, что слишком жалок. Но никогда бы не подумал, что кто-то вроде Ли Чанёна может тоже получить такой взгляд. — Как-то он зашёл ко мне в лавку после занятий в школе. Не помню, как уже так вышло, но я взяла его за руку и поняла, что Чанёну больно. Подняла рукав и увидела те жуткие отметины. Как потом оказалось, отец избивал его проводом от кипятильника, а мать молчала всё это время. Слава богу, мы смогли остановить тот ужас, но он продолжался больше года. Страшно представить, что вынес этот мальчик... А ведь он всегда так искренне улыбался и не говорил ни слова! – дрожь охватила всё тело Пака. Губы тряслись, а стук сердца отдавался в ушах. Внезапная боль в груди чуть не подкосила его, но Вонбин стойко держался, делая вид, что в полном порядке. — Слишком я разболталась, — госпожа Чхве остановилась и, снова схватив нож, остриём указала на Вонбина. – А теперь давай-ка посмотрим на тебя в действии. Людей в лавке на удивление оказалось навалом. Госпожа Чхве была полностью права, и потребность в рыбе никуда не исчезла даже спустя столько лет. Вонбин таскал ящики, чистил рыбу и умело разделял её, орудуя ножом, словно ручкой на бумаге. От обеда снова отказался. Сбегал в соседний магазинчик и купил банановое молоко, поймав на себе неодобрительный взгляд начальницы. Ближе к семи часам они закрылись, и Вонбин, поклонившись, побрёл в сторону дома. Из головы не выходил рассказ лавочницы. Люди, что улыбаются ярче всех, вероятно, страдали больше других. И как такой светлый человек, как Ли Чанён, что вечно улыбается самой широкой улыбкой так беззаботно и искренне, не задаёт вопросов и наслаждается музыкой, смог сохранить эту любовь к жизни после такого тяжелого детства? Как у него это вышло? Как он смог жить с той болью, с теми воспоминаниями? Неужели они не преследовали его, не разрывали сердце по ночам? Так как же он всё-таки справился? Вонбин не заметил, как ноги унесли его в противоположную сторону от дома. Окрестности он ещё осмотреть не успел, но знал, как вернуться назад. Жизнь продолжалась: люди возвращались с работы, по пути заходили в магазин или забирали детей с детского сада. Вот она, реальность, в которой они живут: как бы не рухнула твоя жизнь, мир продолжает существовать по своим законам. Наконец Вонбин разжал кулаки, которые всё это время так крепко сжимал. Он и сам не заметил, как напряженно шёл всё это время, как глаза вцепились в носки кроссовок, а звезда, словно удав, впилась в шею. Вонбин поднял взгляд – и увидел его, ту единственную фигуру посреди улицы. Ли Чанён только сошёл с автобуса и остановился, чтобы завязать шнурки. Когда Ли удовлетворенно кивнул и пошёл навстречу Вонбину, всё ещё не замечая соседа, то Пак неожиданно для себя подался вперед. Чувства переполняли его, мешали мыслить здраво и, наверное поэтому, он не смог остановить себя. Знал ведь, что это просто безумие – вести себя так, позволять себе подобные выходки с совершенно незнакомым ему человеком. Хотя теперь он знал о Чанёне намного больше, чем того хотел. Чанён был так же разбит и измучен. С душой скитальца, он всё же смог жить дальше. Немыслимо. Невероятно. Вонбин сократил расстояние между ними, и не успел Чанён помахать рукой в знак приветствия, как Вонбин уже заключил его в объятия. Обнимал крепко, как если бы Чанён мог раствориться в любой момент. Положил подбородок на плечо и тяжело вздохнул. Пальцы цеплялись за спину, оставляли следы горячи и отчаяния. Вонбин будто хотел забрать всю душевную боль Чанёна, но не понимал, как исцелялся и сам. Вот, какой он, Ли Чанён: у него настолько большая душевная рана, что он просто привык к ней. Ли заштопал дыру музыкальными нитями и сделал улыбку частью своей жизни. Может быть, и у Вонбина получится? — Эй, что-то случилось? – не отстранясь, спросил Чанён. Он стоял смирно, позволяя Вонбину и дальше обнимать его, что само по себе казалось невероятным. Кто-нибудь другой давно бы отстранил сумасшедшего, посчитал бы его ненормальным и из ума вон вышедшим, но не Ли Чанён. Только не Ли Чанён. — Мне так жаль. Мне очень жаль, — только и прошептал Вонбин в шею парня. По ней мгновенно пробежали мурашки, будто стая муравьев. Чанён похлопал Вонбина по спине лёгкими, но такими значимыми движениями, тёплыми, пробирающими до самых костей. Чанён не знал, что единственный, кому и надо было исцелиться, был Вонбин. Обнимая соседа, Вонбин обращался к самому себе, лелеял и успокаивал своего внутреннего ребенка, что так внезапно лишился детства. — У всех у нас есть шанс, — голос Чанёна прозвучал прямо над ухом парня. Тихий, мелодичный, спокойный, он был похож на колыбельную, что матери напевали своим детям перед сном. – Всё хорошо, Вонбин-а. Всё будет хорошо.

***

Вечер обещал быть холодным. Морозным, леденящим, без права на каплю тепла. Вонбин смутно помнил, как отпустил Чанёна и они в тишине побрели домой. Обнимать кого-то спустя столько времени ощущалось в новинку. Вонбин давно отвык от подобных прикосновений, уже и забыл, каково это — чувствовать тепло другого тела. Мун совершенно отличался от старшего брата, внезапно вспомнил Вонбин. Младший вечно лез обниматься, тянул хёна за рукав или и вовсе цеплялся за ноги, лишь бы не отпускать братишку. Для Вонбина младший был щитом, лунным серпом, что отгораживал его от серой реальности. Хоть физический контакт для Вонбина был совсем чужд, но Мун тянулся к парню, как подсолнухи к солнцу. Мун был тёплым, как настоящая грелка, а его волосы пахли мятой и сосновыми шишками – совсем не похож на Чанёна. Ли Чанён пах запеченными яблоками с корицей, волосы немного впитали запах хлорки после бассейна, а тепло его тела было в десять, нет, в сто раз сильнее младшего брата. Настоящий тепловой магнит. Одеяло, в которое так и хочется завернуться после очередного рабочего дня. Ли Чанён излучал эту ауру: являлся самой сверкающей, но далёкой звездой. По пути до дома не произнесли ни слова. Молчали, явно обдумывая происходящее. Вонбин чувствовал себя идиотом: и как только мог так опрометчиво поступить? Влез в личное пространство, да ещё и глупости какие-то наговорил! А Чанён, тот ещё чудик, мог хотя бы оттолкнуть его ради приличия. Ну что же они творят? Чанён шёл рядом, явно не стараясь держать дистанцию. Слегка опустил голову, смотрел под ноги и пальцами настукивал лишь ему знакомую мелодию. Вонбин пытался поймать ритм беглых пальцев, но снова упустил переменную. Парни уже подошли к воротам дома, и Вонбин собирался зайти внутрь, как Чанён остановил его. Дотронулся до рукава куртки и потянул на себя. Цеплялся неуверенно, несмело, слегка смущённо. Его ресницы отбрасывали тёмные полумесяцы на лицо, а губы едва заметно задрожали. — Спасибо за завтрак, — саднящий ветер донёс до Вонбина обрывки фразы. Пальцы Чанёна всё ещё теребили плотную вельветовую ткань, явно не собираясь на этом останавливаться. – И за вчерашний ужин. Я правда благодарен тебе, Пак Вонбин, — горячая рука парня переместилась на плечо, плотно сжимая его. Вонбина током ударило. Он чуть не пошатнулся, но вовремя удержался на ногах. Под пристальным взглядом чанёновых глаз, блестящих, как яблочные зёрнышки, Вонбин просто не мог сконцентрироваться. Со свистом набрал в лёгкие воздух и качнул подбородком. Чанён приблизился навстречу — и теперь они стояли на расстоянии одного локтя. Слишком близко. Очень близко. Запредельно близко. Ли пальцами начертил неизвестный узор на плече — и Вонбин сжал кулаки. – У меня всё хорошо, правда. Сейчас я счастлив настолько, насколько это возможно. И я надеюсь, что ты тоже сможешь. С этими словами он опустил руку и распахнул ворота. Внезапно Вонбин ощутил пронизывающий холод в том месте, где только что его касалась рука Чанёна. Выжженное пятно, отметина, метка, оно постепенно отпечатывалось на коже. Чанён снова играл на гитаре. Стрелка часов пробила за полночь, и Вонбин не мог уснуть. Снова ворочался, уже который раз меняя позу. Тяжело сомкнуть глаза, когда мысли снова и снова цепляются за тебя, словно надоедливые мошки. Пейджер на столе завибрировал. Третий раз вечер и бесчисленное количество раз за эти два дня. Вонбин никогда не найдёт в себе силы, чтобы перезвонить. Да он и не собирается, если уж на то пошло. Может быть, Ли Чанён прав, и он тоже сможет быть счастливым. Может быть, когда-нибудь это и правда случится, а пока... ...а пока звуки музыки заглушали цепочку назойливых мыслей. В комнате Чанёна не оказалось: Вонбин вышел в коридор и, постучав, заглянул в щёлку. Кровать пуста, так же небрежно расстелена, как и в прошлые разы. Рюкзак с учебниками валяется на полу, прямо посреди комнаты. Вонбин хмыкнул, закрыл дверь и последовал зову сердца. Ниточка за ниточкой, что связывала его с кубком призрачных нот, он пробирался сквозь кромешную тьму, опираясь лишь на слух. Тот вывел его на улицу, в промерзлый ночной лабиринт. Там, сидя на ступеньках в одной лишь пижамной футболке с нелепым динозавром – своеобразный запертый Минотавр – Чанён из тишины создавал мелодию души. Онемевшими от холода пальцами перебирал натянутые струны, изредка качал в такт головой, а на раскрасневшемся от мороза лице расплылась широкая улыбка. Чанён говорил, и Вонбин пришёл на зов. Пришёл послушать исповедь. Ступеньки прогнулись под тяжестью веса – Вонбин примостился рядом. Путаница звёзд серебристой мозаикой растянулась по небу. — Я тебя разбудил? – Ли перестал играть. Сейчас всё его внимание переместилось на Вонбина. Тот покачал головой, мол, продолжай играть уже. – Хорошо. Я боялся, что разбужу тебя своей игрой, поэтому вышел сюда. — Я всё равно бы не спал, — низкий голос Пака контрастировал с тихим Чанёна. Как сладость и горечь, мёд и дёготь – слишком разные, но такие сочетающиеся. – Не могу заснуть. — Кошмары? Слишком много мыслей, которые крутятся в голове, и тебе приходится закрывать уши, потому что кажется, что они сейчас выскользнут наружу? – поймав на себе взгляд озабоченных глаз Вонбина, Чанён неловко улыбнулся. — Мне это знакомо. Счастье приходит после того, как отпустишь сожаление. Это возможно, но не так просто, как все говорят. Люди кричат о том, что надо жить дальше и не зацикливаться на прошлом, но это невозможно, ведь ты и есть то самое прошлое. Чепуха собачья. Голос парня пропитался досадой. Вселенской жалостью, что томилась годами, сидела на подкорке сознания, каждый подходящий момент напоминая о себе. Пак стянул с себя куртку и набросил её на плечи Чанёна. Тот приоткрыл пухлые губы в немом вопросе; взъерошенная чёлка полностью закрывала лоб. — Пловцы не должны болеть, — Вонбин поднялся, спрятав руки в карманах спортивных штанов. Теперь он возвышался над парнем, смотрел на него сверху вниз и, Пак не даст соврать, ему безумно нравилось это чувство. – Доброй ночи. — Красивые парни тоже не должны болеть, — бросил Чанён вслед. Может быть, слишком поспешно, а может быть – специально, но эффект произвёл тот же. Вонбин вспыхнул, схватился за дверную ручку и мгновенно скрылся за дверью. Сердце стучало в груди, а шея и уши моментально покрылись красными пятнами. Вонбин приложил ладонь к щекам и чертыхнулся. Затем широко улыбнулся – впервые за всё время. Улыбался до самой постели, залез под одеяло с головой и уснул самым сладким сном с самой что ни на есть настоящей улыбкой. Ли Чанён сбил его с толку. Ли Чанён успокоил его. Ли Чанён заставил его искренне улыбнуться впервые за несколько лет.

«Я помню, как встретил тебя, Ынсок. Я тогда ещё на вокзале с этой картиной сидел. Думал, что сейчас разрыдаюсь от беспомощности, но сдержался, увидев тебя. Не знаю, зачем ты ко мне тогда подошёл. Зачем запустил череду этих неприятностей, называемых «дружбой». Но ты это сделал. И я не жалею. Помню ещё, как ты протянул мне жвачку – ментоловую, с ужасным едким запахом. Я же никогда их не любил, но почему-то решил взять. И ты улыбнулся. Улыбнулся, как будто знал, к чему это нас приведёт. Такая сотрясающая, мнимая надежда на хороший расклад событий, да? Но нам было всего пятнадцать. В этом возрасте мы должны были быть слишком глупыми, чтобы знать о подобных вещах. Скажи мне, ты догадывался, что всё может так обернуться? Я помню, как встретил тебя, Сон Ынсок. Как и помню, как встретил Ли Чанёна. И я не в силах забыть ни одну из этих встреч. — Пак Вонбин».