Вечность

I've got the strangest feelin' This isn't our first time around Past lives couldn't ever come between us Sometimes the dreamers finally wake up

      Из сна его вырвали словно за шкирку из-под воды — резко и внезапно, так, что он подорвался на постели, громко вдыхая воздух в горящие лёгкие. Руки тряслись в приступе неопознанной паники, а желудок пульсировал фантомной жгучей болью. Он быстро ощупал собственное тело под простой спальной майкой и совсем немного успокоился — ни крови, ни сквозных ран. Даже шрамов нет. Пронесло или просто умер? Суеверным он не был, в загробную жизнь не верил, да и ощущал себя живее всех живых. Помятый, в странной лихорадке, но живой.       Да и что за ад такой — собственная комната? Комната…       Костенко вскочил со своей кровати, заправленной давно забытым красным покрывалом и хищно, медленно осмотрелся по сторонам. Спальня. Тёплая, родная спальня, в которой ночевал он последний раз так давно, что уже и не помнил, каким жёстким бывает советский матрас.       Тёмная, не пропускающая ни единого просвета шторка со скрипом поползла в сторону, и Сергей длинно выдохнул. Припять. Живая, пусть и в ночи. Редкие фонари ещё не погасли, а по двору туда-сюда сновали редкие прохожие, явно ничего не зная о какой-то там аварии в четвёртом энергоблоке.       Костенко перевёл взгляд на собственное отражение в стекле и не увидел никаких отличий. Всё так, как запомнил — уже в годах, без волос. Разве что новый аксессуар приобрёл — единственная вещь, намекающая ему, что события, предшествующие его пробуждению, ему не приснились.       Значит ли это, что у них всё получилось? Неважно, вопросов бесконечное множество, а задать их некому. Их обоих должно было выкинуть недолго после того, как ракета врезалась в высокую трубу ЧАЭС.       А ещё он точно помнил, что застрелил себя молодого. И даже помнил, как собственные руки растворились на глазах, а пистолет улетел куда-то вниз, подальше от самоубийцы вне времени. Тот пацан, с которым они случайным образом объединили усилия, пусть и ненадолго, смотрел на него в глубоком шоке, затаив дыхание и глупо застыв с РПГ на плече, как бы крича: «Ты эту хуйню заварил, а мне теперь расхлёбывать одному?».       А потом он проснулся в своём старом доме, и Припять жива. У него нет времени стоять здесь и рефлексировать — не та ситуация, да и человек он не тот, по правде говоря. Выяснить бы для начала, что за год на дворе, хотя редко припаркованные жигули с москвичами под окнами и без этого весьма красноречиво исполняли роль экзотического календаря.       Оружия под рукой не оказалось, даже там, где оно всегда было на его памяти. Что за чертовщина тут вообще творится?       Костенко осторожно переступил порог спальни, быстро оглянувшись за оба угла. Обычный обыватель, возможно, расслабился бы быстро — в квартире тихо, даже слишком. Но натренированный слух опытного бойца слышал больше, чем иногда самому хотелось бы.       Что-то пересыпали. Скорее всего, в жидкость.       Кто-то забрался в его квартиру посреди ночи и решил его отравить? Смело, но глупо и опрометчиво — Костенко и без пистолета опасный враг. Особенно на своей территории. Он ступал тихо, совершенно беззвучно к проходу в кухню и медленно заглянул внутрь. А потом резко переступил через порог, забыв о всякой конспирации.       — Какого хрена?       Паша, полностью занятый рассматриванием чашки чая, в которой сам по себе таял сахар, даже не повернулся к нему.       — Доброе утро, — лишь безучастно поздоровался.       — Какой сейчас год?       — А какой тебе хотелось бы?       — Зубы мне не заговаривай, — немного раздражённо выплюнул Костенко и открыл дверь холодильника.       Внутри — картонная пирамидка с уже наверняка скисшим молоком. Сергей покрутил её из стороны в сторону, пока не заметил маленький шрифт срока годности — 21 апреля. 1986 года.       — Почему нас не выкинуло обратно?       — А ты сам не помнишь?       — Отвечай нормально, — уже скорее устало, чем со злостью почти приказывал Костенко и опустился на стул напротив.       Паша наконец посмотрел на него, и Сергей с любопытством склонил голову. Это не тот же парень, с которым он недавно отправился спасать город. Костенко знал Вершинина слишком хорошо, для него они знакомы почти двадцать семь лет, восемнадцать из которых он довольно пристально наблюдал за ним. Он знает его привычки, повадки, даже кое-какие паттерны поведения, и поэтому был точно уверен, что перед ним не тот Паша, друзей которого он «случайно» расстрелял в месте, где они разбили его жизнь. Баш на баш, товарищ Вершинин.       В человеке, сидящем за его обеденным столом, мало чего живого. Он смотрит по-другому — в нём нет ни ненависти, ни злобы, сплошная пустота. Не те эмоции, что переживает человек, пару часов назад переживший трагедию, а теперь стоящий бок о бок с причиной той самой трагедии. Возможно, это может быть свойственно кому-то другому. Но не Павлу.       Выглядел он так, будто успел пережить обе мировые войны, пока Костенко спал. Сколько же он спал?       — Разве ты забыл, как застрелил самого себя?       — Не себя, а молодого офицера, я не самоубийца, — Сергею не понравилась формулировка вопроса, пусть это и было чистой правдой. Осознание того, в кого он всадил несколько патронов, пришло к нему уже после того, как светлая фигура мертвым грузом упала в высокую траву.       На этих словах в глазах Паши промелькнуло нечто похожее на удивление, и угасло так же быстро, как появилось.       — У нас получилось, мы спасли Припять, — главное, что хотелось знать Костенко, но одновременно с этим всё стало ещё более запутанным, а Вершинин, похоже, был не в себе: разговорить его было тяжело, и не потому, что он что-то скрывал.       — А дальше что? Как мы здесь оказались?       — Не мы, а я, — Паша внезапно слегка улыбнулся и откинулся спиной к стене позади, отвернувшись к окну. — Ты же умер…       Он не успел договорить — Костенко ударил кулаком по столу так, что полная до бортиков кружка громко звякнула, а чай разлился. Манера, в которой с ним разговаривал Вершинин, неимоверно бесила его. С ним игрались и вводили в ступор — Сергей не переносил этого ещё с тех времён, когда он только встал на путь своей карьеры. Развязать язык он умел кому угодно, только вот в этот раз чутьё подсказывало ему, что легче от этого не станет.       — Ты умер, — продолжил Павел как ни в чём ни бывало после короткой паузы. — Меня выкинуло обратно, но там всё было другим.       — Тем не менее я чувствую себя очень даже живым, — холодно заметил Костенко, но более протестовать не стал. Речь Паши обрела хоть какой-то смысл, отдалённо походящей на рассказ произошедшего.       — Сергея Костенко нарекли погибшим героем Союза, падшим при защите ЧАЭС, — он скосил взгляд в сторону собеседника. — Тебе какая судьба больше по душе? Бандит или покойник?       — Дальше, — жёстко приказал Костенко.       — Дальше всё повторилось, но уже в Америке. Авария произошла в том же году, только не у нас, и мне пришлось предотвращать и её. Вернулся, а тут опять всё по-другому. И ты живой-здоровый, даже слишком.       — Что это значит?       — Почитаемый генерал-майор ФСБ, ничего не знающий о жизни, которую прожил ты.       Костенко перевёл взгляд от лужи на столе на пол, куда монотонно капал уже остывший чай, образуя новое мокрое пятно. Генерал-майор. Вот гадство. Лучше бы он вообще этого не знал. Даже если это неправда, и Павел просто пудрит ему мозги. Лучше бы он этого не слышал. Эти слова не принесли ему радости, что где-то там, в месте, которого не существует, у него получилось. Потому что не у него.       — Ты здорово помог нам. Мне, — Паша снова замолчал, но в этот раз Сергей не стал давить дальше. Почему-то знал, что он сам заговорит. — Спасибо, — шёпотом, по-особенному мягко добавил Вершинин.       — Это был не я, — сухо отмахнулся от пустой для него благодарности Костенко. — Я перестрелял твоих дружков и по-прежнему ни о чём не жалею, — зачем-то добавил он. От искренности в тихом голосе ему стало не по себе. Павлу стоило помнить, с кем он разговаривал.       — Убил и убил, — равнодушно бросил Паша. — Мало они умирали что ли, — Сергей настороженно покосился на парня. Кажется, всё очень плохо. И что-то подсказывало ему, что влип он крупно. — А потом ты снова умер. Я убил тебя, — Вершинин посмотрел на Костенко в ответ, будто озадаченный своими же словами. — Как я мог тебя убить?       — Даже не представляю, — усмехнулся Костенко, но улыбка не затронула глаз. — А я думал, кишка тонка. Дальше.       — А дальше я не помню. Будто стёрлась полная картинка, всё как в тумане.       — Как трогательно, — едко прокомментировал Сергей. Фонари на улице погасли, и они остались в свете одной тусклой лампочки, болтающейся над их головами.       — Я почему-то захотел оказаться здесь. А тут ты.       — Совесть замучила?       Павел не ответил.       — Почему я жив? Почему мы в прошлом?       — Я захотел быть тут, — повторил Павел с лёгким недоумением, и у Костенко кончилось терпение. Он опёрся о край стола и встал, холодно глядя на парня. Цирк и абсурд. У Вершинина от этих перемещений поехала крыша, а сиделкой душевнобольных он служить не собирался. В его изначальный план это не вписывалось. Павел — инструмент в этом деле. И нянчиться с ним он не намеревался.       — Бывай, — твёрдо сказал он и развернулся.       — Не надо, — тихо позвал Паша, но Сергей пропустил это мимо ушей. — Не открывай, — парень вышел за ним в коридор, когда Костенко уже обувался. — Не открывай дверь, — уже более чётко, почти приказывая.       Сергей обернулся и поджал губы от еле сдерживаемого гнева. Он с яростью открыл дверь и тут же оступился — пол из-под ног резко пропал, как только он занёс её над порогом. Крепкая рука схватила его поперёк живота, с силой прижимая к спокойно вздымающейся груди сзади.       — Я же сказал, не открывай, — ровно сказал Паша, но Костенко его не слышал.       Припять. Разрушенная, мёртвая. Пустые дома с зияющими пустыми дырами вместо окон, воющая пустота зоны — холодная и давящая, такая, какой запомнил её Сергей. А сразу за порогом раскрытой двери — пустота. Пропасть, ведущая сразу вниз, к безжизненному асфальту давно покинутого города. Облезлая псина, до этого спокойно дрыхнущая посреди этой разрухи, встала и оскалилась, зарычав так громко, что даже с такой высоты Костенко отлично её услышал.       — Что за хуйня? — выдохнул себе под нос Костенко, пытаясь отступить назад, но Паша по-прежнему крепко прижимал его к себе, не давая сделать шага ни в одну из сторон. — Как?       — Вернись в комнату, — мягко попросил Паша, закрывая дверь в реальность.       Наверное, Сергей никогда не испытывал страх. Волнение, стресс, адреналин — да. Страх — путь к смерти, когда дело касалось его работы, да и годы не те, чтобы бояться ставших дежурными перестрелок. Однако сейчас по спине, прямо вдоль позвоночника, пробежалась противная щекотка первобытного ужаса. А Вершинин, теперь уже не держащий его от падения, а легко обнимающий, абсолютно спокойно закрыл дверь, пролившую свет на правду куда чётче, чем невнятный рассказ.       Придя в себя, Костенко вырвался из чужих рук и со зверской силой оттолкнул Пашу, в бешенстве прижимая его к стене.       — Что за шутки, парень? — шипение на грани безумия, но подрагивающие ладони выдавали его с головой. — Где мы?       — Вернись в комнату, — спокойно повторил Паша. Боль от стальной хватки на предплечье он будто и не почувствовал. — Заварить тебе чай?       — Засунь этот чай себе в жопу, — последний раз сжав его руки, Костенко отпустил парня и ушёл в кухню. Там, где за окном размеренно текла ночь спящего города.       Паззл собран едва ли на десятую часть, но уже стал обретать очертания смысла, пусть и безумного. Пацан действительно сошёл с ума после всего, что ему пришлось пережить — если история правдива, и после того, как он застрелил себя молодого, приключения не закончились, то такой исход вполне себе предсказуем и неизбежен, однако одна деталь никак не вписывается во все эти выводы. Деталь, которая закрылась в кухне и не собирается покидать её до тех пор, пока не сдохнет тут.       Парню настолько одиноко в своём сумасшествии, что он решил прихватить за собой подохшего офицера КГБ? Почему не ту его версию, с которой они судя по всему весьма неплохо спелись?       — Пиздец.       Время шло, а ночь не кончалась. Стрелки часов на стене не сдвинулись ни на миллиметр, хотя по ощущениям Костенко он просидел у окна уже целую вечность. Паша засел где-то в гостиной и пока не появлялся. Наверняка уснул — еще одно смелое решение с его стороны, но одновременно с этим нехитрое предупреждение для самого Сергея. Не смей ничего мне делать. Будет хуже.       Если предположить, что после смерти Павла иллюзия вокруг не распадётся, а он останется в полном одиночестве посреди апокалипсиса, то убийство поехавшего парня скорее приговор для него, чем желанная месть.       Сергей заглянул в гостиную. Паша и вправду уснул, свернувшись под колючим пледом. Видеть его здесь, в своей квартире, да ещё и таким безмятежным — дикость. Доверчиво сопит, зная, что за стеной сидит человек, который с радостью скормил бы его псине под домом.       В смешанных чувствах он прикрыл дверь в гостиную, вернулся в кухню. И заснул прямо там, сидя на стуле.       В этот раз он проснулся от фантомного прикосновения к своей голове. На стол перед ним звонко опустилась кружка, и он подорвался, мгновенно анализируя обстановку вокруг. Не приснилось. Вот же чёрт.       Паша, заваривший невесть откуда взявшийся кофе, отвернулся к плите, будто намеревался что-то приготовить. За окном всё так же стояла темнота.       — Опять здесь спал? — с лёгким осуждением спросил парень, не оборачиваясь.       — Что значит «опять»? — без особой надежды на внятный ответ попытался уточнить Костенко, и Паша оправдал его ожидания, промолчав.       Кофе от своего «надзирателя» он всё-таки выпил, морщась. Гадкая робуста, которую он терпеть не мог, мерзко горчила и на его вкус больше походила на кислоту, но выливать не стал.       — Ну и чем ты предлагаешь заняться? Поиграем в шахматы, или, может, сходим в планетарий? — с ленивой язвительностью спросил Костенко, когда Паша отмер от рассматривания газовой плиты и уселся напротив.       — Я не умею играть в шахматы, — словно не поняв сарказма, немного извиняющимся тоном ответил Вершинин.       — Поколение, — усмехнулся Костенко. — Такое наследие просрали.       — Раньше было лучше, да? — вернул ему усмешку Паша.       — СССР был мировым лидером на шахматной арене, парень. А ты припёрся в восемьдесят шестой и не можешь отличить ладью от слона.       — Я просил отца научить, — после короткой паузы тихо признался Паша, чуть хмурясь. Так, будто вспоминал, точно ли это так. — Даже выучил, как ходит каждая фигура, а ему всё некогда было.       — С этим можно работать, — одобрительно кивнул Сергей.       Если ему и предстоит торчать в своём забытом доме бес знает сколько, то лучше он будет делать хоть что-то кроме наблюдения за унылой рожей этого ненормального.       Простенькая коробка с шахматами лежала всё там же, где он помнил. Костенко расставил фигуры, забрав себе право первого хода. Он с усмешкой покрутил белую фигуру короля, верхняя часть которой когда-то давно треснула, а потом отломалась. Сергей двинул первую пешку в самый центр.       — Ну показывай, что ты там выучил, — выражение его лица не выражало ни капли дружелюбия — видимо, натура у него такая. Пинать беспомощную шайку Паши там, где они безоружны и получать от этого чистое удовольствие.       — А как мне ходить?       — Как хочешь.       Паша тупо пялился на доску, обдумывая первый ход так, будто они уже разыгрывают эндшпиль. Робко, будто боясь, что фигура горячая, он перенёс чёрного коня на а6.       — Почему именно так? — умел бы Костенко поднимать одну бровь, обязательно бы это сделал.       — Откуда я знаю? — если бы у Паши эмоциональный диапазон был бы чуть шире, чем «безразличие» и «умиротворение», его тон вполне мог бы сойти за раздражённый.       — Плохо, Павел, — Костенко вернул коня на стартовую позицию. — Я не собираюсь учить тебя дебютам, но старайся не загонять своего коня на край доски.       Паша кивнул, приняв слова как данность.       — Может, сам подумаешь, почему?       По лицу Вершинина было невозможно определить, думает он или просто залип в одну точку. Он молчал минуты две, за которые Костенко уже успел пожалеть, что так неудачно ляпнул что-то про эти долбаные шахматы. Но Паша неожиданно тихо, полувопросительно сказал:       — Потому что у него куда меньше направлений для хода?.. Это уменьшает потенциал фигуры.       Костенко оценивающе посмотрел на него.       — Ходи.       Паше играть не надоедает, а вот Костенко — очень даже. Над каждым своим ходом Паша думал так, будто он Карпов, а Сергей — Каспаров. Подолгу пялился на доску, и в глазах Костенко иногда даже мог прочитать капельку осмысленности и понимания, но удовольствия от игры это не приносило, очень не хватало шахматных часов, чтобы сыграть в облюбованный рапид.       Поэтому спустя четыре мата и тонны изложенной информации об особенностях игры Костенко молча сложил фигуры в коробку и ушёл в гостиную. Утро никак не наступало, да и вряд ли наступит. Возможно, за входной дверью светило солнце, но открывать её снова желания пока что не возникало. Одна лишь мысль о том, что всё вокруг — обман, а он на самом деле существует практически на улице, в самом центре аномалии, неприятно щекотала нервы, но Паша так и не научился предоставлять ему выбор.       Интересно, что там, в мире? Судя по рассказам, Вершинин со своими дружками вертели разными реальностями как хотели, ни на секунду не задумываясь, что в ответе за чьи-то жизни, семьи, связи. Впрочем, как обычно.       Генерал-майор ФСБ.       Костенко со злостью пнул стоящий посреди гостиной стул.       — Как долго ты собираешься держать меня здесь? — он знал, что Паша пошёл за ним и просто смотрел на него с порога. Новая идиотская привычка.       — Ты можешь уйти в любой момент.       Намёк понятен.       Разговаривали они очень редко, и Костенко в какой-то момент стал воспринимать это как тюремный срок, который он получил за то, что расстрелял компанию подростков, которые, если задуматься, уж точно не планировали портить ему жизнь своим перемещением.       Они играли в шахматы, Сергей читал свои старые книги, и счёт времени он давно потерял. Он стал замечать, что машины со двора никогда не уезжают, а люди, ходящие мимо, всегда одни и те же. Очень скромная иллюзия «кипящей» жизни. Разве что фонари выключались, на этом разнообразие кончалось.       Паша пребывал в каком-то своём мире, заключённом в его воспалённом мозге, но никогда не делился, что в нём происходит. Какой смысл он вложил в это всё? Вряд ли он вообще осознавал причину этого. А значит, и планов для окончания тоже не имел. Продолжаться вечно это не может.       Костенко раздражало, что на него пялятся этим пустым взглядом. Что бы он ни делал, в какую из двух комнат или кухню ни уходил бы, долговязая фигура таскалась за ним. Спасибо, что у него осталось право на уединённый сон в личной спальне, хотя и тут не было уверенности, что Паша не приходил посреди «ночи», чтобы пытаться понять что-то для себя самого через бесконечные гляделки.       Когда Костенко дочитал последнюю главу «Капитанской дочки», его левый висок уже почти горел. Терпение подходило к концу очень быстро, и он уставился на сидящего на подоконнике Пашу в ответ. Тот будто и не заметил этого. Они молча смотрели друг на друга долгие минуты, как внезапно Вершинин нарушил очень долгое молчание. Костенко едва не дёрнулся — он не слышал речи так давно, будто прошло не меньше месяца.       — Знаешь, я очень хорошо помню тебя в той реальности, где твоя жизнь сложилась удачно. Ты был таким… — он нахмурился на секунду, подбирая слова, но так и не смог. — Почему-то мне не было страшно, когда мы вновь отправились в Припять. Рядом с тобой не было страшно, — Паша отвернулся к окну. — А тебе было, я видел. Не за себя, за нас. За меня, — Костенко напрягся. Это очень странное откровение. — Прости меня. За то, что я тебе всё так испоганил. Лишь потом я понял, какого человека отнял у мира.       Долгие годы бандитизма не отняли у Костенко навыков офицера КГБ СССР анализировать людей, слова. Читать между строк. Ещё один маленький элемент мозаики встал на своё место. Чтобы выбраться из страшной аномалии, нужно мыслить аномально.       Сергей бесшумно встал с дивана и подошёл к Павлу, остановившись в сантиметре от его плеча. На улице ничего не менялось, но бесконечно наблюдать за пейзажем Костенко всё равно нравилось. Было в нём что-то близкое и родное. Когда-то утерянное, но вновь обретённое. Эта простая, лёгкая логическая цепочка сложилась в его голове так быстро, что практически отдалась щелчком в его мозге.       — Что видишь?       Паша склонил голову. В отражении Сергей видел, что он улыбнулся.       — Припять. Весна. Бочка с квасом. Всё было так просто. И легко.       Воспоминание об их первой встрече было для него таким старым, что потеряло яркость картинки, но Костенко помнил тот день в деталях, поминутно. Начало конца, за несколько лет до того, как причина конца вообще появилась на свет. Но приятный настрой Паши передался и ему.       — Да… Всё было легче.       Всего на секунду мир за окном расцвёл — лишь на мгновение появилось солнце, а площадка во дворе заполнилась резвящимися детьми. Сочные зелёные листья шумно зашелестели на весеннем ветру, мелко дрожа.       Всё исчезло так же неожиданно.       — Какого чёрта это было?.. — севшим голосом выдавил Костенко, неосознанно потянувшись к ледяному стеклу. Он посмотрел на Пашу. По его губам и подбородку стекала кровь, но он даже не шевельнулся. — Тебе бы умыться, парень.       — Красиво, правда?       — Рожа твоя грязная?       — Апрель.       — Красиво, да, — отмахнулся Сергей, вернув самообладание.       Поняв, что Вершинину совершенно до лампочки, что у него, видимо, скачет давление, Костенко сам принёс бумажное полотенце. И кровь вытер сам.       И снова долгое, длящееся несколько дней, молчание. Костенко начало казаться, что у него тоже начала ехать крыша — несносно хотелось поговорить хоть о чём-то, обсудить погоду, рассказать тупой анекдот: что угодно, только бы нарушить тишину, но без вливания новой информации в мозг способность придумать даже самый элементарный диалог потихоньку умирала.       — Павел, — не выдержав, Костенко впервые сам начал разговор. — Сколько ты здесь уже?       — Я не знаю. Не считал.       Паша сидел рядом с ним на диване, забравшись на него с ногами, и посматривал в блокнот, куда Сергей от скуки стал выписывать пришедшиеся по душе цитаты из очередной книги.       — Почему именно я? — непонятно, зачем он задал этот вопрос, когда не самые желанные ответы плавали на поверхности. Наверное, хотелось услышать это лично от Паши.       Вершинин перевёл взгляд с блокнота на Костенко и легко улыбнулся.       — Знаешь, я ненавижу этот город. Он сломал мою жизнь и не дал ничего изменить. Теперь пути назад уже нет. И тебя я ненавижу. Нам оставалось лишь вернуться домой, а ты их всех убил. Почему ты? Я бы хотел знать ответ на этот вопрос. Скажите, капитан. Почему мне захотелось навсегда остаться вместе с вами в месте, которое я так ненавижу? Тогда, у бассейна… Я помню, как ты отдал приказ стрелять в меня. Ты приказал убить меня, а я всё равно тянулся к твоему голосу, и только поэтому засомневался, — его речь стала оборванной, наполненной воспоминаниями, которые Костенко никогда не переживал.       — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, парень, — Паша выглядел таким потерянным, что Костенко не удержался от неловкого похлопывания по плечу. — Спать пора, — он встал с дивана, но рука Паши схватила его за запястье.       — Не уходи.       Сергей тяжело вздохнул. Сегодня в нём открылась новая эмоция — сострадание, и он поддался ей. Так что он без слов опустился на пол, спиной опершись об край дивана, прямо у головы Паши.       Его не удивило, когда он почувствовал пальцы, легко пробегающие от его спины к шее. Он удивился бы, если бы этого не произошло. Прикосновения спустились к лопаткам, и Паша уткнулся лицом в ткань его футболки, успокоившись.       Вершинин искал ответ на вопрос, почему именно Сергей появился в его самом искреннем желании. Костенко действительно умнее него.       Течение времени приобрело другую форму — от разговора к разговору. Шахматы стали даваться Паше всё лучше с каждым разом, и Сергею некоторые партии даже стали приносить удовольствие и долю удовлетворения вперемешку с чем-то, подозрительно напоминающим гордость, когда Вершинин делал осмысленный, продуманный ход, а иногда и ставил его в положение, когда ему и самому приходилось задуматься. В такие моменты, когда Костенко не брался за фигуру сразу, Паша будто оживал — начинал улыбаться, пусть и знал, что в конце всё равно проиграет.       Подолгу всматриваться вглубь ненастоящей улицы порядком надоело, и Сергей перестал.       У него появилось новое развлечение — он стал открывать входную дверь, чтобы вдохнуть неживой воздух мёртвого города. Псина где-то внизу надрывалась злостным лаем, а Костенко уже не обращал внимания на неё. Пару раз даже швырнул в неё теперь уже никому не нужной обувью из коридора.       Заключение превратилось в настоящую пытку.       — Почему ты не хочешь остаться со мной? — склонил голову Паша, сидя рядом с ним, свесив ноги через порог. Он не любил смотреть на этот город, но делать этого Сергею никогда не запрещал.       — Боюсь, ты путаешь меня с кем-то, кто отдал приказ убить тебя у бассейна, — сухой ответ.       — Это был ты.       Сергей подорвался с порога и хлопнул дверью сразу, как Паша поднялся вслед за ним.       — Я могу очень быстро убедить тебя в обратном.       — Ты уже предпринял всё, чтобы уничтожить меня. И ещё ни разу не убил.       Костенко выдохнул сквозь сжатые зубы. Вершинин его ещё никогда так сильно не бесил, как в этот момент. Этот вмиг ставший доверчивым взгляд приводил его в бешенство, ломал устоявшуюся картину мира в пух и прах. Взгляд, предназначающийся не ему. Генерал-майору.       Горло Паши за секунду оказалось в крепкой хватке — не смертельной, но ощутимой. До синяков. На лице Сергея — бесконечный холод и полная готовность задушить парня, но его взгляд не поменялся, а на губах по-прежнему играла улыбка: то ли знал, что его не убьют, то ли ему было плевать.       Костенко грубо откинул его в сторону, так сильно, что Паша едва удержался на ногах.       — Поехавший, — выплюнул Сергей. — Я не собираюсь никуда уходить. Не хватало мне ещё сдохнуть в зубах этой шавки.       В спину ему прилетело тихое «Спасибо».       С того разговора что-то поменялось. Вершинин будто стал понемногу оживать, выглядеть более вменяемым, перестал надоедливо пялится на него так, будто боялся, что Костенко в любую минуту исчезнет. Жизнь, если это можно было так назвать, стала более выносимой.       Паша стал заводить более лёгкие, менее раздражающие разговоры — мог поинтересоваться, какое кино он любит, чем он занимался эти двадцать семь лет. Даже спросил однажды, какой его любимый цвет, на что Костенко ответил ему взглядом в духе «Серьёзно?».       — Кем ты мечтал стать в детстве?       Сергей призадумался. Детство так давно позади, что о таких мелочах он и не вспоминал, да и для чего? Этот вопрос скорее для первых свиданий, чтобы заполнить пустое молчание, чем стоящее внимания обсуждение.       — Радиоведущим, — ответил ему Костенко, когда на пути его взгляда попался старый по нынешним меркам приёмник. В восемьдесят шестом это было вполне себе приличное радио, разве что включал он его редко.       — Шутишь?       — Шучу, — кивнул Сергей, но добавил: — Но доля правды в этом есть. Воскресение, утро. Блины на завтрак и советское радио. Рутина из детства сейчас кажется более очаровательной, — Костенко позволил себе улыбнуться на секунду.       — Страна потеряла такого перспективного радиоведущего, — Паша вернул ему улыбку.       — Я успел честно послужить этой самой стране. Отплатила она мне так себе.       Вершинин помрачнел.       — Глупо всё получилось вообще, — Костенко слегка нахмурился. — Вы ведь и не собирались в Припять, даже не думали ни о чём таком. А я, получается, сам вас туда привёл, ну и… случилось то, что случилось.       — Я много думал об этом, — признался Паша. — Это походит на замкнутый круг, будто так и должно было произойти. По дороге в Припять мы пережили слишком много странного, ещё даже не приехав в зону. Будто это судьба. И неважно, решил бы ты мстить или нет, мы бы всё равно зачем-то туда отправились.       — Я не планировал мстить, — поморщился Сергей.       — Отомстил ведь.       — Так получилось.       В глазах Вершинина на секунду мелькнула сталь.       — Если ты ждёшь извинений, их не будет, — заметив перемену настроения, добавил Костенко. — К тому же, насколько я понял, со своими друзьями ты всё-таки встретился.       — Это были не они. Точнее они, но совершенно другие. Тех уже не вернуть.       — Меня же вернул.       Паша замолчал.       — Почему не своего обожаемого генерала? — Костенко сам удивился, с какой издёвкой он выплюнул последнее слово. За это время ему начало казаться, что он сам себя считает своим врагом, настолько его бесило одно лишь сочетание звуков, складывающихся в название этого звания.       — Обожаемого? — Павел поднял бровь, словно действительно не понимал, о чём говорит Сергей. — Ты что-то напутал. Генерал-майор Костенко был слишком… — и снова он не смог подобрать слово. — К тому же я убил его. Не представляю, как посмотрел бы ему в глаза.       — Ты так и не рассказал, за что. Снова Припять не поделили?       — Я не помню, — Паша откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. — Это было что-то необъяснимое. Будто кто-то приказал в голове. Я бы никогда не сделал этого по своей воле.       — Понятно, — разумеется, понятнее не стало, но допытываться дальше у него желания не было.       В том, что следующий день Костенко встретит под запах свежеиспечённых блинов и отдалённый аккомпанемент советского радио, он не сомневался. Паша был предсказуем практически во всём — как посмотрит, как отреагирует, куда пойдёт. А вот того, что его спальня будет утопать в лучах воскресного солнца, он никак не мог ожидать.       Но Сергей, не поддавшись соблазну понежиться в тёплом свете забытого комфорта, весьма быстро вскочил и твёрдым шагом направился в кухню, где ожидаемо застал Вершинина, по своему обыкновению отвернувшемуся к выключенной плите. На столе жарко дымилась ровная стопочка румяных блинов, однако он не обратил на неё никакого внимания.       Костенко шепнул тихое «идиот» и оторвал несколько листов бумажного полотенца, а потом мягко развернул за плечо Пашу. Никакого сюрприза в этом уже не было — лицо по подбородок в кровище, а взгляд такой, будто он выиграл нечто бесценное.       — Спасибо, — тихо, но довольно сухо сказал Сергей, вытирая лицо Вершинину. — Но больше так не делай.       Солнце больше не светило.       Зато посреди ночи пошёл дождь — уютно забарабанил по стеклу и карнизу, смешался со звуками зелёной весенней листвы, ловко перескакивая с ветки на ветки. Особенное чувство. На низкой табуретке, в противоположном от дивана углу, комнату освещал тёплый жёлтый ночник: он был куда дальше, чем хотелось бы, и роль играл довольно посредственную — его свет широко рассеивался по всему помещению, отчего смысла в нём не было практически никакого.       Вершинин был особенно спокойным. И сегодня Костенко позволял ему быть таким — не стал сопротивляться, когда полная несусветного бреда голова опустилась ему на колени. Не стал затыкать тихую мелодию, напеваемую Пашей. Не сказать, что Сергею было удобно, он бы с удовольствием положил книгу ниже, а не удерживал её на весу, но прогонять Вершинина ему не захотелось. Паша вообще всегда казался Костенко нормальным, когда он не пытался ставить под сомнение эту самую «нормальность», а просто принимал подобные причуды за особенности его нового странного характера. Только вот в таких случаях психом он уже считал себя.       Когда мелодия, разобрать которую не было возможно, затихла, Костенко отложил книгу в сторону. Паша уснул. Наивно и слишком доверчиво, чтобы не воспользоваться этим, пусть Сергей и знал, что причинять вред своему «надзирателю» не стоит. Но Вершинин, перевернувшись на бок, так очаровательно ткнулся лицом в живот Костенко, что ему невольно пришло на ум сравнение с котятами, слепо льнущих к своим хозяевам. Не с теми котятами, которых ласкают и лелеют, а тех, которых несут топить раньше, чем они начнут что-то соображать.       Сергей слабо провёл большим пальцем по впалой щеке парня — забавно, что щетина в этой аномальщине ни у кого не росла, умно. К большому пальцу прибавились и остальные, мягко погладили гладкую кожу, а потом дружно спустились ниже, прямиком к горлу, глупо подставленному ему словно приглашение. Эта шея будто была создана для того, чтобы Костенко сдался перед искушением задушить его насмерть, а дальше будь что будет. Взрывы, забвение, пустота.       Ладонь едва успела сжаться, как Вершинин что-то неразборчиво пробормотал в своём сне и улыбнулся, двигаясь ещё ближе к Сергею.       Пальцы на горле расслабились и осторожно описали рождённые абсолютной случайности узоры, немо извиняясь за позволенную грубость. Всё-таки кто-то «там» чутко бдел и оберегал Пашу, раз за разом сохраняя жизнь тому, кто бесконечно от неё устал. Сначала этим «кто-то» был сам Костенко, ненавязчиво, но успешно спасая его и остальных ребят от опасности, чтобы благополучно доставить в Припять.       В город сопроводил, план исполнил, а Павел по-прежнему был жив, даже позволял себе находить в Костенко частичку личного дома. Сколько бы Сергей ни пытался доказать ему, что он не тот, кого Вершинин хотел бы видеть рядом с собой, он всё равно тянулся к нему, будто доказывая в ответ, что Костенко ошибается.       Сергею на секунду показалось, что он готов провести целую вечность вот так — держа в обманчиво надёжных руках того, кого всё никак не решается убить.       Шахматы-книги-шахматы-книги и пустые разговоры. Костенко устал, застрял в этом безумии не по своей воле, но стал отправной точкой, когда сам решил поменять то, в чём уже не было смысла.       Он вновь смотрел на разрушенную Припять через входную дверь своей тюрьмы, и не чувствовал ничего. Так было и так будет, этот город был чуть большим, чем просто покинутым селением, и мёртвого в нём не было ничего. Припять была живее любого места в этом мире. Это не просто город, а целый организм, стремящийся к выживанию. Зона.       Наверное, Паша это понял уже давно, поэтому не боялся её сюрпризов, и мог спокойно спать на диване гостиной, не боясь того, что скрыто за стенами. Костенко присел на корточки рядом с парнем, заторможено соображая. Совсем молодой, вся жизнь впереди была. Как и у него когда-то.       Сергей протянул руку к его голове, не имея злого умысла — он осторожно погладил его затылок, но Вершинин открыл глаза моментально. Разыгрывать сцен неловкости и случайности не было смысла, Костенко вообще сомневался, что нынешнему Паше были известны такие эмоции, он любое слово, любое действие воспринимал как должное, будто знал заранее; ничему не удивлялся, ничего не ставил под сомнение.       — Спи, — не убирая руки, коротко произнёс Сергей.       — Ляжешь рядом?       — Места нет ведь.       В ответ Паша отодвинулся так далеко, как смог, освобождая пространство, которого всё равно недостаточно, но Костенко не стал спорить. Он осторожно лёг рядом, уже готовый к тому, как Вершинин, которому в тесноте было особенно неудобно, переместится прямиком на него. Уткнётся лицом в сгиб шеи и надолго замолчит.       Сергей тяжело вздохнул и слегка приобнял парня. А потом начал отсчитывать секунды до того, что было очевидным — Паша по-прежнему был до одури предсказуем. Прошло не более двух минут, когда Вершинин на нём зашевелился, глубоко втянул воздух, проводя носом по шее Сергея.       — От вас приятно пахнет, капитан, — его голос не заигрывал и не флиртовал, он лишь ставил в известность, как делятся фактом, что два на два равно четыре.       — Чем же? — Костенко сжал острое плечо чуть сильнее.       — Не знаю. Вами.       — Спасибо что ли, — выражение лица Сергея приобрело слегка недоумевающий окрас, но Паша этого видеть не мог.       — А я?       Вершинин слегка приподнялся так, чтобы он мог видеть Костенко.       — Что ты?       — Как от меня пахнет?       Это почти наверняка обыкновенное издевательство, подумал Сергей, когда Паша подвинулся к нему ближе, подставляя вытянутую шею. Сломать бы её к чертям.       Костенко еле сдержался от желания закатить глаза, но приподнял голову и принюхался. От Вершинина ничем не пахло, он не имел даже присущего любому человеку естественного запаха. Будто его вообще не существовало.       — Хорошо пахнешь, — коротко улыбнулся Сергей, отстранившись.       — Я тебе совсем не нравлюсь?       Немного грустный, потерянный голос. Костенко смотрел в эти две пустые дыры, по ошибке названные глазами, и не находил, что ответить. Нравился ли ему Павел? Врать не хотелось: ни себе, ни Паше. Вот только Сергей почему-то затруднялся ответить, какой ответ будет ложью. Наружу рвалось излюбленное Павлом «ненавижу». На ум вообще приходили только те фразы, которые он слышал здесь уже миллионы раз. Так ли чувствовал себя Вершинин, боясь узнать о себе то, что не должно быть правильным?       Костенко мазнул пальцами по недрогнувшей щеке, находясь в глубокой задумчивости.       Нравился ли он ему?       Дерзкий, наглый парень, с вызовом улыбающийся допрашивающему его офицеру КГБ.       Скорее бесит.       Открытый, глупый Паша, стрясший с него шесть копеек, чтобы попробовать советский квас, а потом легко болтающий то, о чём даже думать запрещено.       Раздражает.       Костенко притянул к себе Павла и снова приподнялся. Зачем выдумывать ответ, когда лишь один верный?       — Ненавижу, — последнее, что успел заметить Костенко перед тем, как утянуть парня в поцелуй — растянувшиеся в иррациональной улыбке губы.       Сергей целовал его осторожно, на грани целомудрия, легко касаясь, и Паша ему вторил, отвечая так же невесомо, будто не желая переступить черту, за которой таится правда о природе его чувств. Он не был открытой книгой для Сергея, а Сергей не был для него, но это никому и не было нужно.       Паша не любил читать ещё со школы. А Костенко устал от книг.       Заведённый на всякий случай будильник разбудил его вовремя, за пару минут до момента, которого он ждал долгие годы, растянувшиеся в пытку. Костенко несколько раз крепко зажмурился, пытаясь отойти от недолгого по часам, но длящегося три вечности по ощущениям, сна.       Заброшенное здание КГБ напротив пустело чернотой. Вот и всё, ребятки. Для них - жалкие часы, для него - двадцать семь лет. Ему всегда казалось ироничным, что всё закончится именно здесь. В месте, которому он отдавал всего себя.       Костенко взял с пассажирского сидения заранее заряженный автомат и посмотрел на наручные часы, стрелки которых бежали словно быстрее обычного, торжествующе приближая его к минуте, когда у него появится шанс переписать ошибку, которой никогда не должно было быть.       Он потянулся к ручке двери машины и резко замер. Сквозь приоткрытое окно издалека до него уже доносились звуки какой-то суеты, приглушённые разговоры, а его словно током ударило. Что-то внутри звонко треснуло и переломилось, крича о том, что ошибка не исправлена. Ошибка вот-вот должна произойти.       Бывший капитан КГБ СССР не признавал существования знаков и голых предчувствий, но внутренний голос, словно и не принадлежащий ему самому, не кричал — он вопил во всю глотку, что всё это неправильно.       Костенко сжал зубы, прикрывая глаза и отсчитывая несколько секунд, чтобы прийти в себя. Интуиция, мать его, не затыкалась. Двадцать семь лет молчала. А сейчас прорвало. Сука.              Будет хуже.       Он кинул автомат на заднее сидение и вышел из машины. Всё напрасно. Передумал. Не выдержав, Костенко громко засмеялся, борясь с желанием достать пистолет из кобуры и всё-таки перестрелять вмиг затихших сопляков, но вместо этого он крикнул:              — Вам нечего бояться, выходите. Я не собираюсь причинять вам вред, — и с особой издёвкой добавил: — Слово офицера КГБ.       Долгие минуты ничего не происходило. Узнали и обосрались детки, подумал Сергей и сплюнул на землю, злясь непонятно на кого. Когда промеж решёток главного входа появилась знакомая светлая голова, держа его на прицеле давно забытого револьвера, Костенко показательно поднял руки. Сергей с усмешкой смотрел на него издалека. Почему-то он знал, что Паша не станет в него стрелять. Потому что знал, как сильно Паша его ненавидит. И это взаимно.       — Ты?.. — потерянно выдавил Вершинин.       Костенко прекрасно понимал это выражение лица, полное попытки вспомнить нечто, о чём подсознание упрямо не хотело говорить. То же самое, с которым он сам несколько мгновений назад перерезал собственную надежду на другой мир.       Паша медленно опустил пистолет.       — Ты мне вообще-то шесть копеек должен.