Про грозы и грëзы

𖦹𖦹𖦹

– Как несколько дней взаперти могли превратить тебя в больного человека?       Слух – привилегия. Особенно сильно это ощущается после долгой тишины. Не той, которую ты слышишь, лëжа в пустой квартире, – звуки транспорта на улице, шаги соседей сверху и прочий бессмысленный шум теперь преследует человека повсюду. Это, впрочем, не вина развития технологий или высокой плотности населения, вынудившей строить кипричные башенки в городах. Не было бы их – были бы шелест травы, пение птиц и ветер. В обычном мире тишина не предусмотрена, вот и всё. Зато она обитает там.       Вокруг холмы, посередине болото. Небо зелёное, почти изумрудного оттенка, а солнце тусклое и совсем не греет: висит на небе, как картонное, и лишь изредка покачивается влево-вправо.       Здесь, под толщей воды и трясины, действительно тихо. Слова исчезают, будто рот не открывался вовсе, а мысли формулируются как-то странно, бессвязно. Поначалу это выглядит прекрасно: мозг обдаëт чем-то холодным, все решения приходят разом, жизнь ощущается вечной эйфорией и на душе хорошо-хорошо... Так, как не было никогда. Весь груз уходит на дно болота и навсегда тонет под слоем торфа.       А потом туда засасывает и тебя, и вот, вы снова вместе – ты и твои проблемы. Начинается второй акт.       Лёгкие полностью забиты водой, вдохнуть просто не представляется возможным. Но тебе и не нужно. Ты теперь вне своего тела, смутно видишь его сквозь зелëную жижу. Ты – болото, ты – ряска на водной глади, ты не существуешь. Вокруг тебя нет ни стен, ни потолка, но ты заперт. Тебе не выбраться.       Вот так ощущается настоящая тишина. Конечно, тело остаëтся на месте – не распадается, не выталкивает наружу твою душу – это просто галлюцинации. Поначалу мозг имитирует звуки шагов, воды, травы, словом, всего обыденного. Но обман слишком сложно поддерживать, да и сам ты понимаешь, что всё это ненастоящее – внутреннее. И ты не в силах этим управлять. Оно появляется само. Это жутко.       А затем наступает следующая стадия: из тебя высасывают даже способность имитации звука. Ты теряешь важную часть себя, перестаешь мыслить здраво. Начинается время диких, неконтролируемых самокопаний. Я действительно существую? Я – это всё ещё я, или контроль уже у кого-то другого? Ты паникуешь. Не знаешь ответа на собственные вопросы и так боишься, что ответ будет неудовлетворительным или, что в разы хуже, – ответа нет вовсе.       Я очнулся. Было около трёх часов утра, солнце ещё не пустило по небу первые лучи. Где-то далеко, будто и не в этой вселенной, выла собака, а в окно не переставали стучаться ветви облепихи. Звуки!..       Я прижался ухом к подушке, впитывая, как губка, её мерное гудение. В ушах счастливо запульсировало и на секунду мне показалось, что они вот-вот заговорят, а может и оторвутся, и заживут отдельно от меня.       Одна вещь продолжала глодать мои мысли – неприятное предчувствие. Что-то ужасное должно было произойти, и я ощущал это каждой клеткой.       Ощущал не зря.

𖦹𖦹𖦹

      Весна уже в разгаре, но снег так и лежит на земле толстым слоем и выжигает мне глаза своим ярким блеском. На градуснике минус, но мне так тепло отчего-то. Быть может, так действуют человеческие улыбки?       Преддверие Пасхи. На площадке перед церковью стоят толпы народа, люди заливаются неугомонным гвалтом: радуются. Чему? Чëрт их знает! Главное, что весëлые.       Мои пальцы разжимаются от бессилия и роняют на землю чëрный пакет. Вокруг моментально растекается кошмарного цвета лужа – неровно оторвал. Женщина рядом со мной предлагает постелить газету. Зачем, если пол уже всё равно испачкан?       Я поднимаю взгляд к небу, но вижу только чëрноту. Бескрайнюю, всепоглощающую... Она будто бы затягивает внутрь, и я постепенно теряю опору под ногами. Больше не хрустит внизу снег, зато хлюпает что-то мерзкое, что-то такое же чëрное и устрашающее.       Оно бурлит, стонет человеческим голосом и хватает меня шерстяными паучьими лапками, смотрит бездонными глазами так беспощадно, так ненавистно, что меня берëт тоска.       И вот уже другая женщина наклоняется рядом со мной, заглядывает прямо в лицо: "Сколько пальцев показываю?". Я не отвечаю. Тело снова наполняется необъяснимым чувством эйфории, и я покачиваюсь из стороны в сторону как кораблик на морских волнах, и всё дальше теряюсь в собственном сознании. – Разверните уже пакет! Он явно не в себе! – кричит на ухо мужчина и тянется через меня рукой: ближе к заветной вещице. – Но это чужое... Постойте, куда вы лезете!       Меня с силой толкают в сторону и дёргают пакет за ручку.       Толпа нависает рядом, ожидая увидеть что-то сногсшибательно удивительное, да так, будто от этого зависят жизни людей. О, как же я рад! Сотни, тысячи глаз смотрят то на меня, то на пакет... Они видят меня! Я жду вместе с ними. Хочу плакать от счастья и жду.       Любопытство горит какие-то секунды, а затем всё как по команде отшатываются, детей начинают грубо оттаскивать за руки, охает какая-то бабулька, и батюшка с кропилом в руках нерешительно замирает в воротах церкви. Под общий гомон из пакета невинно вываливаются свежие потроха.       Они больше не смеются! Мне даже становится неловко за такое представление, но как же всë-таки прекрасны их лица. Ведь они всё ещё смотрят на меня...       Я снова запрокидываю голову и встречаюсь взглядом с иконой над воротами церкви. Сам Иисус смотрит на меня сегодня. Он улыбается и подмигивает мне правым глазом... А может, левым? Или средним? Я пытаюсь подмигнуть в ответ, но выходит только сощуриться – слишком уж яркий свет исходит от иконы. А потом я, кажется, куда-то падаю. Тишина.

𖦹𖦹𖦹

      Они сидели за кухонным столом и играли в карты. Театр абсурда! Я бы от души посмеялся над такой картиной, но анализировать в тот момент, увы, не мог.       Дело в том, что я не знал, где оказался. Не знал не в качестве метафорического отступления или глупой шутки. Нет. Я действительно не помнил ни дороги в это место, ни самого помещения, ни людей в нём. Людей ли? Передо мной расстилался ворох неясных силуэтов. Всë плыло, будто бы не получалось до конца раскрыть глаза. Это будоражило разум.       Они кричали друг на друга, хлопали руками по столу, потом замолкали и как ни в чем не бывало продолжали играть. Кажется, обсуждали что-то важное. Меня бы и не заметили – что-то заставило. – А что ты думаешь на этот счëт?       Я не знаю. Я прослушал. – Плохо, очень плохо! Я говорю: нигилизм однозначно нужен. Согласен?       Всё ещё не знаю. Хоть нигилизм, хоть пацифизм, хоть другая ерунда с похожим названием. Меня это не касается. – Ах, как стыдно! Даже думать о таком...       Вот представь, проснëшься ты однажды утром, а в мире хаос! И всё почему? Потому что ты о своих мыслительных процессах благополучно смолчал.       Тень остановилась и добавила: – Это, кстати, повод начать говорить со мной вслух. Я всё слышу. Меня словно током прошибло. – Где я?       За столом все разом умолкли, а затем разразились заливистым хохотом. – Стоишь на кухне, где же ещё! – Да нет же... Я не знаю, как оказался здесь.       Смех стал только громче. – Ну, это ты у себя самого спрашивай. По собственной воле тут очутился, как-никак.       Я сделал было шаг вперёд и застыл. Как это "по собственной воле"? Я в самом деле ничего не помнил.       Происходящее всё больше походило на нелепый сон. – Я не помню, как пришёл сюда.       Хохот уже перерос в дикие, истеричные оры. Я почти чувствовал, как нервы разрываются по стрункам, и их концы так резко отскакивают в стороны, что бьются о стенки организма и вызывают ноющую боль по всему телу. – Хо-хо-хо, ещё бы ты помнил! Ты сюда и не шëл! – Вздор! Ведь как-то я оказался здесь.       Голос картинно застонал – "надорвал живот" – и с хрюком выдавил мне последнее: – А... А ты оглянись назад!       Я оглянулся и застыл на месте. Двери сзади не было.

𖦹𖦹𖦹

      Коридор, коридор, и стена с причудливой фреской, болтающейся на гвозде. Ни намëка на дверной проём. Мои ноги подкосились от ужаса, и я, ведомый неизвестной силой, поплëлся к общему столу.       Кто-то любезно подставил мне стул и дружески хлопнул по плечу, а затем в ворохе теней я сумел разглядеть девочку лет одиннадцати. – Ну, здравствуй! Давай думать, что ты забыл тут. Подкидываю! – и она скинула на стол две карты: обе семëрки. – Не имею ни малейшего понятия. – А ты подумай хорошенько. Может, в последнее время... Бито! В последнее время случалось что-то необычное.       Я не удержался и лëг на стол, отчаянно стараясь перебороть желание схватить какую-нибудь вещь и крутить её в руках без конца. – Разве что в тишине побывал.       Несколько дней, меня будто заперли в чулане. – Отлично! И как тебе? – Кошмарно. Теперь я, кажется, морально болен.       Девочка кинула на меня недоумëнный взгляд, нахмурилась, но всë-таки спросила: – Как несколько дней взаперти могли превратить тебя в больного человека?       Я задумался: действительно, как. Но ведь всё это на самом деле происходило, я не мог ни шевелиться, ни даже мыслить. Ужасающий опыт.       Только я было открыл рот, чтобы объяснить, что происходило на самом деле, как девочка вскликнула: – О-о-о, в этой тишине. Вы представляете? Тогда всё понятно. Хочешь рассказать нам об этом?       Я мотнул головой и стëк ещё ниже по стулу. Силы испарялись из моего тела, как соль из морской воды под июльским пеклом. Невыносимо хотелось спать. – Ну и ладно. Всё равно расскажешь рано или поздно. А пока... Спи.       Звуки смешались воедино, пространство закрутилось вокруг гипнотической спиралью и будто сдавило со всех сторон крепким ободком. Какая-то очередная карта пролетела мимо моих глаз, заставив зажмуриться, и раскрыть их вновь у меня уже не удалось.       Интересно, в какую игру они играют?