Ветер перемен

      Леви сидит на вертолётной площадке, обдуваемый всеми ветрами, загоняющими закатную прохладу под одежду. Из правого уха тонкой струйкой сочится кровь — последствие оглушения шумовой гранатой. Бронежилет давит, как никогда прежде, мешая лёгким сделать хоть один спасительный вдох. В груди щемит, и Леви заходится утробным кашлем. Стонет от боли и ударяет по влажной поверхности под собой сбитыми костяшками. Размыкает челюсть, сдерживаясь от того, чтобы не закричать, пытаясь избавиться от глухоты. Зубы ломит, и челюсть с хрустом, будто бы заклинивший механизм, все же двигается.       Он ничего не слышит толком, в уши словно ваты напихали. Леви раздраженно цыкает и зло сплевывает кровь, скопившуюся во рту себе под ноги. На армейских грубых ботинках акварелью разлились бурые пятна, перемешанные с бетонной крошкой. Он устал, смертельно устал, а выхода совсем не видно. Даже зная, что несколькими метрами ниже, лежит тело Эрена Йегера с пулей во лбу, он не чувствует должного удовлетворения, не ощущает близящиеся перемены и запах свободы. Эта победа на вкус, как пепел.       Эрвин подходит к нему, кладёт руку на плечо и медленно, кончиками пальцев поднимается к затылку. Тело Леви напрягается — командир чувствует, что тот хотел бы избежать сейчас любого телесного контакта, но даже не шелохнётся. Только молча глядит пустым взглядом перед собой, позволяя быть рядом. На чёрных волосах немыми свидетелями случившегося осели пыль и песок. Леви склоняет голову, будто их вес стал невыносимо тяжелым для него, придавливал к земле.       — Они же дети… — глухо отзывается капитан.       — Ты же слышал об эффекте бабочки, Леви? Мы сделали одолжение миру, свершили акт милосердия, если угодно.       — Милосердие?! Оно не для нас, не для таких, как мы — убийц, которым совершенно неважно, чья кровь на руках. Главное ведь судьба человечества, так?       — Ты просто устал.       — Нет! Это никак не связано, там … там дети, Эрвин! Те самые, у которых впереди вся чертова отвратительная, наполненная страданиями жизнь, — он умолкает на полуслове, почувствовав, как на затылок приятной тяжестью ложится горячая ладонь. Становится чуточку легче. Так может только Эрвин — поддержать, успокоить, вселить уверенность и прогнать страх, не проронив и с десяток слов. Леви прикрывает глаза, ощущая тепло на волосах и пальцы, что осторожно водят по бритому затылку. Помолчав, через некоторое время он продолжает:       — С первой нашей встречи я безоговорочно верил тебе, твоим идеям и постулатам, слепо шёл вперёд, ступая след в след, не задавая вопросов, и делал то, что должно.       — Леви, — голос Эрвина неумолим, как участь тех, кто больше никогда не увидит, пробивающееся сквозь тучи, огненно-красное солнце, но в нём звенят нотки искреннего беспокойства.       — Я ни разу не пожалел о своём выборе, ни разу! — костяшки пальцев капитана с глухим ударом врезаются в крошево из бетона и пыль под ним.       — До этого дня, — закончил Эрвин. — Что поменялось? — он, наконец, обращает взгляд на Леви, на его напряжённо сжатые челюсти, на нахмуренные брови и тусклые, лишённые прежнего блеска серые глаза, в которых зарождается шторм несогласия. Эрвин изо всех сил гонит назойливую мысль прочь — он сам виноват в этом. От подобного откровения желудок неприятно скручивает болезненным узлом.       — Они ещё дети. Глупые дети, которым засрали мозги, заставили верить в недостижимые идеалы и резать глотки несогласным, у них никогда по-настоящему не было альтернативы…       — Как у тебя с Изабель и Фарланом?       — Ты стал моей альтернативой, да, — Леви кусает губы и старается не смотреть на сурово сдвинутые брови командира, обозначающие нерушимую решительность.       — Нет. Тебе просто хватило ума рассмотреть хотя бы возможность жить иначе. В отличие от них, — Эрвин кивает куда-то в сторону воцарившейся гробовой тишины, — которые посчитали геноцид — верным решением.       Леви лишь грустно кривит рот, то ли в улыбке, то ли болезненном оскале. «Блядские сукины дети», — думает он, но вслух глухо роняет: — Надо сваливать. Это, — он указывает в сторону выхода на крышу, туда, где парой лестничных пролетов ниже остывают трупы юных идеалистов, — только начало. Мы запустили механизм, если хочешь — произвели эффект бабочки. И скоро оставшиеся из них, как обезумевшие голодные псы, будут рыскать в поисках виновных в смерти Йегера…       Ответом служит протянутая раскрытая ладонь. Жёсткая и сильная хватка заставляет Леви поддаться и позволить себя поднять. В очередной раз.       Рассветное солнце заливает крыши опустевших за время войны высоток. Тревога скребёт по рёбрам, мешая вдохнуть полной грудью, пальцы, словно сведенные судорогой впиваются в руку командира. Его уверенность и решимость будто передаются Леви, и он, пересиливает сжимающий горло страх, втягивает воздух напоенный порохом и запахом смерти. Тело расслабляется, словно брошенное в свободном падении. Никаких сожалений.       Леви берёт Эрвина за шею и грубо тянет к себе. Они упираются лбами, сталкиваясь взглядами. И Леви понимает, что ради этих глаз цвета самого ясного летнего неба напротив он готов на многое, если не на все. В плотном и непроглядном мороке безнадёжности, схватившей души людей в свои цепкие лапы, он нашёл свой луч света и путь к свободе. Эрвин, будто читая мысли капитана, находит его губы своими. Язык беспрепятственности скользит внутрь, во рту оседают крупицы песка и пыли, но поцелуй не становится хуже. Он звучит в закатной тишине громким обещанием справиться со всем рука об руку, во что бы то ни стало пройти нелегкий путь вместе. В любой из Вселенных.       — Пора, — Эрвин отстраняется первым, расправляет широкие плечи, и кивает какой-то своей мысли. Повреждённым ухом Леви улавливает сначала слабое, но по мере приближения усиливающееся размеренное тарахтение лопастей. Капитан бросает косой взгляд на наручные часы. Циферблат в мелких бордовых точках и прошит паутиной трещин.       — Всегда вовремя, — замечает Леви, щурясь от вихря из подножной пыли на площадке, куда с громким гудением приземляется вертолёт с эмблемой Разведки. Улыбка Ханджи, ловко управляющейся со штурвалом, сейчас кажется ему чужеродной, пугающей и иррациональной, но он проглатывает едкое замечание, и оно оседает горечью на кончике языка.       Только забравшись в кабину, он стягивает бронежилет, скидывая его под ноги и пиная с отвращением. В квадратных карманах брюк ногу прожигает то, ради чего все это затевалось — личный дневник Гриши Йегера. Леви даже прикасаться к нему не хочет, но вынужден. Достает его двумя пальцами, не скрывая отвращения. В левом углу пулевое отверстие навылет — как вечное напоминание, что пришлось сделать, чтобы забрать вещь у законного владельца. Кажется, кроме Леви, никого это не тревожит, потому что на красивых губах Эрвина зарождается робкая улыбка победы. Он искренне верит, что перемены неизбежны и правильны. Леви думает, что насилие порождает насилие, но ему хочется обмануться, отравить сознание сладкой идеей — со смертью Эрена всё изменится. Ад кончится, и жизнь вернется на круги своя.       Он разрешает усталости и адреналиновому куражу сойти на нет, бросает безразличный взгляд через забрызганное дождевыми каплями стекло и лбом упирается в блаженную прохладу иллюминатора. По телу пробегает озноб, а руки касается чужое тепло. Леви даже не поворачивает головы, сжимает пальцами ладонь Эрвина посильнее.        Впереди, под ними в подступающих сумерках видны огни столицы. Леви чувствует себя хрупким мотыльком, летящим на свет, и желает им всем — Смиту, Зое, Пиксису и многим-многим другим не сгореть в этом пекле.       Выбор сделан и единственное, что он может сейчас — жить с последствиями.