Грешники поневоле

Он обожает, когда после дождя в горах стоит низкая облачная взвесь. Дождь — всегда буря, всегда шторм и убийственные ветра. Дождь — полные благородного риса поля Юйши Хуан. Дождь — вечное напоминание о прошлом. Находиться в плену у воспоминаний опасно и сладко одновременно, поэтому он старается держаться ближе к центральной равнине. Дальше от побережья, славного проклятыми водами Погибели Кораблей, и дальше от драконьих позвонков, поросших алыми кленами. Только взгляд все равно мечется, да душа рвется туда, откуда разум пытается убежать. Когда солнце поднимается, разрывая пасмурный сумрак, облака подлетают выше и расстаются с горными пиками, не позволяя больше их ледяным губам целовать себя. Алые клены в молочно-белой накидке неизбежно напоминают о Его Высочестве в цветочной короне и о Кровавом Дожде. Иногда он заходит в большие храмы и в маленькие кумирни, посвященные Повелителям Ветров и Вод. Там светильники в виде кораблей, а стены сколочены из лодок, потерпевших крушение. Маленькие прихожане в черно-бирюзовых и бирюзово-черных одеяниях зажигают звенящие нефритом и хрусталем лампы по вечерам и регулярно чистят массивные гобелены, вышитые золотыми нитями. Повелитель Вод изменил свой лик и свои привычки, но его титул все ещё держит поверженного Повелителя Ветров рядом — как держал когда-то Хэ Сюань Ши Цинсюаня. Две фигуры, скованные цепями неукоснительных обязательств. Два божества, связанные оскверненным вознесением. Цинсюань гасит светильники-корабли дуновением своего дыхания и погружается в кромешную темень. Чернота храмовых очертаний позволяет ему представить, что ничего страшного в его жизни не происходило, что он прежний Господин Проливающий Вино, и вся его жизнь — сплошное виночерпие и веселье. Конечно, ни алкоголь, ни радости никуда не исчезли, вот только покровителем виноделов и балагуров Цинсюань быть давно перестал. Нынешний Повелитель Ветра — защитник страждущих и беззащитных, помощник отважных и беспокойных. Он старается брать пример со своего старого, вечно юного друга. Ослепительно сияющий спокойной благостию Се Лянь в какой-то момент становится Цинсюаню и опорой и маяком. Тем, кем должен был стать вечно занятой брат, издавна прозванный молвою Водяным Самодуром. Брат, от чьего имени Цинсюань отказался. Густой сумрак храма обнимает влажною духотой и негой, пропитывая одеяния курениями и свечами. Нужно только закрыть глаза — и сразу же упадешь в пучину радостей, болей, воспоминаний. Водопад за храмом шумит, принося с горной вершины кусочки мрамора и мокрые красные листья. — Долго ещё будешь стоять здесь? — Пока дышится хорошо. — Тебе больше не требуется дышать. — Никогда не стоит забывать о том, что ты можешь делать, пусть и не должен. — Курения давно погасли. Идём домой. Темнота кутает Цинсюаня в свои объятья как в покрывало, ослепляет звёздной сусалью глаз. Он устраивает голову на просоленном морем костлявом плече вечно недоедающего вынужденного грешника и мучит губы горьким весельем, благоговейно вдыхая с непривычного плеча знакомый долгие годы запах. Золотая вышивка царапает обветренную щеку острыми рыбьими костями. Цинсюань удовлетворенно опускает веки. Многое он бы отдал за то, чтобы вновь увидеть своего брата. Но — не скупую безрадостную улыбку, притаившуюся в самых уголках знакомого много столетий рта. Но — не смешливые морщинки у хмурых глаз. Но — не густой обволакивающий голос, вышептывающий на ухо сокровенные тайны прошлого. Раньше Цинсюань не отказался бы узнать будущее, но теперь он живёт одним днём и совершенно никуда не спешит. Никуда не спешить — это тоже наука, перенятая им у Се Ляня и отточенная до совершенства. Ждать, пока Ши Уду с отрубленной головой в ладонях перестанет приходить к нему по ночам. Ждать, пока растворится в глубинах памяти его голос, произносящий «тогда уйдем вместе». Ждать, пока уснет боль, таящаяся под ребрами. Он подождал — и ветер вернулся клубиться вихрем меж его пальцев, и воды моря зашелестели в раковинах его ушей. И костяные драконы снова пришли по его грешную поневоле душу. Черная твердыня башни встречает прохладной тишью и шепотом мертвых волн. Цинсюань вздыхает в бледную шею ласковой темноты, убаюканный мерным шагом. — Может, я хотел на ночь остаться в храме. — Тогда выбрал бы тот, где не протекает крыша. — Зачем мы возвращаемся сюда каждый раз? — Твое место подле меня. — Ну так будь со мной. Текучий шелк сползает вниз по плечам отгремевшим ливнем окончившегося дня, открывая длиннопалым ладоням фарфорность кожи. Цинсюань находит покой на чужой груди, пряча трещины лба в сумерках рассыпающихся волос, и задыхается-дышит сосновой гарью смутно тлеющих на столике благовоний. Шелестящий неумолчной волною голос заливается густой горькой глазурью в уши. — Я всегда с тобой. Хэ Сюань отмечает губами его макушку и сцепляет в надежном объятье ладони в замок на его спине. Цинсюань смиренно смежает веки, успокоенный окутавшей его звездной тьмой. Переплетясь телами с своей судьбою, он спит без снов.