До встречи

Была полная уверенность, что тоннель чист и они одни там: сто сорок первая и грязная бомба русского маньяка-террориста. Дело ладилось. Гас и Гоуст охраняли периметр, а капитан и Соуп пытались обезвредить то, что должно было, взорвавшись, обрушить шахту метрополитена с несколькими поездами в нем. Но фатум вмешался внезапно и неотвратимо. Пуля в плечо отшвырнула Джона от контейнера с бомбой, он завалился на бок и увидел стрелявшего - Макаров. Тот, не глядя на поверженного солдата, сосредоточил свое внимание на капитане, кривил губы, хмурил брови и, целясь Прайсу в голову, цедил презрительно что-то о том, что мертвых нужно хоронить, а живых бояться. Мактавиш напрягся и, не обращая внимания на разливающуюся по телу от плеча боль, вынул свой нож из жилетных ножен и рывком с пола кинулся на Макарова, всадил клинок ему в ключицу. Русский отреагировал мгновенно: он перехватил руку Соупа и, морщась от боли, переломил через колено с отвратительным хрустом. Не прекращая движения, вскинув руку с пистолетом, выстрелил Мактавишу в висок. Последнее, что видел Джон - это темное нутро дула оружия, яркую вспышку пламени и острую, не сравнимую ни с чем боль. А потом темнота.... Это не было пробуждением, никак это нельзя было обозначить, только сравнить. Он будто выплыл из темной и густой жидкости, что и водой не назвать. Ощущения были странные, он не чувствовал все, а воспринимал образами и мышечной памятью, что ли. Не чуял своего тела, не было запахов, глаза, казалось, были открыты и закрыты одновременно. Словно спишь во сне и не можешь проснуться ни в одном из этих состояний. Хотелось открыть глаза и пошевелиться, но тело не слушалось, а потом внезапно понимаешь, что не спишь и не лежишь, даже не понятно, что делаешь и как. И... — Джон... Это мое имя? Это мое имя. Я не хочу открывать глаза, мне и так хорошо, зачем вы зовёте меня? Кто зовёт меня? Оставьте меня в покое, раз я сплю. — Джон. Знакомый голос. Я слышал его где-то, вот только где...и когда? Когда. Хороший вопрос, ведь я не помню ничего. Что было тогда? В том самом прошлом, что я должен помнить. Ничего. Пусто. Разве так бывает? Я болен? Я в госпитале? Почему я так странно себя чувствую? Что... — Джон. Это мой голос. Как я могу звать себя сам? Надо открыть глаза, надо выяснить, что происходит, надо прекратить этот бред. Соуп понял, медленно осознавая, что стоит лицом к стене, серой и сырой, холодной на один только взгляд. Он тряхнул головой и обернулся, развернулся всем телом и застыл от увиденного. Он увидел себя, лежащего на бетонном полу подземки, под головой растеклась просто огромная лужа крови ( никогда не подумал бы, что ее столько в его теле). И Гоуст. Он стоял перед его телом на одном колене и смотрел на отвратительного вида рану на виске Джона. Того, что лежал в нелепой позе перед ним. Но был и тот, что стоял у стены, как смущающийся школьник на выпускном балу, с той лишь разницей, что этот был в дичайшем шоке и полной прострации. Он смотрел на...себя, на кровь, на напарника, который не отнимал руки от его плеча. Медленно, как под гипнозом, он двинулся вперёд, хотел подойти к Гоусту, но дорогу ему заступил капитан Прайс, также глядя на своего бойца на полу в луже крови, говорил что-то в рацию, не замечая второго Соупа, на которого чуть не наступил. Джон начал понимать, что происходит, и вместе с этим пониманием поднимались, как цунами, страх и ярость. Этого не может быть, он никогда не верил в это, черт возьми! Его не могли так глупо и быстро убить, только не его. — Капитан! Гоуст! Гас! — он кинулся к ним, налетел на Прайса и... упал на колени, просто пройдя сквозь командира, никто из группы, его родной группы, почти что семьи, не отреагировал на него, они просто молча стояли и смотрели на его тело на красном от крови полу. Его крови. — Парни, — он смотрел на каждого их них и понимал, что плачет от страха и осознания. — Я здесь, парни. Саймон. Ноль реакции, его не слышал никто. Вот и Гоуст поднялся на ноги, оглянулся на капитана, тот тихо сказал: — Подкрепление в пути. — Поздно, — голос Райли звучал глубже, чем обычно. Он смотрел на Прайса и Гаса, как будто искал в их глазах утешения или просто боялся опять опустить глаза на мертвого друга. Соуп не вставал с колен, смотрел на них, и не было сил говорить или делать что-то. Смятенно понимая, ощущая, что чувства стали вдруг, как оголённые провода, так ярко, болезненно и резко он ещё ни разу не реагировал ни на что. Ему казалось, что его разорвет от боли и отчаяния. — Парни... — Джон. Опять этот голос, его голос, но звучал он не от него, не из его уст. Его звали его же собственным голосом, и он оглянулся. И не удивился, увидев высокую фигуру в темном длинном одеянии и капюшоном на голове, под которым не было видно лица, да и не было там лица, только движение темной массы, похожей на грозовую тучу, и на месте, где должны быть глаза, лишь редкие всполохи жёлтого пламени, как сверкание далёкой безмолвной молнии. — Ты смерть? — усмехнулся сквозь рвущую душу боль Джон, глядя на игру жёлтого пламени под капюшоном темной сущности. — Нет, Джон, я не смерть, — слышать свой собственный голос было необычно и странно, как и быть мертвым тоже. Мактавиш поднялся на ноги, встал перед темным гостем. — Я жнец, проводник. Пришло твое время, и я тебя заберу. — Куда? — он хотел утереть глаза, но не почувствовал своего прикосновения, опять же восприняв все образами, и оказалось, что нет слез. Тогда что так плакало только что? Ведь боль была именно такой, от которой льются слезы даже у суровых воинов. — В межмирье, где будешь ждать. — Абсолютно спокойно и безлико ответил жнец. Он не делал никаких движений, стоял или висел в воздухе, из-за длиннополого одеяния ног его, если они и были, видно не было. Джон потерял способность думать, он просто таращился на движение тьмы под капюшоном его проводника и пытался объять необъятное в своих мыслях. Получалось плохо, не получалось совсем, если честно. — Чего я должен ждать..? — он оглянулся, хотел взглянуть на своих друзей, хотел будто попросить у них поддержки и помощи, но позади было пусто. Ни души. Ни мертвых тел, ни живых людей, что были друзьями, а один и кем-то больше. Ни бомбы, ничего, даже поездов слышно не было. Джон стремительно обернулся к темному. — А где они все?! Только ведь были здесь! — Время теперь течет иначе, Джон, — терпеливо и как-то безразлично ответил жнец. — Теперь это не твой мир. И пора его покинуть. Соуп шарахнулся от него, оступился, но удержался на ногах, подумав где-то очень далеко, что падать отныне будет не больно. — Нет! Я не хочу уходить. Я не готов! Нет. Я не пойду с тобой. Жнец молчал, всполохи света в сумраке на месте его лица мерцали, словно он разглядывал человека перед собой и раздумывал. — Оставаться нельзя. Ты забудешь себя и станешь изгоем. У тебя не будет возможности вернуться. Ты сгинешь навсегда. Если это твой выбор, скажи об этом прямо, и я отступлю. — Сгину? Изгой? — Соуп шагнул назад ещё пару шагов, но, видя, что жнец не преследует его, остановился. — Я ни хрена не понимаю, кроме того, что помер. — Твое тело мертво. Душа свободна. Готова для перерождения, но для этого тебе нужно в межмирье. Здесь оставаться нельзя. Долго нельзя. Равнодушный голос жнеца пугал ещё и тем, что это был его, голос Джона. Создавалось впечатление, что сущность не торопится никуда и просто выполняет свою работу. — Перерождения, — медленно проговорил Соуп, вновь ощутив это слово образами: солнечный свет, теплая улыбка на женском лице, школьный двор, зелёный луг и синие горы вдалеке, огромный плац и серая масса марширующих солдат, стрекот вертолетного винта и стремительное падение, карие глаза и жёлтые огни в небе. — Значит, — он зачем-то прокашлялся, почуяв комок в горле, которое теперь было просто ощущением, а не реальностью. — Я призрак? Жнец опять помолчал, прежде чем ответить, он был словно древний компьютер, который долго обрабатывает запрос, прежде чем выдать ответ. — Ты бестелесная душа. Призраком ты станешь, если решишь остаться здесь. Сначала призрак, потом дух, потом сгусток энергии, а после ничто. — Я не был готов к этому, — пробормотал Джон, потом зло глянул на темного. — Я не был готов, слышишь?! Я не хочу уходить. Я ещё столького не сделал. — Ты думал, будешь жить вечность, — ровно сказал жнец. — Это ошибка каждой души. Ведь она бессмертна, но тело бренно и хрупко. Всякая из них уверена, что ушла рано. Каждая считает свой уход несправедливым. Я слушаю это целую вечность. Чтобы доделать несделанное есть перерождение и твой выбор. — Несправедливо. Это чертовски верное слово, — Соуп поднял руки, хотел по привычке огладить голову, как делал это все время, когда нервничал, но не ощутил ничего и опустил их. — Ты говоришь, нельзя остаться. Говоришь, надо уйти. А если здесь остаётся тот, кто дорог мне? — Ты забудешь его в межмирье, — жнец своей неподвижностью начал раздражать Джона. — Либо можешь забрать его. Но опять же, вы забудете друг друга, и ты напрасно прервешь его путь в этом мире. — Нет, — Мактавиш, а это имя больше не принадлежало ему, но он все ещё ощущал себя тем человеком, что умер в этом метрополитене. — Я не хочу его забирать. Я хочу остаться с ним. — Это возможно. Но он сойдёт с ума, если ты будешь с ним в том виде, чем являешься сейчас. — Ты знаешь, о ком я говорю? — чувство, похожее на апатию, вдруг стало обволакивать Джона, как облако невысокий холм в предгорье. — Я знаю все о тебе, Джон. У тебя есть возможность проститься. — Что? Как? — Надежда всколыхнула поникшее сознание Соупа. Темный гость выпростал руку из под своего балахона, и Джон ни капли не удивился, увидев голые кости вместо плоти. Жнец протянул руку в его сторону, словно для приглашения, но Соуп не двинулся ему навстречу, стоял, где стоял, и тогда проводник повел кистью перед собой, а потом сделал жест, предлагая Джону обернуться, что тот и сделал. Он находился на высоком каменистом обрыве, позади него, как сгусток тьмы, возвышался жнец. А вот впереди... Капитан, Гас и...Гоуст. Они стояли у самого обрыва, возле естественного барьера, что оберегал от случайного падения. Стояли молча и смотрели на спокойное море. Закат окрасил все небо и воду в теплые оранжевые тона, редкие облака, отражающиеся в недвижной глади, были похожи на росчерки кисти серыми тонами на холсте. Джон оглянулся на жнеца, тот стоял недвижно, лишь игра вспышек под его капюшоном говорила словно: иди. И он пошел, нетвердо, будто по льду. Ему казалось, он шел целую вечность, множество мыслей и образов пронеслось перед его взором. Самая громкая из всех была: я мертв, я мертв, я, черт возьми, мертв. Как это могло случиться, как?... Он остановился резко, когда Гоуст наклонился и достал что-то из своего рюкзака. Это была металлическая урна. Джон с ужасом понял, что это, он застыл, глядя на то, как Саймон открутил крышку, протянул руку и наклонил ёмкость, позволяя содержимому высыпаться и взлететь на ветру. Соуп смотрел, как то, что осталось от его тела, тает в дуновении морского бриза, который уносил прах к воде, чтобы упокоить там. Джон слышал, что его друзья говорят каждый по очереди что-то, но не мог понять, что именно. Слышал звук их голосов, но не понимал ни слова, его затопила тоска, ему стало больно, как никогда раньше. Его отпустили, с ним простились, его, мать вашу, сожгли. Саймон.... Джон видел, как тот вновь наклонился к рюкзаку, бросил туда пустую уже урну, закинул его на плечо и развернулся идти, следом за ним пошли и капитан с Гасом. Соуп стоял на месте, когда они прошли в дюйме от него, он не сводил глаз с напарника, бывшего уже напарника, ему стало ещё больнее, когда он увидел его сухие и пустые глаза. Это что же? Смерть Джона не потрясла его? Развеял прах и забыл? Почему, Сай? А как же все то, что?... Джон не обернулся, чтобы посмотреть им вслед, он опустился на землю, вновь не ощутив ничего, ни твердости земли, ни колкости сухой травы. Сидел и смотрел на море, что приняло его прах и продолжало жить, а он нет. Рядом возникло что-то темное, то жнец приблизился и встал рядом. — Готов, Джон? — Я, — помолчал, ему тяжело было все это, все, что происходило с момента выстрела Макарова. С момента смерти. — Я не простился. Он поднял глаза на жнеца, но тот смотрел перед собой, если это слово применимо к нему было бы. Казалось, темный любуется закатным небом. — Ты думаешь, что твой человек не скорбит по тебе. Соуп не ответил, опустил взгляд и только сейчас обнаружил, что в своем переходном состоянии он сохранил образ того Джона с гражданки: джинсы, кроссовки и футболка, никакой снаряги. — Я не хочу так думать, — сказал наконец. — Я не верю в это. — Правильно, — жнец по-прежнему не смотрел на него своим взглядом-всполохами. — Я дам тебе возможность проститься ещё раз. Но это все, что в моих силах. Помни: время уходит. — Это...— начал было Джон, но на плечо опустилась костистая рука жнеца, и его оглушил звук проливного дождя и то, что он увидел. Саймон сидел прямо на земле - Соуп узнал их базу даже сквозь плотную пелену ливня, положив руки на согнутые колени, cидел с опущенной головой и с зажатой в руке балаклавой, частые дождевые капли заливали его голову, плечи, всего его, по спине стекали целые реки воды. Джон, не чувствуя влаги, стоял перед ним, видел, как иногда вздрагивали плечи друга. И то был не озноб. Саймон оплакивал его. Один, без свидетелей, он дал себе волю проститься с напарником, дать свободу боли, что рвала изнутри. Дождь, он скроет слезы, смоет их, заберёт с собой хоть немного тяжести с души. Соуп растерялся, он впервые видел своего партнёра в таком состоянии, ведь Гоуст кремень, скала, слабость не его тема вовсе. А оказалось, он может горевать, и зря Джон там, на обрыве, думал иначе, думал, Райли плевать на его смерть... — Дотронься до него, Джон, — равнодушный тон жнеца, говорившего его голосом, выдернул из созерцания любимого человека, предающегося горю. — Он услышит тебя. Сможешь сказать ему "прощай". — Смогу сказать только это? — спросил Джон, несознательно понижая тон, будто Гоуст мог его слышать. — Все, что считаешь важным. — Темный стоял под дождем, но небесная влага не касалась его, обтекала, словно боясь прикоснуться. Соуп шагнул к напарнику, партнеру, любимому человеку, тому, кого оставлять не хотел, только обретя. Протянул руку и, чуть помедлив, положил ее на плечо Саймона. Невыносимая тоска и боль пронзила его, как пуля крупного калибра, он даже пошатнулся, но крепче ухватился за плечо друга. Гоуст не чувствовал его, а вот Джон сполна ощутил то, что наполняло его душу, отчего та плакала и выла. Одиночество и отчаяние, страх и боль. Соуп все-таки отдернул руку и, почуяв слабость во всем своем существе, опустился на колени перед Саймоном. Слишком сильны эмоции, слишком больно режут, слишком...слишком. Райли все так же сидел, опустив голову, с ушей и носа, подбородка текла дождевая вода вперемешку со слезами. Он словно растерял всю свою силу и все, что мог, это просто сидеть под дождем и ждать конца. Это тоже увидел Джон, дотронувшись до него: образ его табельного Глока, дуло у виска. — Не смей, Сай, — прошептал он, глядя на мокрую макушку любимого человека. — Не смей об этом думать. — Протянул руку и вновь положил ее на плечо Гоуста. — Живи. Отомсти за меня. За всех. Но живи. Не смей думать об этом. Слышишь меня? Райли глубоко вздохнул, кашлянул, когда со вдохом в горло попала влага, но головы не поднял. — Помнишь, о чем мы говорили, Сай? — Джон чувствовал, что плачет, но знал, что это только образ. — Будем жить всем назло. Даже если прибьют кого-то первым. Я, черт, не так хотел проститься с тобой. Я вообще не хотел с тобой прощаться. И не хочу. Ты даже видеть меня не можешь сейчас. Но должен слышать хоть что-то. Он замолчал, столько хотел сказать, а сейчас все улетучилось, слова рассыпались, как патроны из рук непутевого новобранца. Страшно стало вдруг, прошлое теперь вся его жизнь, будущего нет, потому что вскоре Джон Мактавиш прекратит полностью свое существование. Абсолютно. Не останется ничего. Перерождение? Хорошо, только вот там будет совсем другой человек, который и не узнает никогда о каком-то шотландце, который, умерев, жаждет остаться, любить и оберегать. Но нельзя. — Сай, — он положил и вторую руку на другое плечо напарника, стоял на коленях перед ним, меж его широко расставленными ногами, смотрел на его макушку и пытался собраться, чуя, что разваливается, как переплет дешёвой книжицы под дождем. — Теперь я не стесняюсь сказать это. Я люблю тебя, Саймон. С самой первой встречи. Ты лучшее, что было со мной в этой жизни. Ты береги себя, Сай, пожалуйста. Мне сказали, что я забуду тебя, пусть так. Но я вернусь, обещаю. И если ты будешь здесь, да где угодно, я узнаю тебя. Обещаю. До встречи, Сай. Соуп медленно поднялся с колен, сделал шаг назад, другой. Гоуст продолжал сидеть, не поднимая головы, но плечи его перестали вздрагивать. Джон оглянулся на жнеца, показалось, что жёлтые росчерки молний во мраке под его капюшоном мерцают почти что сочувственно. — Он слышал меня? — Он слышал тебя, Джон. Но как свои собственные мысли. — Он запомнит, что я сказал? Жнец промолчал. Джон вновь взглянул на Райли, тот пошевелился, утер мокрой насквозь балаклавой лицо, Соуп увидел, что вся маскировка вокруг его глаз смылась и стекла по щекам и шее вниз, на серую футболку. Его, Джона, футболку. Саймон надел его вещь. Сил смотреть на убитого горем друга у Джона больше не осталось, он развернулся и шагнул к темному. — Теперь я готов. Пока я не передумал и не решил стать духом или джином, или ещё чем-нибудь, уведи меня отсюда. Жнец поднял руку, но замер, когда оба услышали голос сидящего на земле человека. Соуп обернулся так резко, что будь он жив, точно свернул бы себе шею. Гоуст, не поднимая головы, тихо, сам себе как будто сказал: — До встречи, Джонни. Помни о чем обещал. Джон хотел было вернуться к нему, уже занёс ногу для шага, но предплечье охватили костяные пальцы жнеца, и его объял свет. Тот свет нес облегчение, теплоту, умиротворение и счастье, что наполняло собой все вокруг. Счастья и предвкушения чего-то очень хорошего, неизбежного. Светлого.