Infinitum

      Тонкие пальцы гладят невесомую прозрачную ткань. Сари за сари, Амала перебирает свой гардероб из бесчисленного множества роскошных комплектов. Золотые нити сплетаются в витиеватые цветочные узоры на изумрудной парче. Шелковый шифон переливается всеми оттенками заката. Бархат цвета самой Вселенной, мягкий на ощупь, расшит серебряными созвездиями.       Дюжина собирается по случаю празднования Кали-Пуджи, и Амала должна соответствовать своей позиции в ней.       Она оборачивается через плечо на Амрита, неподвижно стоящего на пороге покоев. Голова его наклонена набок, мягкая улыбка идет в паре с блестящими глазами. Амала прекрасна: он бы гладил часами ее шелковые волосы, не отпускал бы ее сладкие губы, обнимал бы ночи напролет. Но все изменилось. На мужчине багровый шеврони, который был на нем и в ту ночь.       — Дивий дразнит меня, мама! — звенит девичий голосок.       — Это неправда! Она первая начала! — отвечает мальчишеский. — Шанайя все придумала!       Детские голоса вперемешку с глухим топотом проносятся мимо. Амала откладывает сари, которое выбрала для праздника, и качает головой.       — Мог бы поговорить с ними. Я совсем не успеваю собраться, — произносит она устало, расстегивая топ и оставшись в нижнем белье и юбке, сползшей к ногам.       — Ты обещала справиться с ними сама, махарани, — качает головой Амрит, наблюдая, как недовольство ползет по лицу Амалы. Та шумно выдыхает, вымучено улыбаясь. Но Амриту не перечит, ведь и правда обещала.       Тянется к наряду, через плечо поглядывая на Амрита, не поможет ли он с застежкой. Но мужчина остается в дверном проеме, с полуулыбкой наблюдая за Амалой. Ее плечи с выдохом опускаются, и она горбится, прикусив губу.       Амала в последние месяцы все чаще вспоминает то время, когда во взгляде Амрита превалировали любопытство и страсть. Когда каждая встреча заканчивалась жаркими поцелуями или звучащими в унисон стонами. Когда его компании было достаточно, чтобы унять нарастающую сердечную боль или вселенское недовольство после горячих споров в компании других членов дюжины.       Амрит поставил на невысокий столик на балконе кувшин с вином и два бокала. Закатное солнце отражалось в багровом зеркале напитка, ласкало кожу, блестело в волосах. Амрит запустил руку в гладкие волосы Амалы, не сводя глаз с ее прекрасного лица.       Она была обещана ему самой Богиней, и он не смел ей перечить. Ей, Амале, и ее красоте, что забралась в самое сердце и окутала его своими нитями, не отпуская от себя далеко.       Рядом с Амритом девушка чувствовала себя в своей тарелке, несмотря на то, что первые дни в Калькутте полностью отвернули ее от индийской культуры. Она не хотела знать ни о каких культах, ни о каком божестве, мечтала поскорее вернуться в Лондон и отмыться от крови, которая преследовала ее все яростнее с каждой новой уликой раскрываемого преступления.       Амрит показал ей другой мир, другую сторону Калькутты, пусть и не лишенную странностей и опасности, но Дубей с первой их встречи дал Амале понять две вещи: все в этом городе под его контролем и никто не посмеет ее тронуть, ведь тогда Амрит лично разберётся с обидчиком.       Дети за дверью носятся, споря, и это продолжается уже вторую неделю. В них словно злые духи веселились, а Амала не в силах унять это буйство, ровно как и не в силах справиться с кошмарами и постоянной головной болью.       Покончив с сари, она поправляет волосы, безразлично глядя в зеркало, ведь знает, что Амрит смотрит на нее уже не так, как раньше. От этого невыносимо больно, но она сдерживает слезы, выдохнув и опустив глаза на узоры на юбке. Амала знала, что когда-нибудь этот день обязательно настанет, но в глубине души надеялась, что не так скоро. И не тогда, когда их дети решат разгромить всю резиденцию, устраивая бои подушками и вечно споря, кто из них прав.       Амала любит Дивия и Шавайю всем сердцем. Близнецы — воплощение Дубеев и Басу, самых сильных семей дюжины. И самые главные люди в сердце своей матери.       Шавайя вежливая, обходительная, но прямолинейная и уважает в людях честность. Дивий же слишком любознательный для рода Дубеев, совершенно независим от чужого мнения и внешне чертовски похож на мать.       Амала ловит в отражении зеркала взгляд Амрита. Он немногословен, и это так злит и одновременно обижает ее, отчего она вынуждена опустить глаза. В последнее время он слишком холоден к ней, а Амала не в силах читать его мысли, чтобы догадаться о причинах.       Амрит провел рукой по волосам, прикусив губу и не в силах оторвать взгляда от обнаженной девушки. Юбка сари упала к ее ногам, а полупрозрачное нижнее белье едва остановило бы Дубея.       Амала танцевала для него, поглаживая себя, обнимая, лаская, но не подпускала Амрита к себе близко. Она была тем пламенем, что плясало у него в глазах, жгло легкие изнутри, сбивало дыхание. Она была той, к кому было приковано все внимание наследника Дубеев.       — Перестань, махарани, — голос его прозвучал хрипло, и Амрит прочистил горло, поерзав в кресле. Он и не заметил, как сильно сжал подлокотники. — Я не смогу вытерпеть эту пытку до конца. Пусть меня высекут, окунут головой в бочку с кипящей водой, проткнут кинжалом — я все переживу. Но не твои игры.       Усмехнувшись, Амала забралась ему на колени и, надавив ладонями на его руки, наклонилась к уху.       — Терпи, махарадж. Жизнь со мной будет для тебя той еще пыткой. Ты должен быть готов ко всему, — она провела кончиком языка по его шее, на что Амрит лишь усмехнулся.       — Я готов, — бросил он.       В одно мгновение власть перешла в руки Дубея. Он обхватил ее талию, крепко сжал, впился в желанные губы крепким, не терпящим возражений поцелуем. Они были обещаны друг другу: так оно и будет.       Они были обещаны друг другу, но ныне сердце Амалы сжимается каждый раз, когда ушей касается холодный баритон. Ранящий до глубины души — безразличный.       — Мне пора уйти, Амала, — вдруг произносит Амрит, выпрямившись и приближаясь ней. Амала, развернувшись, невольно отступает назад, но мужчина перехватывает ее ладони и прижимает к губам.       — Не оставляй меня, — стон срывается с ее губ. Она ждала чего угодно, очередной дежурной фразы, но не этого. И это ранит сильнее, а отчаяние заполняет вены. Амала смотрит на него широко распахнутыми глазами. — Не оставляй меня одну! — сбрасывает она его руки, чувствуя, как горло сжимает невидимая лиана, острыми шипами царапая.       Все обещания кажутся Амале пустыми словами. Она до последнего надеялась, что воля богини пересилит их разлад, но жестокая реальность хлещет по щекам шквалистым ветром. Слезы рвутся наружу. Она злится на него. На себя. И на судьбу.       — Ты не одна, у тебя есть наши дети, — выдыхает Амрит, и если бы Амала не была охвачена гневом, увидела бы, что и он сожалеет, что и его глаза утонули в глубокой печали. Он не хочет этого, но понимает и принимает лучше нее, мыслит трезвее. Чем дальше — тем хуже.       — Нет, ты не посмеешь, — голос Амалы срывается, рычит. Она хватает мужчину за воротник, тянет на себя, на что Амрит лишь качает головой. Безумие.       Голоса детей становятся ближе, громче, отчего оба невольно оборачиваются на дверь. Сердце колотится, мечется в гневе. Амала больше не в силах себя контролировать и трясет Амрита. Его ладони ложатся на ее дрожащие плечи.       — Я всегда буду рядом, — качает мужчина головой, тяжело выдыхая.       Амала смеется, и истеричные нотки проникают глубоко в сердце Амрита. Но он больше не произносит ни слова, пока она наконец не замолкает, оттолкнув его от себя. Амрит перехватывает ее ладони и, накрыв своими, прижимает к груди, чувствуя, как сходит с ума сердце Амалы.       — Здесь. — шепчет он.       Детские голоса врываются в покои Амалы вихрем. Она открывает глаза и вздрагивает, успевая ухватиться лишь за голубую дымку и голос, звучащий лишь в ее голове. Прохладный ветер уносит с собой образ ее махараджа, вновь забирая Амрита у Амалы.       На нем был багровый шеврони, насквозь пропитанный его собственной кровью. Амала нависла над Амритом, дрожащими руками убирая со лба темные волосы махараджа. Он с трудом открыл глаза, прохрипев ее имя и вымученно улыбнувшись.       — Не бросай меня, махарадж, — Амала сглотнула слезы, с трудом вдохнув порывисто.       — Я всегда буду рядом, — едва слышно ответил Амрит, глядя на Амалу снизу вверх.       Он умер в ту же ночь, не в силах справиться с глубокими ранами и заражением крови.       Амала не могла забыть этот день, и образ махараджа преследовал ее год за годом. Амрит жил в калькуттских песнях, в красных одеяниях, в запахе пряной вишни, в хорошем вине, в танцах в храме Кали.       Но пришло время отпустить.